Чёрные вены

Вы никогда не замечали, насколько наша жизнь наполнена удивительными совпадениями? Мы встречаем нужных людей случайно, улыбаемся им, и вот мы уже в этом чудном круговороте Судьбы и жизни. Они спасают нас, помогают или же просто учат чему-то. Стоит только упасть на них в метро или случайно столкнуться на улице. Такими удивительными совпадениями всегда была наполнена жизнь Антона Шастуна, который той ночью, уже почти утром, сидел у стены какого-то дома, на неизвестной улице. Ему уже не на кого было надеяться, нечего ждать. Только если у моря погоды. И он думал, что умрёт от холода, но на самом деле организм дурачил юноше голову. Просто недостаток еды и сна сказывались на общем состоянии парня. Кресты на запястьях резало словно ножами, потому что действие обезболивающих закончилось, и теперь парень прекрасно ощущал боль своего любимого. Но сделать ничего не мог, как бы ни хотел. Извиниться, поцеловать до крови закусанными губами, в обнимку валяться на скрипучей кровати. Но какая-то часть парня всё равно желала остаться здесь, на рассвете нового дня, наблюдать за просыпающимся городом. Та его часть, которая не могла забыть резких фраз. Та его часть, которая не простила.
К пяти утра, на дорогах прекрасного Санкт-Петербурга начали появляться первые люди и машины. К тому времени Арс уже оставил роковые листы у него дома, а сейчас сидел в собственной вновь пустой квартире и заливал все чувства алкоголем. Потому что, как бы мужчина ни старался убедить себя в правильности принятого решения, правда рвалась наружу. А состояла она в том, что он просто боялся. Антон же продолжал сидеть у здания, стирая ладони в попытках согреться. Так начинался самый душераздирающий период его жизни. Он бы так и остался сидеть у незнакомого дома до потери сознания, если бы неподалёку от юноши не остановился автомобиль, который привлёк его внимание. Водитель буквально вылетел из машины, направляясь к Шастуну. В человеке он узнал Серёжу, который появился буквально из ниоткуда, ровным счётом, как и исчез около месяца назад. Его хвостик стал длиннее, щетина гуще, но глаза прояснились, а лёгкая улыбка тронула губы при виде друга. Уголки рта Шастуна на мгновение дёрнулись вверх, а потом снова поникли, показывая всю печаль в его глазах. Матвиенко, завидев состояние парня, поник. Через секунду перед Антоном появилась рука, за которую тот, не думая, схватился, зашипев от боли в разбитых костяшках. Он с кряхтением поднялся на ноги, сделав пару неустойчивых шагов. В молчании они побрели к машине, заползли в тёплый салон. Серёжа боялся вообще хоть что-то спрашивать. Хотя, синяки под глазами юноши и его болезненная худоба говорили за него. Никто не хотел думать о чём-либо, потому что оба парня пережили эмоциональные американские горки за последнее время. Вместо слов Серёжа протянул Шасту пачку с сигаретами, а тот охотно схватился за никотиновую палочку, соскучившись по горькому дыму, пеленой застилающему глаза. Они молчали ещё какое-то время, пока Антон курил в открытое окошко авто. Дым был его медленной смертью, но при этом спасением. Немного отогревшись, Шастун смог наконец заговорить. Но всё, что он смог произнести, был простой вопрос, на который так сложно было дать однозначный ответ:
— Как ты?
— Я — нормально, удивительно даже. — не медля, ответил Матвиенко, — Сложно было принять то, что у меня считай и нет любви всей жизни. Но я, кажется, справился. Понадобилось десятки литров алкоголя, пару недель, проведённых вдали от всех, но я справился.
— Куда ты пропал? — не без интереса спросил юноша.
— В Воронеж уехал, у Позова жил две недели.
— Он не говорил. — тихо просипел Антон, у которого першило горло, и он уже ожидал температуру в ближайшее время, — Хотя я с ним особо-то и не разговаривал. — добавил он.
Последовал шумный вдох. Серёжа не знал, как начать разговор о том, какими путями Антон оказался в противоположном конце города в пять утра и почему он выглядит, как мертвец.
— Антох... — негромко произнёс Матвиенко.
— Я не знаю, Серый. Мы поругались раз в пятнадцатый за неделю, в пух и прах просто. Я выбежал из дома и долго куда-то шёл. Замёрз, как собака, сигареты кончились, ломало, как наркомана. Хотя, я и есть зависимый. Сейчас крестики режет очень. — ответил на неозвученный вопрос Шастун.
— Из-за чего поцапались? — не отрывая взгляда от дороги, спросил Серёжа.
— Я и не помню уже. Обезболивающие мои нашёл, почти ударил меня, «глупостью» назвал...
— Твои что? — удивлённо воскликнул друг.
— Долгая история.
— А у нас и время есть. Мы в красногвардейском районе, до дома минут тридцать. Хватит?
Антон лишь кротко кивнул.
— Остался один вопрос: к нам домой или к нему?
Шастун задумался на пару минут, размышляя, что сейчас будет лучше. Вскоре в салоне автомобиля раздалось тихое: «К нам». А потом юноша погрузился в долгий рассказ о том, что же произошло за тот месяц, на который пропал Сергей. Тот то и дело, вздыхал, громко орал, какие парни дебилы, и даже иногда ударял руками по рулю. Сам Антон был на своих пределах, потому что вновь вспоминать события вечера и ночи не доставляло никакого удовольствия, желудок сводило болью, а глаза закрывались. Но он всё говорил и говорил, зная, что если он замолчит, то попросту уснёт. В итоге Шаст сбился с темы, начав нести бессвязную чепуху. Что-то про театры, его неизмеримую любовь к Арсу, а ещё про тысячи обид, которые он хранил внутри.
— Антон... — растворился голос Серёжи в бесконечном потоке слов, который уже смахивал на истерику, — Антон! — воскликнул он, когда тот не отреагировал.
Юноша дёрнулся и замолчал. Его глаза налились краской, губы предательски дрожали, а ногти выдавливали полумесяцы на коже ладоней. Шастун уронил лицо в ладони и заплакал. Всхлипы прерывались тихим сипом «я так устал...». Весь вид мальчишки вызывал жалость и желание обнять, стиснуть в крепких объятиях, чтобы и сделал Арсений, забыв про все эти письма с расставаниями. Сжёг бы их, превратив в горстку обугленных бумажек, оставил бы парнишку навсегда рядом. Но Арсения тут не было.
Матвиенко свернул на обочину и остановился.
— Ну тише, тише. — он притянул Антона к себе за плечи, похлопывая по спине, — Всё будет нормально. Приехали уже, пошли домой? Пиво достанем, найдём какой-нибудь дерьмовый матч по телеку. Ну же, тебе нужно отвлечься. У вас всё нормально будет. — успокаивающим голосом тараторил Серёжа, — Вы же родственные души, как никак. — С горечью добавил он.
Антон лишь часто закивал, утирая слёзы тыльной стороной ладони, отчего на щеках оставались кровавые разводы.
— Как девчонка, честное слово... — прошептал Шастун, плюясь с себя за разведённые сопли.
— Все люди могут сломаться. Ты с этой усталостью и худобой на своих пределах. Нервной системе не нравится.
Матвиенко вылез из салона, громко хлопнув дверью, а Антон шмыгнул носом и вышел следом. В полном молчании они брели к подъезду. Лифт снова оказался сломан, поэтому на шестой этаж им пришлось так же идти пешком, отчего кости и всё тело Шаста пульсировало. Дыхание сбилось, перед глазами летали танцующие звёздочки, но юноша продолжал безостановочно идти, доказывая прежде всего самому себе, что не он не угробил своё здоровье.

***
Когда они наконец достигли дверей квартиры, Антон уже был готов упасть прямо на лестничной клетке. Серёжа не спеша открыл дверь, которая с характерным скрипом впустила жильцов внутрь. Их встретила только торжественная тишина. Воздух в помещении застоялся, потому что вот уже недели две здесь никто не был и окна не открывал. Вскоре мужчины впустили воздух в квартиру, Антон влез в любимый свитер, чтобы хоть чуть-чуть согреться, ведь он действительно мёрз везде и всюду, при плюсовой температуре или при минусе. Он стоял у окна в своей комнате, смотрел на серое небо и блёклые краски города. Думал об Арсении, снова и снова восстанавливая его образ в своей голове. Вот он обвивает его худую талию крепкими руками. Вот дышит в губы, шепча ласковые слова. Шастун очень сильно скучал по этим мгновениям. От любви щемило сердце, но ему действительно нужна была передышка. Всего на день, побыть наедине со своими мыслями, хоть немного поспать. Просто сбросить этот камень с души. Но все эти желания стали неосуществимыми, когда из кухни раздался голос Серёжи: «Антох, тут тебе какие-то бумажки Арс оставил». Антон дёрнулся от неожиданности, и в несколько шагов преодолел расстояние до двери, а там и до кухни. Он дрожащими пальцами схватил листы со стола и вернулся к себе. Ему было страшно даже начинать читать, потому что он не знал, чего же ожидать от письма. Поэтому он всячески оттягивал этот момент. Поставил на зарядку телефон, на котором было четыре пропущенных, и все от Позова. А Арс так и не позвонил. Знал бы Антон, что тот разбил телефон. Потом Шастун посидел на подоконнике, выкуривая сигареты из новой пачки, которую нашёл в ящике стола. Любопытство грызло, но страх был в разы сильнее.
Пальцы аккуратно взяли лист только спустя полчаса. Он изредка вздрагивал, пробегаясь пальцами по шершавой и неровной из-за розовых следов бумаге. Боязнь мешалась с усталостью. Глаза зацепились за собственное имя в углу листа.

«Тоша.»
Это тёплое «Тоша» заставляло сердце Шастуна из раза в раз делать кувырок. Его глаза забегали по строчкам, сбиваясь и возвращаясь к началу. Дыхание участилось, когда он, после четвёртого прочтения, начал понимать суть. Он прикрыл рот худой ладонью, которая всё ещё была в крови.

«Я тебя люблю очень сильно, ты знаешь, но я больше не могу так жить. ...»

Сердце разбилось с треском, с таким противным и мерзким треском, который, казалось, можно было даже услышать. Просто упало к ногам юноши, на которых тот едва держался. Ему нужен был сон и человек рядом. Один-единственный человек, который его только что бросил.

«...Не могу смотреть, как ты вянешь рядом со мной. Я, как камень, привязанный к твоей тонкой прекрасной шее. ...»

Больше всего Антон сейчас мечтал о воздухе. И чтобы его сердцебиение вернулось в норму, потому что он чувствовал, что гибнет. Просто летит вниз падшим ангелом, у которого оторвали крылья.

«...Душу тебя любовью. ...»

Написанные чёрной ручкой слова, с причудливыми завитушками, они били по внутренностям. Он захлёбывался в горечи, в отчаянии, в беспомощности. Потому что его только что бросил человек, которому он так безоговорочно доверил своё сердце, душу, всего тебя. Он просто оставил его, уверяя, что так лучше. Но у Антона в голове падали звёзды, рушились города, пока он вновь и вновь пробегал глазами по режущим строчкам.

...Может, расстанемся? Потому что я устал, и ты тоже, я знаю.

Прости.»

Прости. Тихое, безмолвное, в самом углу третьего листа. Боль, страх и чуждая грубость были вложены в ставший с течением мыслей кривым почерк. Были видны розоватые разводы крови со слезами. Но Антон не смог поверить в искренность этих чувств. Потому что его только что бросили. Последний человек, который заставлял его жить, улыбаться, спать, бросил его. Антон, не в силах стоять на ногах, присел на диван, аккуратно, бережно положив рядом листы. Их не хотелось рвать, сжигать и выбрасывать. Только сохранить как напоминание о последнем «Люблю». В его светлой голове разом взвились птицами миллионы вопросов. Он впал в ступор, просто пялясь в одну точку на стене. Оперевшись локтями об острые колени, парень пытался осознать всё, что произошло за минут, как ему казалось, пять. Но прошло больше получаса. Он уже мог в уме воспроизвести все три листа текста, они были зачитаны до дыр. Юноша сидел, дрожа всем телом, но не знал, что ему теперь делать. Ведь так сложно быть брошенным, нелюбимым больше. Так сложно разучиться теперь самому любить. Потому что Шастун уверен, что Арсений больше не вернётся. И в голове только один теперь уже вопрос, на который, сколько не ищи, ответа не найдёшь: а что дальше?
Дверь в комнату приоткрылась, и внутрь тихо, как мышка, вплыл Матвиенко, с беспокойством поглядывая на друга. Антон смотрел в окно напротив дивана отсутствующим взглядом. Он ровно дышал, не дрожал больше, как лист на ветру. Но что-то в нём безвозвратно разбилось, и это было, отнюдь, не сердце. Кое-что ценное. Умение доверять. И в глазах теперь стоял непроглядный туман, хотя раньше там можно было увидеть только космос.
— Тох... — негромко начал Серёжа, — Ты пропал больше часа назад. Тишина такая, словно ты умер.
— Я и умер, — холодным, бесчувственным тоном ответил парень.
Потому что намного проще было прятаться за стеной из безразличия, чем тонуть в солёных водах эмоций и слёз.
— Антон, что он написал?
Юноша не хотел вспоминать режущие горло до боли строки. Он так мечтал отмотать время назад, проснуться в объятиях Арса, который сопел ему в ухо. А ещё лучше — вообще без него. Никогда ведь не хочется чувствовать боли, верно? Вернуться в те далёкие дни, когда ни вечно черневших вен, ни снов не было, просто забыть, как страшный сон. Но реальность окружала его, и если она губит, то не остаётся ничего, кроме как смириться, построить стенку, защищающую сердце. Но эта стена могла быть только из тонкого прозрачного стекла, которое так легко разрушить, пораниться им. И она рушилась в данную секунду вновь и вновь. Но Антон отстроит её снова, постепенно забывая о предыдущем крушении.
— Он... Кажется, меня бросил. — выдавил Шастун, сжимаясь от произнесённых слов.
— Что? — удивлённо переспросил Серёжа.
— Там было много чепухи про любовь и страх, но вывод один — он меня бросил. Растоптал и бросил, как ненужную игрушку.
— Блять... — прошептал Матвиенко и скрылся.
Через минуту послышались его крики на голосовую почту Попова. Антон же, не в силах больше терпеть усталость, прилёг на незастеленный диван, съёживаясь, чтобы стало теплее. Он прикрыл глаза всего на секунду, но моментально вырубился, изнеможенный и убитый. А в голове белыми буквами на чёрном фоне виделась только одна фраза, которая заменила сны:
Прости.

***
Следующие несколько дней Антон провёл дома, взяв больничный до наступления скорого отпуска, чтобы только не сталкиваться с Арсением. Просто не хотелось куда-то выходить. Больше ни слёз не было, ни истерик, а только какая-то всепоглощающая пустота на душе. Он бесцельно бродил по квартире, перехватывая иногда еду на кухне, курил с десяток сигарет в день и много спал. Во сне юноша как-то забывался, терял связь с реальностью, которая была лишь чуть лучше кошмара. Но обезболивающие пить он перестал, отчего жжение крестиков на руках стало довольно ощутимым. Но Арсений ему, конечно же, не звонил. Серёжа какое-то время пытался растормошить парня, но в итоге оставил тщетные попытки. Антон ни с кем не разговаривал. Ему просто нужно было побыть наедине с самим собой. Он прочитал очень много книг, которые отрыл у Серёжи на верхней полке шкафа. Даже пытался что-то готовить, пока в один из дней Матвиенко дома не было. Получилось очень даже сносно, по правде говоря. Какой-то простой бисквит, но это уже было прогрессом. Антон даже выдавил подобие улыбки, когда Серёжа расхваливал его творение. Но внутри он всё так же был пуст. Первое мая Шастун встретил с гитарой в руках, которую как-то принёс Матвиенко, вместе с теми вещами, что остались у Арса. Только кота Попов так и не вернул. Но по поводу животного юноша не беспокоился. Арсений, он знал, любил котёнка, если мужчина вообще умел любить, и будет о нём заботиться. Антон начал очень много сочинять музыку, стихи, став тем самым подобием депрессивного поэта, слагающего рифмы про неразделённую любовь. Есенин нашего времени. Он просто старался делать что угодно, только бы избегать полного сожаления взгляда Серёжи и любого общения. Ему нужно было время, которое все старались ему дать. Несколько дней в окружении лишь шипящей тишины. И это, как ни странно, помогло. Антон отпустил ситуацию, пуская жизнь на самотёк, будучи ярым фаталистом. Если суждено — случится, что бы ни происходило. Он никогда не оставлял без надежды их с Арсением чувства, хотя сейчас в них верить было глупо. Он просто всегда давал процент вероятности на их счастье. Потому что ни с кем другим счастлив он быть не мог.

***
После недели, проведённой наедине со своими тараканами, Антон начал приходить в себя. Перекидываться парой фраз с Матвиенко по утрам, позвонил Позову, который заявление о расставании воспринял очень неспокойно. Его взгляд немного прояснился, но на душе было так же херово. Пусто, холодно и грустно. Все думали, что парень пробудет в состоянии планктона ещё какое-то время, но Антон удивил всех, когда в пятницу, ближе к вечеру, с гитарой за пазухой отправился в кафе, в котором раньше был официантом. Добровольский встретил его с шоком на лице, а потом тепло улыбнулся, радуясь возвращению любимого работника. Он действительно скучал по его неуклюжести и хорошей музыке, создаваемой юношей. Шастун, планирующий уехать в Воронеж в среду, сразу сказал об этом работодателю. Какое-то время зрителям придётся побыть без песен парня по пятницам.
— А ещё у меня несколько новых композиций.
— Композиции у него! — передразнил его Паша, — В любом случае, я рад, что ты пришёл в себя. Серёга заходил, говорил о причинах твоего... Отсутствия. Надеюсь, поездка домой пойдёт тебе на пользу.
— Ехать-то не к кому. — грустно сказал Антон, — Но смена обстановки не помешает.
— Антох, можно задам вопрос? — с неуверенностью произнёс Добровольский.
Шастун сделал глубокий вдох и кивнул. Будь что будет, как говорится.
— Что ты думаешь обо всём, что между вами?
— Между нами больше ничего, Паш. Просто он так решил за нас двоих. Я люблю его, конечно, но понимаю, с какой-то стороны. Просто это было тяжело. Но Судьба не даёт вторых шансов. Я не верю в такое чудо, — хмыкнул Антон.
Паша лишь кротко кивнул в ответ и перевёл тему. Немного позже, когда он собирался идти работать дальше, он тихо проговорил:
— Только Судьба даёт вторые шансы.
И Антон фразу услышал. Но верить во что-то подобное для него уже было невозможным.

***
К восьми в кафе набралось уже человек двадцать, поэтому Антон решил не оттягивать выступление. Сначала он сыграл несколько старых своих песен, пока народ ещё подбегал, но потом перешёл к тем, что были сочинены за прошедшую неделю. И они поистине были хороши, парень долго работал над мелодией и текстом. Каждая из них встречалась овациями и заканчивалась ими. Улыбка не слезала с осунувшегося, бледного лица Шастуна в тот вечер. Когда шоу подходило к концу, он долго думал, исполнить ли ту песню, которую он сочинил для Арсения. Исповедь, обращение. И решил, что, если ему удастся не заплакать на её исполнении, это станет его личным триумфом. Он наклонился к микрофону и произнёс немного дрожащим от волнения голосом:
— Последняя песня на сегодня очень много значит для меня. Она посвящена человеку, моему самому любимому человеку, с которым мы недавно разошлись, — он опустил взгляд, но краем глаза заметил, как в затемнённом углу зала дёрнулась вверх чья-то голова.
Он взглянул на посетителя. На секунду ему показалось, что это был Арсений. Но юноша решил, что его дурачит воспалённый и до безумия скучающий по Попову мозг, поэтому отбросил мысли подальше. Аккорды разнеслись по залу, раздались редкие хлопки. Юноша запел, прикрыв глаза. Ему всегда доставляло наслаждение чувствовать музыку повсюду. А теперь ещё и дарить её другим.

«Небо полосами делят километры электрических проводов
На части большие и мелкие, не ослабляя проволочных оков
Несутся деля огненно-рыжее небо напополам.
Как слова твои, трогая множество старых неза́живших ран.
Густая и серая металлическая тяжесть небес.
Кажется мне порой, что в них явно вселился бес.
Оставляя его таким одиноким, таким пустым,
И думаешь, как бы не стать теперь самому таким.
Проливая слёзы, как дождь по моим щекам
Мне сейчас так не хватает твоего родного плеча,
В которое я бы уткнулся, если бы мог,
А приходится только застыть, глядя в не менее пустой потолок.
Ты скажи мне зачем, в эти жуткие времена,
Когда я буквально доставал свой разум с морского дна,
Ты зачем-то вот взял и так скоро покинул меня,
Не жалея, как звезды, в наступлении нового дня.
Теперь, просыпаясь от жутких кошмаров ночных
Один, когда крик мой ещё далеко не стих,
Может он не снаружи, но точно скребёт в душе,
Словно ветер бушующий водит рукой по воде.
Ты так просто, без смысла, так бессердечно ушёл.
Я думал, если умрёшь, то я точно с ума б сошёл,
Только теперь я тебя умоляю, ты только вернись,
Пока я дрожу от кошмаров, как в урагане лист.»

Он закончил и, поклонившись, ушёл со сцены. Люди начали расходиться, как и Антон, который, немного повеселевший, но всё с той же серостью на душе, пошёл домой. Эту пустоту теперь ничем не заполнишь, грусть из глаз не уберёшь, как ни старайся. В зале остался сидеть один одинокий силуэт мужчины в лёгкой джинсовке. Под его глазами чернели синяки, а кожа была очень бледной. Он не спал последнюю неделю и много пил. Пятница стала первым днём, когда он, наконец, остался полностью трезвым. Арсений уже давно понял, что совершил ошибку. Потому что без Антона он сам загибался всё стремительнее. Спать вовсе перестал, а приступы участились вдвое. Теперь мешал ещё и гипс, потому что в ту злополучную ночь пару пальцев он всё-таки сломал. Кресты болели, как и руки.
— Зачем ты бросил его, Арс? — донеслось из другого конца зала.
Добровольский в синем костюме, с руками в карманах, двигался в сторону Попова.
— Ему лучше без меня, — произнёс Арс по слогам и окинул хозяина кафе взглядом, а потом поморщился от неприятного укора в его глазах.
— Нет, не лучше. Ты — такой придурок, если так считаешь. Он любит тебя очень сильно. Просто Антон принял то, что ты его предал. И если ты захочешь его вернуть, это будет ой как непросто. Ты же скучаешь по нему, гибнешь сам. Зачем ты развёл эту драму? — злобно произнёс Паша.
— Потому что так я не смогу ему навредить. — продолжал твердить свои истины Арсений.
— Ну ты и мудак, — Паша собрался уходить, считая разговор бесполезным, но обернулся, — Он уезжает в Воронеж.
— Что? — с непониманием переспросил Арс.
— А вот и то. Если ты не прекратишь всё это, то потеряешь его, только уже навсегда, — Добровольский поджал губы, — Мы закрываемся, — он указал в сторону двери.
Арс вышел на тёплую улицу, но душу покрывал лёд. Прекрасно понимал, какой же он мудак. Конечно, придурок. Любишь же это длинноногое светловолосое чудо. До безумия любишь. Но зачем-то его бросил. Вот и гниёшь теперь в одиночестве со своей любовью. Всё ещё уверен, что прав? Уже давно нет, Арсений. В тот же день пожалел. Но единственная вещь, которая может помочь — это время. Оно, может и не лечит, но притупляет боль, заставляет людей забывать. Обоим просто нужно немного времени и очень много одиночества. Ведь Судьба, конечно, бывает сукой, но, к счастью, только изредка бывает ей.