Журавли с оторванными крыльями

Первая холодная капля разбивается об обнаженную шугину спину. Он вздрагивает едва заметно, вскидывая испуганные глаза на Момо, что, сжав пальцы в кулаки, был вынужден смотреть на своего старшего брата, который вот-вот получит свое наказание. Кисэн кучкой стояли обособленно от шлюх якудза, смотревших на Шугу свысока, с ядом, сочащимся из растянутых в улыбке губ и острого взгляда, что бродил по его телу и останавливался на глазах. Рюк хрустел галькой позади него — Шуга не мог повернуться и посмотреть. Он не хотел показывать, что боится, но колени предательски тряслись.

— Мне надоело с тобой бороться, — рычит Рюк, и Шуга слышит, как воздух рассекает тонкая палка, что должна встретиться с его обнаженной кожей. — Целый месяц бесконечных наказаний и криков, но ты не желаешь меня слышать, — Рюк брезгливо оглядывает шугину спину, что покрыта совсем недавними синяками. Этот омега никогда не успокоится, даже если Рюк изобьет его до полусмерти. Не прогнется. Не сдастся. — Я спрошу тебя в последний раз — ты подчинишься мне?

— Пошел ты, — хрипло выплевывает Шуга, сжимая пальцы в кулаки.

Первый удар прямо по лопаткам оглушает. Старые, еще не затянувшиеся болевые точки вмиг отзываются, пульсируя нестерпимой болью. У Шуги брызгают слезы, которые он прячет, уткнувшись лбом в доску, и сжимает нижнюю губу до крови. Он не вскрикнет. Не покажет, насколько ему больно. Поцарапает кожу о неровные доски, впиваясь ногтями в ладони до полулунных отметок, но не раскроет рот. Не позволит Рюку узнать, как же, сука, больно.

А Рюк замахивается вновь. И вновь, и вновь, и вновь.

Шуга (не) хотел опаздывать специально — просто так получалось, что он, подгоняя остальных сонных кисэн, пока те собирались и причесывали непослушные вихри, переступал порог классной комнаты самым последним, когда последняя песчинка в песочных часах падала на дно. Рюк гадко ухмылялся, провожая цепким взглядом кисэн, что гордо вздернул подбородок, присаживаясь на свое место.

Ему становиться такой же подстилкой, как шлюхи якудза, мерзко. Он лучше умрет, чем будет как они — лизать задницу за возможность существовать в комфорте и безопасности. Шуга стискивал зубы, кидая полный презрения взгляд на скалящихся омег. Он единственный, кто до сих пор игнорировал установленный дресс-код, отказавшись носить предоставленные золотые тряпки. Рюк сделал предупреждение раз, два, на третий он впервые заставил Шугу понести наказание.

Это было больно и стыдно — получать удары под смех окруживших его шлюх. Кисэн едва сдерживали слезы, наблюдая, как их старший брат страдает. Парадокс, но кисэн Шуга строго-настрого запретил надевать вещи, что они привезли с собой. Полуобнаженное тело лучше избитого. Шуга искренне переживал, чтобы его младшие не попали под гневную руку, забирая все внимание Рюка на себя. В тот день он получил пятьдесят ударов за непослушание, а в ту ночь — бессонницу и обжигающие кислотой ненависти слезы. Он плакал, чтобы никто не слышал, прокусывая ребро ладони.

А после он опаздывал из принципа. У Рюка пар валил из ноздрей, когда Шуга в очередной раз переступал порог, наплевав, что урок давным-давно начался. Непокорный омега, что строил из себя героя, был обречен на долгую и мучительную смерть. И Рюк лично ему желал устроить ад на земле. Только удары на него перестали действовать совсем — он не вскрикивал, не дергался, даже судорожных вздохов не делал. Ни хлыст, с которым пришлось действовать очень аккуратно и не в полную силу, чтобы не оставить следов, ни палка не заставили его сломаться. У Рюка сдавали нервы, а на Шуге оставалось все меньше свободного от синяков места.

— До чего ты хочешь довести меня, кисэн? — зарычал Рюк, вжимая за грудки Шугу в стену. У того в глазах ярость обжигала похлеще пощечины. Избитый, опозоренный, но не сломленный. — Ты тупой или просто издеваешься? Плюешь на правила, значит? Плюешь на якудза? — у Рюка глаза загораются. — Ты хочешь сдохнуть в этом месте?

— Я не стану таким, как вы, — шипит в ответ Шуга. — Вы мне противны. Ты мне противен.

Шугу трясло только от одной мысли, что ему придется подчиниться. Он понимал, что не может противостоять вечность, не сможет держать оборону, спасаясь от гнева свыше. Но тот одинокий гордый волк, что сидел в его груди, не позволял опустить голову и сдаться. Не без боя. Шуга толкает Рюка в грудь — тот пятится. Его искаженное гримасой злости лицо смягчается на мгновение, и Шуге кажется, что человек, живущий в Рюке, очнулся от вечного сна. Под слоем пудры и помады, под шелковыми вещами и драгоценными украшениями, живет кто-то другой. В его глазах блеснуло… понимание?

— Тогда ты умрешь здесь, Шуга, — сказал Рюк тихо, чтобы услышал только он. — Перестань сопротивляться, если тебе дорога твоя жизнь. Они не станут с тобой возиться. Изнасилуют и выкинут гнить на помойку. Я знаю, о чем говорю. Здесь были такие, как ты, — его голос наполняется болью, что сквозит через года, из далекого прошлого, но Шуга прижимается спиной к стене, не обращая внимания на тупую ноющую боль, и неотрывно смотрит на сгорбившуюся фигуру, что уходит, ссутулив острые плечи.

А на следующий день Шуга опаздывает вновь. Ему не нужны лекции о том, как правильно кричать имя своего господина и двигать задницей на члене — блевать хочется. Он — кисэн, а не шлюха, что должна раздвигать ноги по первому щелчку пальцев этих животных. И он говорит это вслух, заставляя Рюка смеяться подобно гиене до хрипоты. А после — удары. Вновь, и вновь, и вновь.

Момо умолял его перестать. Он слышал, как Шуга тихо вздыхал, вновь поворачиваясь на живот, потому что на спине лежать уже невозможно. Новые кровати им так никто и не дал, хотя Шуга долго грызся с Рюком, но получил лишь ухмылку и холодный пол вместо постели. Шуга, заворочавшись, вновь замер, пытаясь заснуть. Момо пошарил вслепую по постели, нащупав его прохладную ладонь, и крепко сжал длинные пальцы своей теплой рукой. Он раскрыл глаза, встречаясь с глубоким взглядом алкогольных глаз.

— Хен, — тихо зовет Момо, на что Шуга мычит. — Когда ты перестанешь нарываться на проблемы? Неужели тебе нравится та боль, что он тебе причиняет?

Шуга молча разглядывал лицо своего младшего брата, сжимая в ладони его маленькие короткие пальчики. Момо не осуждает, Шуга чувствует это, он волнуется и переживает о своем брате. Момо — ангел. Его детские невинные глаза подсвечены изнутри мириадами звезд. Блондинистые кудрявые волосы растрепались по подушке. Шуга поднял ладонь, проведя по ним пальцами, пропуская их сквозь — ему было приятно лежать с Момо вот так, долгими бессонными ночами разглядывая его детские щечки и длинные ресницы, отбрасывающие тень на скулы.

— Я не могу иначе, — прошептал, наконец, Шуга, когда младший ответа уже и не ждал. — Я не могу позволить им сломать себя и не могу позволить обидеть вас. Спи, Момо.

Шуга вновь закрыл глаза, пытаясь заснуть. Момо ангел, но внутри него живут бесы. Шуга знает, что происходит с этим мальчиком, когда двери изнутри закрываются, и он надевает маску кисэн. Иногда ему казалось, что у Момо раздвоение, и он сам об этом не знает. В отличие от Шуги, что объявил войну Рюку и его законам, Момо их принял. Его идеальное отточенное тело сверкало, затмевая шлюх якудза, и Шуга не раз ловил на младших завистливые ненавидящие взгляды, желая вырвать смотревшим чертовы порочные глаза. Момо учился быстро и стремительно, желая быть лучшим, и Шуга не смел его осуждать.

— Меня зовут Чимин, — тихо говорит младший, и Шуга раскрывает глаза. — По-настоящему.

Шуга не отвечает, но почему-то хочется назвать его ласковым «Чимин» и вновь погладить по нежным волосам. На самом деле он так чертовски устал. Он не знает, сколько еще продержит оборону — всю жизнь или день, и когда прорвет дамбу. Но рвет сейчас, когда Чимин смотрит нежно и с нескрываемым страхом за старшего. Шуга приподнимается, наклоняясь над лицом мальчика. Тот смотрит в алкогольные глаза, не сводя взгляда. Они подаются друг другу навстречу одновременно, и их губы соприкасаются.

Шуга раньше никогда не знал, как это — целоваться не потому, что ты должен, а потому, что хочешь. Губы Чимина теплые, сладкие, губы Шуги — прокусанные, металлические. Они не сплетаются языками, не размыкают губ — невинное касание, которое нужно обоим. У Шуги никогда не было человека, который бы заботился о нем по-настоящему после смерти папы. Напряжение, что склизким комком теплилось в груди, наконец, рассосалось. И у него словно снова появились силы бороться дальше.

Сорок пять, сорок шесть…

Шуга просто терпит, когда это закончится. Он не чувствует спину и затекших рук, не слышит, как Момо кричит Рюку и вырывается из цепкой хватки — уши заложило. Дождь барабанит по его спине, смываются красные капельки, выступившие из-под рассеченной кожи, что скатывались вниз алыми струйками. Рюку надоело терпеть этого несносного омегу.

Пятьдесят. Палка падает в лужу с тихим стуком под улюлюканье шлюх. Рюк кивает двум бетам, приказывая отвязать израненное тело. Шуга плохо соображает. Дождь пеленой отгораживает его от кисэн, а потом и вовсе пропадает под навесом. Он понимает, что его несут в противоположную от общей спальни сторону. Бета укладывает его на прохладный футон, и из-за его спины появляется Рюк, сжимающий пальцы в кулаки.

— Ты вынудил меня это сделать, Шуга.

Когда Шуга просыпается, дождь по-прежнему колотит по крыше дома. Яростный ветер сдирает с деревьев начинающие желтеть листья, унося их далеко за границу зрения или толкая по грязной каменной кладке. У Шуги в комнате темно. Он тихо стонет, переворачиваясь на бок, и тело отзывается болью. Ему бы полежать так час или вечность, но дверь распахивается, ударяясь о стену, и темнота тонет в тусклом свете.

Намджун не реагирует, когда дверь захлопывается за омегой. Он не поднял головы, не выпрямил плечи, даже не дернулся — только втянул ноздрями воздух, что начал пропитываться чужим запахом. У него последние полтора месяца голова забита только планами будущей войны, которая непременно начнется — город всколыхнулся страхом из-за растерзанных тел, найденных на мостовой. Король усилил охрану, что теперь ошивается на каждом закоулке, выискивая шпионов якудза. Ожидаемо и проблематично. Чтобы много получить, нужно много затратить, и Намджун не знает, смогут ли они рискнуть. Потратить много человеческих ресурсов, чтобы после не осталось основных сил на войну?

Альфа со злостью скидывает со стола нарисованные карты, деревянные фигурки и прописанные планы. Он утробно зарычал, вплетая длинные пальцы в свои пепельные волосы. Его напряжение с каждым днем растет в геометрической прогрессии — бесконечный стресс и тысяча перечеркнутых стратегий. Он начал задумываться, а не поспешили ли они, чтобы объявить о своих намерениях? А теперь Рюк, что раньше только перешептывался о «неуправляемом дикаре», заявился к нему вчера, едва не бившись в истерике. Снова его довел этот неуправляемый омега, словно Намджуну и без него мало проблем.

— Ты думаешь, что имеешь право ослушиваться приказов моего человека? Моих приказов? — хрипло спрашивает Намджун.

Шуга дергается, прижимаясь спиной к двери. Его сознание обжигает голос, который он пытался из себя вытравить, выжечь, изгнать — он снова здесь, рядом, ядом затекает в уши и расплывается по венам-капиллярам, перекрывая доступ к кислороду. Альфа поднимается со стула, что со скрипом отодвигается по полу. Он огромный в тусклом свете серого неба.

— За кого ты принимаешь нас, шлюха? — у Намджуна ярость клокочет в горле. Он бы голыми руками разорвал эту проблему. — Почему ты решил, что я стану с тобой возиться? С чего ты взял, что у меня есть хоть одна причина, чтобы не убивать тебя? — он сжал пальцы в кулаки до хруста.

Намджун медленно повернулся, встречаясь глазами с диким взглядом кисэн. Он обвел взглядом осунувшееся лицо и ввалившиеся глаза, хрупкие плечи, на которых остались россыпи синяков от наказаний, кимоно, что повисло на его локтях, обнажая израненное тело и распахнутые алые губы. Его прошивает током. Намджун ухмыляется диким зверем и подходит ближе, ступая аккуратно, точно увидевший добычу тигр. С каждым его шагом Шуга вжимается сильнее в прохладное дерево, хватаясь сбитыми пальцами за ручку. Он жмурится, когда альфа нависает над ним, ударяя раскаленным хмельным дыханием по губам.

— Вот, значит, как ты выглядишь, моя новая головная боль, — ухмыляется он, проведя пальцами по шугиной груди, цепляя ногтями бусинки темных сосков. Он сомкнул пальцы на бледной шее, рывком отрывая его от двери. — Думаешь, если я тебя выебал однажды, то ты имеешь для меня значение? — откровенно смеется альфа, волоча за собой омегу к столу.

Он кидает его, отчего Шуга ударяется копчиком о край стола, едва сдерживая слезы. В Намджуне клокочет ярость, которая его разъест изнутри, если он не выплеснет ее. Шуга шарит рукой по столу, надеясь наткнуться хоть на один острый предмет, и почти кричит в голос, когда пальцы смыкаются на лезвии ножа. Альфа вскидывает руку и замирает, смотря, как по ладони вниз начинает стекать багровая струя крови. Шуга сжимает в руке лезвие, диким взглядом прожигая спокойное лицо альфы.

— Ты, сука, смерти хочешь, — смеется он, рассматривая истекающий кровью порез.

Шуга кричит, кидаясь на альфу, сжимая в руке лезвие, но Намджун выбивает острие из его руки и бьет кулаком в грудь. Кисэн упал на пол с глухим стуком, беспорядочно ловя губами недостающий воздух. Намджун подходит к нему медленно, словно дает время отползти подальше, но Шуга не двигается, и альфа хватает его за волосы, поднимая на ноги. Намджун кинул его на стол и навис сверху, прижимая к тонкой бледной шее кинжал, выхваченный из скрытых ножен.

Омега замер. В его глазах застыли слезы. Намджун сжимает его окровавленной рукой, позволяя своей крови капать на его острое тело. Безумная дикая сука, которую нужно убить. Намджуну хочется его разорвать своими зубами и сожрать горячую плоть. Он плотоядно улыбается, надавливает острием ножа на кожу, и та расходится, омывая кинжал блядской кровью.

— Если ты хочешь сдохнуть прямо сейчас, — шепчет змеей альфа, безумно вглядываясь в стеклянные глаза, — то открой свой грязный ротик и дай мне об этом знать. Но если ты этого не сделаешь — ты его навсегда закроешь и будешь подставлять свою задницу. Я буду тебя трахать, трахать и трахать, пока ты не сдохнешь, шлюха, — он наклонился, прижимаясь губами к холодному уху.

Шуга задрожал. Горячая мерзкая слеза скатилась с уголка глаза, потонув в персиковых волосах. Якудза — животные. Убийцы. Ненормальные мрази, которых Шуге хочется убить голыми руками. Но он лежит под этим альфой с приставленным к горлу лезвием, и если только дернется — его убьют. Его рождение было зря. Его жизнь была зря. Он не сослужил должной службы своей стране, своему государству — прожил зачем-то семнадцать бесполезных лет и умер. «Умирая, вы должны приносить пользу своему королю». А потому Шуга молчит, роняя слезы от боли.

Намджун оскалился, обветренными губами проведя дорожку от уха до сухих распахнутых губ. Он слизал соленые слезы, останавливаясь на кромке сладких губ, которые хочется растерзать. Шугу хочется растерзать. Член болезненно пульсирует, желая оказаться в жаркой тесноте, которую он не может забыть. Не может забыть серебряного тела в свете бледной луны и сорванного голоса, что так жалобно просил еще.

— Я так и думал, — ухмыляется альфа, а после вонзает кинжал в шугино плечо, с силой впечатывая острие в гладкое дерево своего стола.

Нечеловеческий крик обжигает перепонку, разливая внутри намджунового пожара бензин. Он рычит, сдирая с хрупкого тела остатки кимоно, и с жадностью подхватывает худые ноги, закидывая их на свои плечи. Шуга кричит и плачет, сжимая пальцами рукоятку ножа, но Намджун стискивает пальцы на его горле, перепачкав в своей крови, и рычит «только попробуй, сука».

Намджун не растягивает его — не заслужил. Он плюет на ладонь, размазывая скудную слюну по возбужденному органу, и плюет на чужую боль. Пусть хоть умрет здесь, альфа получит свое. Головка проскальзывает в горячее нутро, заставляя Шугу заплакать, стискивая зубы до скрипа. Намджун резко двигает бедрами, почти на сухую врываясь в неподготовленное тело. Шуга кричит, а альфа упивается его телом, его узостью, его жаром, что сжимает его член изнутри.

Альфа рычит, склоняясь над беспомощным телом, и вгрызается животным поцелуем в бедные губы. Шуга плачет, упираясь лишь одной ладонью в его грудь. Острая боль сковала тело. Кинжал, воткнутый в его плоть, обездвиживает, оглушает болью, что пронзает острыми иглами каждое нервное окончание. Намджун начал двигаться грубо, рвано, быстро, втрахивая непокорную омегу в поверхность стола. Шугин крик тонет в поцелуе, который Намджун жадно проглатывает, задыхаясь чужой болью и ненавистью.

Стол скрипит, ударяясь о стену. Подставка с пергаментом падает на пол, и его содержимое рассыпается. Оба задыхаются в своей ненависти, что затмевает разум поволокой. Намджун трахает его все быстрее, ощущая, как теплая липкая кровь пачкает его член. Шуга жалобно стонет от боли, срывает голос и желает умереть. Желает прямо сейчас этим кинжалом вскрыть собственные вены или вонзить его в горло своего мучителя. Альфа впивается ногтями в его бледные истерзанные бедра, оставляя фиолетовые синяки, на груди — больные засосы, пачкает кисэн в своей грязи и топит, топит, топит.

Шуга чувствует только боль. Его тело — сплошная концентрация боли. Он смотрит в потолок размытым от слез взглядом. Единственное, на что ему хватает сил — дать слабую пощечину, только сильнее распаляя альфу, заставляя его вдалбливаться в свое тело и рычать диким зверем. Намджун сжимает в ладони рукоятку кинжала, прокручивая его внутри, и Шуга вновь кричит, омывая собственные щеки слезами.

В полубессознательном состоянии он чувствует, как нутро заполняется теплым семенем, что перемешивается с его кровью, кинжал выскальзывает из его плеча, а сильные руки прижимают его к себе, отрывая от стола, впитавшего его кровь.

Легкий ветер треплет огненные волосы. Тэхен присел на лавочку перед искусственным озером, в котором плавали утки, иногда покрякивая. Он поломал булку на несколько кусков, поочередно бросая их в воду, наблюдая, как утки хватают их клювом. Минджэ сел рядом, сжимая в руке корзинку с полевыми цветами, что преподнес в качестве подарка и извинения за столь долгую задержку. Тэхен и не обижался — кто он такой, чтобы таить в себе обиду на наследника престола и будущего короля? Он — пыль, что сотрут одним движением руки. Минджэ коснулся его руки, отрывая задумчиво-отстраненный взгляд кисэн от уток.

— Ви? — тихо позвал молодой альфа, улыбаясь уголком губ. — Ты чем-то обеспокоен. Скажи мне, я обидел тебя чем-то?

— Нет, ваше вы-

— Я просил тебя так не называть меня, — мягко поправляет его наследник.

— Простите, Минджэ, — извиняется Тэхен, сжимая в пальцах оставшийся кусок булочки. — Просто… что-то совсем нет настроения, — оправдывается он, упираясь взглядом в свои колени.

На самом деле, он скучает. Безумно скучает по Чимину, по его звонкому голосу и по глупым шуткам. В доме журавлей уже так давно не было чистого искреннего смеха, не было улыбок и даже солнце, словно чувствуя, не светило. Тэхену все стало немило. Он переживал о своих братьях, о том, как они там живут, как чувствуют себя и как часто плачут по ночам. Тэхен засыпал с тяжелым сердцем, не уверенный, живы ли они вообще. За целый месяц ни единой весточки, но каждый раз, когда Тэхен заглядывал Джин-хену в глаза, он с улыбкой говорил «подожди еще немного». И он верно ждал. Только время шло, а ничего не менялось.

Спасал только лишь Винко. Они по-прежнему учили слова. Например, Винко уже мог понимать целые предложения и даже составлять на них примитивные ответы на языке жестов. Порой он тянул Ви за руку, рассматривая каждый предмет, а после заглядывал старшему в глаза, словно просил сказать, как называется камень или золотая рыбка в пруду.

А сегодня его пожелал видеть Минджэ. Тэхен понимал, что не имеет права не улыбаться, не поддерживать разговор и даже не искрить счастье глазами, но ничего не мог поделать — фальшивая улыбка делала больно физически. Омега приподнял голову, кидая последний кусок булки в воду. Красивые утиные перья блестели в неярком свете. Охранники остались стоять в стороне, наблюдая за каждым тэхеновым движением.

— Я хочу, чтобы ты вышел за меня замуж, — говорит Минджэ, поправляя на плечах изумленного Тэхена свою шерстяную накидку. — Что? Не смотри так! Ты оскорбляешь меня, — улыбается альфа, огладив большим пальцем впалую щеку.

— Я боюсь, это невозможно, — с толикой печали ответил Тэхен. — Я не имею права заводить семью. А вы не имеете права брать замуж такого, как я. Это… ваша семья будет против.

— Ты не имеешь права указывать наследнику престола, что он не имеет на что-то права, — ухмыляется альфа, притягивая Тэхена за шею к себе. Он вплел пальцы, украшенные дорогими перстнями, в шелковые волосы. Тэхен опустил взгляд.

— Простите, но я говорю то, что есть. Меня казнят в лучшем случае, — омега горько улыбнулся. — Я лучше буду в вашей жизни хоть кем-нибудь, но только не мужем.

— Ах, как ты смеешь так отзываться о королевской семье, — в шутку возмущается Минджэ, рассмеявшись. Он поднял лицо Тэхена за подбородок, проведя большим пальцем по сочным алым губам, и облизнулся. — Я не хочу видеть своим мужем кого-то другого, Ви. Только ты. Потому что я…

— О, как мило, — прерывает грубый хриплый голос.

Тэхен отпрянул от Минджэ. В груди похолодело от страха. Он знает этот голос, ядом нашептывающий недопустимые вещи. Тэхен знает эти руки, сжимающие рукоятку красной катаны, покачивая ею из стороны в сторону. Он лисьими шагами приближается к ним, а охранники мертвыми телами падают на землю — из колотой раны вытекает кровь, марая зеленую траву. У Тэхена немой крик застрял в горле. За Чонгуком — Тэхену в память врезалось проклятое имя проклятого демона — шествовали двое в масках, оттряхивая свои оружия от крови.

— Что здесь происходит? — Минджэ меняется в лице. От того нежного голоса не остается и следа, только ледяные нотки и напряженное выражение лица. Он поднялся со скамьи, закрывая собой Тэхена, что впился в его ладонь. — Кто вы такие?

— Пожалуйста, Минджэ, давай уйдем, — умоляет Тэхен, сжимая до белых костяшек чужую ладонь.

Чонгука кроет, когда он видит, с какой надеждой красноволосая шлюха цепляется за молокососа, возомнившего себя центром чертового мира. Он вскидывает катану, отчего солнечные зайчики бегут по лезвию. Минджэ вынул вакидзаси из ножен, вскидывая оружие в ответ. На его лице не появился страх — только желание защитить.

— Якудза, — ухмыляется Минджэ, наступая на Чонгука, что пантерой ходит из стороны в сторону, покачивая своим оружием. На его лице, скрытом под маской, появилась плотоядная ухмылка. — Мрази, убившие не только Кам Мииоко и Ран Тэкэра, но и полковника Чи Хикэро.

— Было приятно поживиться их плотью, — облизываясь, говорит Чонгук. С каждым шагом они все ближе. У Тэхена сердце сжалось от страха. — Думаете, ваше высочество, ваша участь будет иной? — Чон ухмыляется, рассекая воздух. — Я полакомлюсь вашим сердцем и вашей шлюхой.

Минджэ рычит, кидаясь вперед. Клинки вгрызаются друг в друга с противным лязгом железа. Тэхен кричит, умоляет перестать и кидается вперед, но его перехватывают сильные руки. Охрана мертва. Наследнику престола никто не сможет помочь. Даже Тэхен, который ценой своей жизни должен его защитить, ничего не может. Его держит мужчина в маске, прижимая к себе, и не обращает внимания на зубы на своей плоти и ноги, что так тщетно пытаются его лягнуть.

— Пожалуйста, ваше высочество! — выкрикивает Тэхен, едва ли не плача.

Альфы дерутся насмерть, не жалея друг друга. Клинки стучат, рассеивая ветром спокойный гул и шелест листьев. Когда катана Чонгука вгрызается в плоть Минджэ, Тэхен выкрикивает и благодарит всех Богов, что тот успевает увернуться, и только несколько капель крови остаются на его рукаве. Они наступают друг на друга, колют и ранят. Каждый раз, когда катана Чонгука касается Минджэ, Тэхен чувствует, как рубцы остаются на его сердце. Он и не заметил, когда начал плакать.

Безумный танец смерти под арию клинков. Они сплетаются, сливаются, Минджэ кричит, а Чонгук смеется точно бес. Огромная ладонь легла на рот Тэхена, заглушая крики. Кисэн кусается, почти до крови прокусывая ладонь, но тот словно и не чувствует. Из-за слез все сливается в единое пятно — Минджэ делает выпад и прокручивается, а после замирает. Чонгука за его спиной не видно. У Тэхена расширяются глаза. Он ждет, когда Чонгук упадет на холоднеющую землю, но…

Из уголка точеных губ бежит тонкая змейка крови, а из груди выглядывает окровавленное острие катаны. Слезы текут по щекам к подбородку. Тэхен больше не кричит, только рот раскрыт в немом крике. Он смотрит в глаза Минджэ, который одними губами шепчет «прости», и Чонгук разрубил его грудную клетку, вспарывая.

Сильный ублюдок. Вакагасира с нажимом раздвигает руками грудную клетку, вырывая еще бьющееся теплое сердце и громко смеется, вгрызаясь в него зубами. Победил. Теплая кровь заструилась по горлу. Чонгук агрессивно жевал мышцы, раскусывая их клыками. У Тэхена к горлу подкатила тошнота. Ему казалось, что еще мгновение, и он упадет в обморок. Он смотрел, как Чонгук пожирает теплое кровавое сердце, как тело Минджэ, наследника престола, падает в замедленной съемке на землю и та омывается его кровью. Тэхен оторвал пустой взгляд от тела на земле и посмотрел в горящие глаза, что с каждой секундой становились все ближе.

— Теперь ты мой, — зарычал Чонгук, кровавыми пальцами стискивая тэхеновы щеки.

И вгрызся агрессивным поцелуем в его губы с привкусом соленого металла.