Под взором смерти

«Насколько же глупое занятие - эта война. Она приносит только боль и страдание, разруху, экономический упадок каждой стороне конфликта. Все представления о чести, справедливости, равенстве и человечности сходят на нет. Они перестают существовать. Но только во время таких конфликтов, обнажается истинная сущность человеческой души, их маски спадают, а желания вырываются наружу. Человек, по сути своей – это жестокое существо с конкретными физическими желаниями, с конкретными целями, но который умело прячет их за маской инфантильности, человеколюбия и пацифизма. Но вы только гляньте на этих, снующих туда-сюда, как крысы во время чумы, увальней, что слепо верят всему о чём говорит их командование. Смех, да и только»

Мысли, что ни на минуту не замолкали в голове Фридриха вновь и вновь провоцировали его отпустить презрительный взгляд на пару рядовых солдат вермахта, что стояли рядом с дверьми. Каждый раз при зрительном контакте, было заметно, как лёгкая дрожь пробирает их тело. Да и как тут не задрожать? Твёрдо нести службу, в то время, как перед тобой находится «Аристократ» - один из самых известных офицеров СС, просто неподъёмная ноша для вчерашнего студента. Высокий брюнет с холодным, пронизывающем будто до костей, взглядом. Достаточно лишь мгновения, но кажется будто он глядел на тебя несколько часов, будто он знает каждую мрачную тайну, каждый постыдный секрет твоей крохотный жизни. Невероятно трудно выдержать даже простое нахождение в одной комнате, а какого же находится у такого на допросе? Новобранцам точно не хотелось бы этого знать.

- Как давно заступили на службу? – без особого интереса, не отрывая взгляд, спросил Фридрих.

Парочка переглянулась, явно не ожидая столь простого вопроса от человека, которому приписывают неотступную приверженность офицерской субординации.

- 10 октября, господин Штандартенфюрер. Прибыли в данный штаб по приказу Гауптмана Герта Бухгольца и по согласованию с командованием, - строго по протоколу ответил молодой ефрейтор.

- Хм, всего две недели на службе, значит. Гауптмана Бухгольца я знаю хорошо, вместе проходили обучение во время прошлой войны, но, к сожалению, попали в разные части. Но всё-таки странно, что обычные рядовые вермахта находятся в одном из штабов службы безопасности. Не могли бы вы внести ясность?

- Так точно, господин Штандартенфюрер...

- Это никуда не годится, ефрейтор, - Фридрих прервал его, ни на секунду не изменив холодного выражения лица, - сейчас кроме нас троих в комнате никого нет. Я даю вам согласие на обращение «сэр». Я, знаете ли, большой поклонник английской литературы. Она, конечно, ни в какое сравнение не идёт с прозаическими трудами Гёте или стихотворениями Гейне, но этот аристократичный, полный джентельменского снобизма мир, привлекает внимание.

- Но, господин Штандартенфюрер, как же устав? Мы не имеем права так с вами говорить, - с лёгким испугом ответил второй парень.

Сразу было заметно, что такая просьба выбила мальчишек из колеи. Да, именно мальчишек. Хоть им и было около двадцати, но по тому, как они реагируют на одно только присутствие известного офицера, Фридрих мог понять, что опыта им не достаёт, возможно, что они только прошли ускоренные курсы призывника. Нет, ему не было их жаль, сама ситуация, когда абсолютно неподготовленных солдат присылают в не самое последнее, по значимости место, пробуждает интерес.

- Устав гласит, что вы подчиняетесь приказам вышестоящего офицера. Хоть вы и не являетесь частью братства СС, это не значит, что я не имею над вами власти. Я нахожусь в звании, которое эквивалентно Оберсту, а это значит ваше полное и безоговорочное подчинение. Я ясно выражаюсь? – голос Фридриха звучал чётко, но при этом не был грубым или слишком высоким, что могло одновременно и успокоить, и заставить напрячься, ведь не было ясно, в каком настроении находится офицер.

Во многом именно из-за голоса и его необычной манеры, он и получил внегласное прозвище «Аристократ». Звуки его речи проникали в душу с такой лёгкостью, будто нож в масло и обволакивал всё тело. Всегда спокойная, с приятным тембром, речь была одной из особенностей, которые позволяли настроить оппонента в разговоре на нужный лад. Если необходимо, то уважение, если обратное, то страх. Примером служит и данная ситуация, когда без особых усилий, можно заставить человека вести себя так, как это нужно именно Фридриху.

- Так точно, сэр! – выпрямившись по стойке и слегка повысив голос, синхронно ответили парни.

- Вот и чудесно, - с улыбкой ответил офицер, - а теперь ответьте мне на вопрос. Почему вы здесь?

- Сэр, мы прошли офицерские курсы и на данный момент ждём приказа о присвоении звания, - отчеканил ефрейтор, - после этого, нас хотят перевести на службу в службу безопасности. Сейчас мы набираемся опыта на практике.

- Ха-ха-ха, это очень смелое решение, - с нескрываемым задором сказал Фридрих, - пойти на работу в Гестапо, не побывав ни на полях боя, ни на одном из допросов.

Ребята опешили. Они никогда не слышали, чтобы хоть кто-то рассказывал о смехе «Аристократа». Всегда сдержанный в проявлении эмоций, сейчас он казался обычным человеком, который ведёт с ними дружескую беседу. Однако, как только прошло удивление от такого поведения, оба они задались вопросами, почему он сказал именно эти слова.

- Сэр, можно-ли задать вопрос?

- Я предвижу, что именно ты хочешь спросить. Почему вы сформулировали это именно таким образом, я прав? – эмоция задора не сходила с его лица.

- Да, сэр, именно так, - с беспокойством задал вопрос солдат справа.

- Потому что работа в Гестапо – это одно из самых трудных, что сейчас есть в армии. Вы не подвергаете свою жизнь риску и это огромный плюс, но вот ваше морально-эмоциональное здоровье под прицелом. Если ваши нормы морали слишком высоки, то вы не сможете здесь работать, если ваша восприимчивость к жестокости слишком велика, то вы не сможете здесь работать. Вы будете страдать от мук совести, от ночных кошмаров и постоянного стресса.

Парни были в шоке от такой откровенности. Раньше их никогда не утруждали такой информацией, а лишь оставляли с отговоркой: «Сами всё увидите на службе», или «Вы просто выполняете приказ, а не задаёте вопросы. Будьте благодарны, что не на фронт». Но улыбка офицера не оставляла им возможности остаться в одном состоянии, а постоянно бросала то в страх, то в радость, то в настороженность.

- Сэр, но почему вы нам это говорите?

Не позволяя дать ответ, деревянная дверь с лёгким скрипом открылась и из неё вальяжной походкой вышел . Среднего роста и возраста мужчина с лёгкой залысиной. Держа в руке фуражке он развернулся в сторону солдат, которые отошли в правую сторону. Фридрих поднёс палец к губам, дабы жестом указать, чтобы об его присутствии молчали. Гестаповец с ухмылкой глядел на парней, уперев руку с фуражкой в бок, а второй поглаживал форму, что придавало ему слегка комичный вид.

- Ну что, сосунки, каждый день стоите тут, как идиоты, никакой пользы от вас нет. Может разрешать вам понаблюдать за допросом хоть раз, а? А может лучше без подготовки сразу в камеру к заключенному, чтобы не только он, но и вы от страха обделались, хаха, - гестаповец смелся, явно глумясь над ребятами, но самым противным было то, что вместе со смехом из его рта вылетали слюни, и он явно это знал, - да только не до вас мне. Приведите себя в порядок, здесь скоро будет важная персона, настоящий ас своего дела. Ух, как же меня достали такие визиты, каждый так и норовит залезть своим носом в мои дела, но, вы, только посмейте проболтаться о моих словах, живо на гауптвахту отправлю.

- Я так предполагаю, Гюнтер Баумхауэр. Вы не слишком торопились к встрече гостя, о которой вам было известно заранее.

Глаза гестаповца выпучились, а по спине пробежал холодок. Мурашки покрыли всё его тело, когда он услышал столь знакомый ровной голос «Аристократа» Штандартенфюрера СС Фридриха Зигеля. Его зрачки выдавали бурю эмоций: страх из-за его лишних слов, гнев на солдат, которые не предупредили о госте, отчаяние из-за его бедственного положения. Он резко собрался и развернулся, приняв позу по стойке и выкидывая вперёд руку.

- Хайль, Гитлер! – опустив руку он отточенным, но дрожащим голосом продолжил, - Господин Штандартенфюрер, приношу свои глубочайшие извинения за задержку, а также за все сказанные мною слова. Мне нет оправдания, и я готов понести наказание по всей строгости.

Фридрих наконец встал со стула и медленным шагом, прошёл до гестаповца, остановившись чуть ближе расстояния вытянутой руки. Такое положение помогало уловить резкий контраст между ними. Высокий статный мужчина среднего возраста, крепкого телосложения с аккуратно уложенными волосами, вычищенной до идеального состояния униформой, с лицом, которое при первом взгляде вызывало смиренную покорность у на него смотрящего. Напротив-же, полный старичок среднего роста с лёгкой залысиной, жирными пятнами на униформе, глупым лицом и хитрыми «свинячьими» глазками. Молчание и холодный пронзительный взгляд офицера СС заставлял застыть в ожидании и солдат, на которых он не был направлен, а тот, кто столкнулся с ним лицом к лицу пытался изо всех сил сдержать дрожь, но мало, что получалось и коленки гестаповца предательски тряслись.

- Мы с вами обсудим это позже. У меня здесь есть конкретная цель, и только ради неё вы можете меня лицезреть в этом штабе, - офицер, не уводя взгляд продолжил, - Вам необходимо прямо сейчас отправить этих парней на допрос, им необходим опыт и понимание сути работы. Комната должна быть пуста, когда я войду, и когда выйду. Повторите приказ.

- Так точно, господин Штандартенфюрер! Отправить ефрейтора Шмида и ефрейтора Хофмана на практику в комнату допроса, никого не впускать в комнату ожидания, - чётко ответил гестаповец.

- А, вы, молодые люди, - наконец переведя свой взгляд с Гюнтера на ребят, обратился Фридрих, - запоминайте каждый момент, каждую деталь, чтобы они на долгие годы отпечатались в вашей памяти. То, что будет происходить за закрытыми дверями комнаты допроса, станет для вас примером, которому вы обязана следовать вплоть до своего увольнения.

Аристократ – это один из эталонов офицерского состава СС. Одна из самых таинственных фигур, которые только можно повстречать при попадании в штаб-квартиры главных административных центров. Молва о его связях с высшим руководством, о его подвигах во времена прошедшей войны, о армейской дисциплине и офицерской субординации создавали образ на который следовало равняться каждому, кто вступает в братство или принимает присягу вермахта. Гюнтер был одним из тех, кто реально восхищался его карьерой и его навыками, ведь уже в 43 года Фридрих находился в звании Штандартенфюрера, и решение о его повышении до Оберфюрера уже было на рассмотрении. Добиться такого взлёта было либо удачей, либо проявлением реального таланта. В последнем Гюнтер был уверен на все сто процентов, так как сам был свидетелем безоговорочного следования Фридрихом любви своей стране.

- Баумхауэр, на этом вы можете быть свободны. Мне необходимо приступить к выполнению своих обязанностей.

- Так точно, господин Штандартенфюрер, - отточенным голосом ответил Гюнтер и развернулся к солдатам, - ефрейтор Шмид, ефрейтор Хофман, следуйте за мной.

С этими словами гестаповец прошёл до двери и открыл её, ожидая пока ефрейторы пройдут за ним. Шмид без промедления отправился следом. Хофман тоже тронулся с места, но на половине пути остановился и обратился к офицеру.

- Сэр, а мы можем пройти в комнату с вами? Ведь так мы получим опыт от одного из лучших дознавателей Германии.

С дрожью в голосе, но полным надежды были сказаны эти слова. Шмид был удивлён таким вопросом от своего сослуживца, но с подобной же надеждой ждал ответа. Внимание в этот момент больше привлекало лицо Гюнтера, которое выражало не простое изумление, а откровенный шок. «Как эти сопляки посмели обратиться к нему так понебратски?! Он – элита германской армии, а они – простые солдаты, которые и жизни не видели!»

- Как ты смеешь так грубо обращаться к офицеру?! Ты никогда не слышал о дисциплине, ефрейтор?! – буквально взревел Гюнтер.

- Отставить, . Подобное обращение было допустимо, так как я им это приказал, как раз в тот момент пока ожидал вашего появления. И не смейте повышать тон в моём присутствии.

- Прошу простить моё поведение. Более не смею ничего добавить и впредь буду более осмотрителен в своих высказываниях, - с опущенным взглядом ответил гестаповец.

- Человек, которого я буду допрашивать, представляет для меня и личный интерес. Я не могу позволить вам услышать, что-то, что слышать не следует. Такой аргумент вас убедит?

- Так точно, сэр. Простите за мою наглость и прошу пройти с господином ом для прохождения практики.

- Вы свободны. Старайтесь усерднее и возможно, мы с вами ещё встретимся.

Воодушевлённые этими словами ефрейторы, а также раздражённый гестаповец вышли из комнаты и закрыли за собой дверь. Фридрих остался в тишине зала ожидания, которая позволяла ему собраться с мыслями и в очередной раз предугадать ход дальнейшего разговора. Отсутствующее чувство эмпатии позволяло отринуть все отвлекающие факторы и полностью сосредоточиться на оппоненте. Именно то, что Фридрих не разделял арийцев и другие расы во время допроса. Он одинаково относился и к пленным солдатам, и к подчиненным рейха, что и позволяло ему быть одним из немногих в СС, кто мог смотреть на вещи не только с точки зрения фанатика, но и под другим углом, не связанным с расистскими взглядами нацизма.

Дверь в комнату медленно отворилась. Странная форма в виде короткого, но узкого коридора, переходящего в крохотную комнатку с практически полностью отсутствующей мебелью, позволяла заметить того, кто сидит в противоположном конце, очень быстро, дабы оценить человека, который будет твоим оппонентом в ближайшее время. Антону было трудно оценить очередного гестаповца, который зашёл в комнату. Его глаз заплыл, губа разбита, бровь рассечена, а тело ломило с такой силой, будто его переехал поезд, что было не удивительно после нескольких часов издевательств со стороны работников ведомства. Привязанный к стулу, с опущенной головой, он слушал, как размеренный шаг становится всё громче. Идеально точный темп ходьбы с интервалами, будто выверенными карманными часами, вызвали бы некоторую реакцию раньше, но не сейчас.

- Какой беспорядок, а ведь я заранее предупредил, чтобы комната была соответствующе обставлена к моему приходу. Всё приходится делать самому, какая досада.

С этими словами человек в комнате стал расставлять мебель так, как ему было необходимо. Он поднял тяжёлый деревянный стол, демонстрируя отличную физическую подготовку, и перетащил его ближе к Антону, затем поставил стул на противоположной ему стороне, и присел.

- Ты знаешь немецкий? – спросил Фридрих ровным голосом.

Антон наконец поднял голову и взглянул на сидящего напротив человека. Он сидел с ровной осанкой, в вычищенной форме и смотрел на него практически не моргая. «Офицер СС, я таких уже много видывал в лагере, но не могу разобрать погоны» - простая мысль без какого-либо удивления – это единственное, что может посетить солдата, прошедшего через сущий ад, даже когда обстановка должна вызвать, как минимум настороженность.

- Я тебя не понимаю, фриц, - ответил он таким же ровным голосом.

- Хорошо, тогда перейдём на русский, - на замечательном русском, практически без акцента, произнёс Фридрих, и продолжил - И попрошу меня так не называть. Просто Фридрих.

- Ха, да с чего-бы вдруг? Что один немец, что другой. Рожи и погоны меняются, а суть всегда одна, - с нескрываемым презрением были выдавлены эти слова.

- Я думаю, что мы начали немного не так, как следует. Позволь мне кое-что изменить.

Офицер поднялся со своего стула, обошёл стол и остановился позади Антона. «О чём я и говорил. Чуть что не по их указке, сразу за спину». Однако, в этот раз он ошибся, ведь верёвка, которая связывала солдата спала с него прямо на пол, что наконец вызвало невероятное удивление, но не притупило реакции и не затмило разум. Антон попытался развернуться для удара, но ноги не слушались его, как и руки. Дни, проведённые в этой комнате под постоянным избиением и голодомором дали о себе знать, и силы покинули его окончательно, что он смог заметить только сейчас. В это же время офицер вернулся на своё место и сложил руки над столом.

- Я не собираюсь тебя бить, не собираюсь истязать, каким-либо иным образом. Мне нужна только беседа. Позволь я представлюсь, Фридрих Бернд Зигель, Штандартенфюрер СС, один из доверенных лиц руководителя Берлинского отделения тайной полиции Отто Бовензипена, а также внештатный сотрудник Аненербе в отделе по изучению арийской культуры и языков. Хочу услышать такого же ответа и от тебя.

Такое поведение выбивалось из того, что Антон видел раньше. Каждый раз всё требовали от него, но об обратной связи не было и речи, а сейчас происходит, что-то странное. Высокопоставленный офицер без ругани и битья, освободил его, а затем вежливым тоном на великолепном русском представился по всем правилам этикета. Даже на прожжённого солдата это оказало необычное воздействие, ведь именно сейчас, даже находясь в стане врага, Антон почувствовал, что ему ничего не угрожает, и он в безопасности. Но поддаваться таким чувствам он не мог, как не мог и принять того, что возможен подвох. «Немцы никогда ничего не делают просто так» - именно с этим настроем Антон решился на диалог.

- Я думаю вы уже знаете мое имя и звание, ведь все мои вещи были изъяты, но раз просишь. Кошелев Антон Викторович, 27 лет, танкист, а остальное тебе знать ни к чему.

- Это уже что-то, Антон. Позволишь так к тебе обращаться? – с улыбкой на лице, но не меняя позы, спросил Фридрих.

- Конечно, почему бы и нет, но тогда, и я буду звать тебя просто Фридрих. Надеюсь это дозволительно, Штандартенфюрер?

- Более чем, Антон, более чем. Раз мы разобрались с этим, позволь я проясню ситуацию. Мне не нужны от тебя сведения, то что нам было нужно уже давно рассказал радист из экипажа твоего танка. Я здесь лишь для того, чтобы кое-что узнать о тебе исключительно для моей профессорской деятельности.

Антон не поверил словам немца, да и как он мог? Сергей был верным солдатом и хорошим другом, который не раз поднимал боевой дух всей команды в труднейших ситуациях. Он бы скорее умер под пытками, но не сдал бы своих, не предал бы родину. Поэтому Антон видел в этом лишь игру, попытку выудить у него информацию через панибратскую беседу. «Ха, думаешь, что я – дурак и не понимаю этого? Проклятый фриц, ты реально считаешь меня выше себя? Время всё расставит по своим местам, но сейчас я готов тебе подыграть»

- Ну так, что же ты хочешь узнать, Фридрих? Я готов ответить на твои вопросы, хотя скажу честно, что как только смогу двигаться, то убью тебя. Будь готов к этому, ладно?

- Это неудивительно. Солдаты красной армии постоянно готовы броситься в атаку, даже когда силы не равны. Знаешь, это и удивительно, ведь я просто не понимаю, как можно отринуть инстинкт самосохранения. Объяснишь?

- Если каждый солдат будет бояться смерти и думать только о себе, то как вообще можно вести бой? Придётся прятаться и дрожать от страха в окопе, вместо того, чтобы контратаковать. Этим ведь обладают многие люди, не только советские солдаты. Я много раз видел, как и солдаты вермахта шли в бой на верную смерть, а вот представителя вашей организации никогда. Вы всегда где-то в кабинетах или в том месте, где достать труднее всего, как крысы, выжидающие потопления корабля, чтобы сбежать.

- Действительно, солдаты вермахта и служащие СС отличаются, в большинстве своём, но могу тебя заверить, что и среди них есть воины. Но здесь, мы плавно и переходим к вопросу, который волнует меня немного больше остальных. Как ты относишься к этой войне?

Лицо Фридриха, до этого украшенное улыбкой, сменилось на серьёзное и сосредоточенное. Было явно заметно, что этот вопрос для него реально важен.

- Война – это необходимость для нашего существования. Неважно как я к ней отношусь, если сражаться – значит жить, а сдаться – умереть. Ваше командование и ваши солдаты не оставляют нам выбора, да и уничтожить ваши идеалы – это то, чего хочет каждый советский солдат и каждый советский гражданин. Вы – это мировое зло. Никто кроме вас не ведет войну также, как нацистская Германия. Я понимаю, что война – необходимость, но вот вас я презираю всем сердцем.

Антон практически выкрикивал последние слова. Злость и ненависть к фашистскому режиму, к их политике тотального уничтожения просто закипала, каждый раз, когда он видит этот проклятый череп на униформе. Фридрих был не таким, как остальные солдаты и офицеры, что его допрашивали, но он всё же оставался ССэсовцем, а значит его руки так же не были чисты. «Да, на моих крови не меньше, но она не принадлежит зверски замученным безоружным военнопленным и невинным мирным жителям. Я солдат и вынужден сражаться за свою родину против немецких захватчиков, в отличие от них»

- Действительно, в наших рядах процветает не самая научно-обоснованная практика, считать всех иноземцев недоразвитыми и заслуживающими лишь порабощения, а за ним уничтожения, однако, могу тебя заверить, что я к ним не отношусь. Есть разница между идейным фанатиком и преданным родине солдатом.

- Да – да, и мне это говорит один из «карателей», - с явным укором, отсёк Антон и продолжил, - тебе на вид, примерно, 33-34 года. Так как ты в таком возрасте дослужился до звания штандартенфюрера СС, которое примерно эквивалентно советскому полковнику? Что-то мне подсказывает, это не из-за простого следования боевым указаниям командования, так ведь?

- И снова верно, однако, кое-что ты упускаешь. Я солдат, но при этом ещё и учёный, и имею докторскую степень. Пытать людей – это не моя область, а служащих гестапо. Я – дознаватель, который не прибегает к насилию и иным зверствам, что учиняют другие представители моего ведомства. Мой взлёт в военной вертикали объясняется моей наблюдательностью, хладнокровием, эрудицией, стратегическими навыками и верности стране. Даже половину этих качеств трудно отыскать в одном человеке, а чтобы они ещё и сочетались с фанатичной любовью к идеям нацизма – это уже совсем не кажется реальным. С возрастом ты тоже ошибся, ведь мне не 34, а 43. Образ жизни положительно повлиял на моё внешнее состояние. Но даже так, Антон, сам-то ты кто?

- Что за глупый вопрос? Я солдат красной армии и гражданин Советского союза, - гордо ответил пленник.

- И ты готов жизнь отдать за свои идеалы?

- Как и любой другой советский гражданин, как и любой из моих товарищей.

- И ты считаешь, что убийство представителей другой страны, другого политического блока, идеи которого, отличаются от твоих – это правильно и не должно подвергаться сомнению?

- Это вы начали эту войну! Это вы уничтожаете мой народ, даже если они сдаются в плен!

Антон практически впал в исступление от вопросов Фридриха. Как представитель «карателей» может спрашивать его о том, что правильно, а что нет. Он – это зло во плоти, которое не знает пощады, не знает человечности, а лишь следует фанатичному стремлению своего фюрера на поле боя и в застенках гестапо, а сейчас сидит перед ним и рассуждает о морали.

- Ты не ответил на мой вопрос, - с холодным голосом подметил Фридрих, - а лишь сменил его на другой. Я не утверждаю, что, то как мы ведём войну – это верно, а спрашиваю про убийство солдат, которые, как и ты, просто защищая свою родину и следуя приказам командования, идут на смерть от твоей руки – это справедливо?

После этих слов солдат попытался задуматься, но это оказалось непростым занятием. Гнев мешал мысли в голове и не позволял выстроить простую логическую цепочку. В комнате повисло молчание, которое снова прервал офицер.

- Видишь-ли, есть несколько типов солдат: одни сражаются за родину, потому что так было приказано; одни идут воевать, потому что считают это своим священным долгом; другие, для реализации своих потаённых желаний. Ты, Антон, скорее всего взялся за оружие по первым двум причинам, верно? Но ведь и у Германии есть такие солдаты, которые просто боятся за своих матерей, сестёр, жён, детей. Их убийство можно считать справедливым? Говоря о начале войны, ты имеешь ввиду командование, но всю грязную работу выполняют солдаты, которые не всегда имеют выбор.

- Они могли-бы сдаться и остались живы. Их просто взяли-бы в плен, допросили, а затем держали под наблюдением. Это их выбор, - голос Антона выдавал ноты неуверенности, которые говорили о том, что он старается подбирать мысли, но это даётся ему с трудом.

- И ты снова ошибаешься. Многие идут на войну под страхом подвергнуться репрессиям. Пока они воюют – их семьи в безопасности, но как-только они дезертируют или сдадутся в плен, и об этом узнает командование – их родным начнёт угрожать опасность. Разве у вас в стране, за измену родине, просто ругают, но отпускают домой? Я так не думаю.

- Чего ты хочешь добиться?

- Я лишь хочу понять, насколько мы отличаемся. Моя уверенность в том, что мы не сильно разные, требует доказательств, и они находятся. Как и у нас, в СССР есть фанатики, безумно преданные идеалам марксизма, как и у нас, в твоей стране есть заложники ситуации, пацифисты, нацисты и множество других. Так, чем же мы отличаемся? Я не про наше командование, а про нас с тобой. Человек, по сути своей – это жестокое существо с конкретными физическими желаниями, с конкретными целями, но который умело прячет их за маской инфантильности, человеколюбия и пацифизма. Скажи, Антон, где я допустил ошибку?

- Ты во многом не прав, - твёрдо ответил солдат, - мы разные. Ты – безэмоциональный, расчётливый дьявол, который во всём ищет выгоду. Ты готов пойти на всё, чтобы достичь своих целей, какими-бы ужасными не были эти действия. Я – солдат, который сражаются за честь и свободу своей страны, за жизнь своей семьи, за порядок в мире, и за уничтожение самой идеи нацизма.

- То-есть, ты не готов сделать всё, что в твоих силах, дабы побороть врага?

- Я сделаю всё возможное, это вроде уже должно было быть понятным.

- И каждый солдат красной армии придерживается такой позиции?

- Конечно, именно поэтому мы и победим, - сказав это, Антон улыбнулся.

- В-самом начале нашей беседы, я сказал, что знаю о тебе более, чем достаточно от твоего товарища Сергея, ты помнишь?

- Ха, снова эта глупая провокация? Я помню.

После этих слов Фридрих открывает папку, которая лежала на столе с самого начала их беседы. Антон не обращал на неё внимания, подозревая, что её просто забыли, так как и сам офицер ни разу на неё не взглянул.

- Кошелев Антон Викторович, 27 лет, танкист третьей танковой армии в наступательном воронежском направлении, сформированной 11 июля 1942 года. Прошёл ускоренные курсы командира и возглавил экипаж нового Т-34 с личным составом из механика-водителя Георгия Федорова, командира башни Тимура Агеева и радиста-пулеметчика Сергея Петренко. Были подбиты во время контрнаступления. В бою Федоров был убит прямым выстрелом в голову, а Агеев получил серьёзное ранение в область живота. Ты и Петренко были оглушены взрывом гранаты и захвачены в плен. У тебя рано умерла мать, есть младшая сестра, которая работает санитаркой в городской больнице, отец – заводской рабочий. Всё верно?

Антон был шокирован имеющимися данными, которые озвучил Фридрих. «Неужели Серёгу действительно раскололи, и он выдал всё? Нет, он не мог! Я ведь его с детства знаю, мы ведь всю жизнь бок о бок. Но как же тогда... Откуда он всё это узнал?! Скорее всего они схватили ещё кого-то в том бою. Да, это всё объясняет, но кто же ещё столько обо мне знает?»

Во время этих размышлений, его глаза метались в разные углы комнаты, выдавая то, что слова Фридриха, всё-таки выбили его из привычного состояния спокойствия. Офицер сидел, не меняя свою позу и лишь наблюдал за тем, как потерянный солдат разбирается в своих мыслях.

- Дай угадаю, - этим он привлёк внимание Антона, - ты думаешь, что в том бою мы схватили кого-то другого, кто мог бы нам рассказать всё вышеизложенное, так? Но я вынужден тебя разочаровать, ведь мы больше никого не взяли, кроме твоего старого друга.

- Ты врёшь! Серёга никогда бы не сдал своих! Чёртова нацистская падаль!

Антон кричал громко, надрывая связки при каждом слове. Он понимал, что Фридрих не лжёт, но принять правду было слишком трудно. Намного проще подумать о том, о чём хочется и представить всё таким образом, чтобы отгородиться от происходящего, ведь иначе, и он мог не выдержать. Он сам перенёс великое множество пыток, он и сам видел смерти окружающих, но никогда не выдавал ничего, что от него требовали нацисты, и ждал того же от остальных.

- Ужасно грубо, Антон. Но я могу тебя понять. Больно осознавать такую действительность, но и ты пойми, что далеко не каждый человек способен выдерживать пытки гестапо так же стойко, как и ты. Эти ребята знают своё дело и могут расколоть практически любого, но иногда и у них случаются осечки, вроде тебя. Сергей, если хочешь знать, держался как мог, но всё-таки сломался. Так происходит со многими, и в этом нет ничего удивительного. Человеческий мозг устроен так, что старается добиться для себя лишь блага, избегая боль и всё то, что может принести вред. Да, сейчас мы в состоянии подавлять основные инстинкты, дабы сделать то или иное действие, однако, страх навсегда останется с нами.

- Сколько можно говорить? Ты и так знаешь всё необходимое, так какого чёрта ты пришёл сюда? Только ради светской беседы? Ну так мне это не интересно - слушать твою болтовню.

- Антон, сегодня ты умрёшь. Твоя правда в том, что больше интереса, как военнопленный, ты не представляешь. Я лишь хочу узнать таких, как ты получше. Сергей останется жив и отправится в концентрационный лагерь, и станет одним из работников, которые будут трудиться во благо немецкой армии. Его мотивация понятна, но я не могу понять твою, ведь я в самом начале сказал, что знаю о тебе всё. Да, доверять мне повода не было, но ведь я и не просил от тебя никакой информации, лишь хотел поговорить.

- Я скажу тебе мою мотивацию. Моя родина во мне нуждается, моя семья во мне нуждается, мои друзья во мне нуждаются. Я не имею права их подвести, и я обязан сделать всё, что такие как ты, не добрались до них. Я сделаю всё, чтобы мои близкие жили и были счастливы, но такому как ты, видимо этого не понять.

- Хм, всё достаточно просто, однако... Я хотел приберечь эту информацию, но раз мы пришли к такому, то послушай внимательно. Недавно, было очередное контрнаступление красной армии под Сталинградом. С нашей стороны много убитых и раненых, с вашей также большие потери и множество захваченных в плен. Среди них была одна полевая медсестра по имени Зинаила, 23 года.

Антона потрясли слова Фридриха. «Нет, это не может быть она! Моя сестра работает в городской больнице, она не могла оказаться там. Этот немец знает всё о моей семье, значит это может быть ложью, но этот ублюдок ещё ни разу соврал. А если это правда, то в его силах повлиять на её судьбу»

- Что тебе нужно? – сказав эти слова, Антон поднял взгляд на Фридриха, ожидая его условий, его требований. Дороже сестры и отца у него никого не осталось, и ради них, он был готов на всё, что угодно.

- Мне ничего не нужно, - офицер пристально следил за реакцией Антона и продолжал, - Хотя, ты можешь мне кое с чем помочь. В том же бою был захвачен Сидоров Ермолай Александрович – танкист, больше о нём информации нет, но он может стать очень важной находкой. Как и ты, он терпит всё, что осуществляет гестапо. Если сможешь предоставить информацию о нём, то к твоей сестре пытки применяться не будут, я лично это гарантирую.

- Ты хочешь, чтобы я сдал своего товарища? Для тебя весь наш диалог ничего не значит?

- Да, я хочу, чтобы ты выдал информацию о своём товарище. Подумай о своей сестре, ведь ты не один месяц терпел измывания гестаповцев и прекрасно знаешь, что её ждёт. Здесь несколько плюсов: твоя сестра будет защищена от гестапо; смысл истязать твоего товарища исчезнет, и он отправится в концентрационный лагерь.

Антон не хотел предавать своих товарищей, предавать свои идеалы, свою родину. Однако то, что говорит Фридрих он понимал куда лучше, ведь на своей шкуре прочувствовал какого это – быть пленником в руках тайной полиции. Он не мог допустить такого, не мог. «Прости меня, Молик, прости»

Он рассказал офицеру всё, что тот спрашивал: про семью, про друзей, про службу. Все его слова были записаны на чистых листах бумаги, которые находились в папке, а затем в ней же запечатаны. После этого Фридрих отложил папку в сторону и заговорил.

- Я благодарю тебя за беседу, Антон. Ты мне очень помог.

- Всё это ради моей сестры. Ради того, чтобы хотя бы она выжила, раз я тоже не жилец.

-Хм, а почему ты решил, что она выживет?

- Что?! – Антон потерялся от услышанного, - Ты же сказал, что защитишь её от гестапо! Ты сказал, что никаких пыток, что они пальцем её не тронут! Ты дал своё слово!

- Так и есть. Никаких пыток и никакого гестапо. Её пристрелят члены СС, быстро и безболезненно. Я обещал, что не будет пыток и их не будет, а про жизнь, и смерть речи и не шло.

Антон был в ярости. Пелена гнева застилала ему глаза, он перестал чувствовать боль в теле, он перестал чувствовать, что-либо кроме переполняющей злобы. Его использовали, заставили предать всё то, что он так усердно защищал.

Он поднялся и сделал рывок в сторону Фридриха, но тут же получил резкий удар в челюсть. Антон свалился, ударившись головой о бетонный пол. Он был, всё-таки слишком истощён, чтобы сделать хоть, что-то полному сил, подготовленному офицеру. Мысли в его голове путались. Фридрих поправил одежду и взял папку, направляясь к выходу он обернулся.

- Всё-таки даже у таких, как ты, готовых вытерпеть все тяготы жизни есть слабое место. Эмоции лишают тебя возможности следовать тем идеалам, о которых ты постоянно говоришь. Невероятно печальное зрелище. Прощай, Антон, было приятно познакомиться.

Офицер вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Антон пролежал в том же положении, примерно минут 10, приходя в себя. Он попытался подняться, но первая попытка оказалась неудачной. Вторая принесла свои плоды, и он смог присесть на стул. Голова сильно болела, как и тело. Мысли постепенно начали проясняться и вместе с этим возвращались прежние эмоции. Боль, злость, печаль, страх и ненависть сменяли друг друга бурным потоком и за ним, он не услышал, как снова открылась дверь. Как по коридору раздавались неуклюжие шаги, прихрамывающего человека. Лишь, когда он подошёл к нему и заслонил свет от лампы, Антон поднял глаза. Над ним стоял тучный гестаповец, который передёргивал затвор пистолета и спускал курок.