Глава 2 Спасение
Борис Степанович не раз задавал себе вопрос: как они с матерью вообще выжили?
Блокада Ленинграда не была просто временем голода и холода. Она была медленным, беспощадным уничтожением. Город превратился в гранитный гроб, в котором замуровали миллионы жизней. Воздух пах гарью, разложением и смертью, а снег, такой белый в другие зимы, теперь был грязно-серым от пепла и крови.
Он помнил, как мать укутывала его в лохмотья, которые ещё недавно были одеждой, но теперь стали бесполезной защитой от ледяного ветра. Как она прятала в подоле последние крошки сухарей, выдавая их по кусочку, лишь бы он мог продержаться ещё один день. Как сжимала его в своих объятиях ночью, слушая, как за стенами завывает ветер и где-то недалеко стонут умирающие.
Иногда по улицам тянулись тени – люди, которые уже не были людьми. Их лица с провалившимися щеками напоминали черепа, губы растрескались, а глаза... Глаза были пустыми. Они шатались, словно механические куклы, которые вот-вот остановятся. Кто-то падал прямо на ходу и больше не поднимался. Иногда слышался шорох – крысы, живучие твари, жрали тела прямо на улицах, не дожидаясь, пока их кто-то уберёт.
Он помнил, как зимой 1942 года от холода умирали даже взрослые мужчины. Как за стеной их квартиры мать долго стучала в соседскую дверь, надеясь услышать голос, но отвечала ей только тишина. А потом из-под двери потянулся сладковатый, удушающий запах смерти.
Мать не пускала его туда, но однажды он увидел. Дверь была приоткрыта, и в полумраке он разглядел тела – мать и двое детей, почти одного с ним возраста. Они сидели на полу, прислонившись друг к другу, замёрзшие навсегда. Глаза у мальчика были открыты, и в этих стеклянных глазах застыла немая мольба.
Хлеб был чёрным, как земля, и весил меньше нормы. Борис помнил этот вкус – не хлебный, а какой-то мучнистый, с примесью пыли и опилок. Но даже за этот кусок можно было умереть – на улицах люди нападали друг на друга, врывались в квартиры, убивали за горсть муки.
Однажды, когда он с матерью шёл из распределительного пункта, кто-то выхватил у неё хлеб. Просто молниеносный рывок – и его уже нет. Мать кинулась вдогонку, а Борис стоял, не понимая, что произошло.
Через несколько минут она вернулась. Хлеб был в её руке, но другая рука сжимала окровавленный кухонный нож. Человек, отнявший еду, лежал на снегу и не двигался.
— Прости меня, — сказала она. — Прости меня, сынок.
Он ничего не ответил. Он просто ел этот хлеб, а с привкусом крови она сидела рядом, не отводя от него взгляда.
Он помнил сирены. Они разрезали воздух, и от их звука хотелось бежать, спрятаться в земле, стать невидимым. Помнил, как каждый раз мать бросала всё, тащила его в подвал, накрывала своим телом, а над головой грохотали взрывы. Когда воздух снова становился тихим, они возвращались в комнату, и иногда в доме напротив уже не было окон. Иногда и самого дома не было.
Зима стала вечностью. Снег скрипел под ногами, не как в обычные зимы, а словно кто-то ломал кости. Люди превращались в живые трупы, одетые в лохмотья, которые когда-то были их одеждой. В сугробах находили детей, застывших в позе эмбриона.
Но они с матерью выжили.
Когда Ленинград освободили, Борис был худым, как скелет. Врачи говорили, что он чудом остался жив. Но он не чувствовал себя везунчиком. Он помнил всех, кого потерял. Помнил соседей, друзей, мальчика с открытыми глазами, людей, падавших прямо на улицах.
Эти образы остались с ним навсегда. Они стали его проклятием и его целью.
Теперь он знал: если бы у него был шанс вернуться, он бы не позволил им умереть.