18. Бездомные боги
Примечания:
Да, это он. Конец. Когда-то летом, когда у меня не хватало денег на починку клавиатуры... один молодой человек, являющийся поклонником Малахита, сделал мне подарок. Именно ту сумму, которой не хватало. Так совпало. Так вот, я обещала тебе, мой дорогой, Кота Блана.
Спустя почти год, я обещание держу. Кот Блан твой.
Конец настал, но я всё так же верна своим словам. Дарю, посвящаю. Спасибо! Спасибо, что верил в меня. Что поддержал. Надеюсь, ты прочитаешь это...
Несите носовые платки.
Как мало мы ценим доверие. Завоевав его — не храним. А потеряв — понимаем, что его уже не вернуть. Но как узнать, угадать, кто достоин доверия, если самые близкие люди могут тебя предать, а совершенно чужие — прийти на подмогу. В конечном итоге, верить или не верить, решать нам самим, ведь это — единственно верный способ не обжечься.
Мэри Элис Янг
— Искренно надеюсь, что это сон, — прохрипела Маринетт.
Она посмотрела на происходящее внизу с какой-то отстранённой медлительностью и совершенно не желая принимать действительность. В этом был свой смысл.
Отказываться от происходящего.
Однако, как бы не хотелось укрыться в тёплой и уютной квартире на последнем этаже многоквартирного дома, у этого дня были свои планы на её счёт.
— Боюсь, девочка, придётся потрудиться, — не менее сонно прошептала Тикки, потягиваясь.
Вид с балкона был очаровательным.
К деревьям внизу подобралась осенняя прохлада, окручивая листву в шаловливо-жаркие тона. Красный, желтый и оранжевый оттенки так и пестрили на высоких и могучих деревьях.
С момента её приезда прошло чуть больше месяца, а отдых Маринетт видела лишь в тот самый день возвращения.
И только лишь теперь, безразлично оглядывая бегущую толпу сверху-вниз, девушка заметила красоту окружающего мира. Он снова преобразился, сменил свои краски и настроение.
Изменилась вместе с ним и она сама.
Умиротворение в её душе давно томилось, ожидая освобождения из цепких оков. Оставалось совсем немного, она хорошо это чувствовала.
Яркое солнце больше не обжигало столь болезненно её кожу, но всё также ослепляло своими лучами, бьющимися прямо в огромные окна.
Маринетт открыла окно, выходя на балкон полностью, и позволила свежему воздуху ворваться в помещение прохладным вихрем.
Сразу же послышались крики и шум.
Девушка нахмурилась.
Это утро было из тех, которые посвящаешь не себе, а своей работе.
Почёсывая бока, Маринетт устало зевнула. Только вчера ночью они помогала месье Люмьеру избавиться от акумы, как сегодня утром их настигла ещё одна.
По городу бегали толпы освобождённых из зоопарков животных, желая испытать этот сладкий миг свободы и чувства покоя без заточения в клетке.
И Маринетт хорошо понимала это чувство.
Настолько, что даже позволила несчастным узникам судьбы побыть свободными чуточку дольше. Пробежаться по улицам быстрее, поиграть на опавших листьях громче.
Они не виноваты в том, что были освобождены. И уж тем более не виновны в своём заточении в ненавистном зоопарке.
Несчастные прекрасные создания хотели лишь обрести свой дом за пределами клетки. Им в этом помог смотритель зоопарка, слишком сердобольный и восприимчивый к боли чудесных диких красавцев.
Люди вопили так, словно звери могли причинить им вред. Но девушка отлично знала: вредит лишь только загнанный в угол зверь, желая освободиться. А все освобождённые нуждались лишь в покое.
Им не было дела до воющей толпы и возмущающихся граждан. Они лишь хотели занять своё место на этой земле.
Маринетт осознала, что впервые поддерживает горожанина под действием акумы больше, чем самих горожан.
— Да какого чёрта, ну? — прошептала девушка, всё ещё смотря на убегающих людей. — Бояться нужно не животных, а людей! Какие же они, всё-таки, странные.
Тикки с пониманием взглянула на Маринетт:
— И тем не менее, спасти придётся их всех.
— Можно я хоть кофе выпью?
Отрицательный кивок Тикки спровоцировал у девушки очередную волну раздражения.
— Плагг с Адрианом всё принесут, не беспокойся.
На секунду Маринетт замерла.
— Меня беспокоит не отсутствие кофе с утра перед тем, как я полуживая и сонная должна приступить к очередному освобождению города от акумы, нет. Меня крайне волнуют другие вещи.
— Какие же? — квами закружила вокруг открытого окна.
— Во-первых, беспокоиться следует хотя бы о том, почему это Плагг и Адриан обязаны нам что-то нести. И во-вторых, с каких это пор вы стали так дружны?
Тикки улыбнулась, пожимая плечиками.
— Скажем так, они мне очень должны.
Ничего не сказав, Маринетт смерила квами тяжёлым взглядом.
Алая вспышка превращения не заставила себя ждать.
Утро было поистине незабываемым.
***
— Боже, Леди Баг и Кот Нуар просто потрясающие, — восторженно пролепетала рыжеволосая девушка с россыпью веснушек на чуть пухлых щеках.
Она беззаботно покачивала ногами, пока за стеклянными стенами-окнами мимо неё пробегали целые стада животных и испуганных горожан. Кажется, она совсем не боялась, что сейчас кто-то сможет ей навредить.
В конце концов, бояться следовало именно людей.
Ким, глядя на всю эту процессию, лишь пожал плечами.
— Они знают толк в своём деле, это логично, что справляются так быстро. Час назад было тихо, сейчас снова так будет. Наконец-то можно будет завершить тренировку.
— Должно быть, им очень повезло, быть такой слаженной командой, быть такими близкими и сильными. В их глазах много героизма, которого они сами наверняка не замечают, ведь живут с этим каждый день.
— Я думаю, в глазах их куда больше усталости, чем какого-то героизма, — безразлично бросил шатен. — Куда сложнее оставаться простым человеком, хранить собственные ценности, когда из тебя пытаются сделать героя.
— Мы не знаем, что они чувствуют, но хотим быть на них похожими. Это ведь очевидно. Сила привлекает, — рыжеволосая улыбнулась.
Ким лишь кивнул, поспешно соглашаясь и не желая продолжать этот разговор, постепенно перетекающий в неловко-интимное русло.
Важнее была тренировка.
В принципе, ему хотелось завершить не только её, просто некоторые вещи ты откладываешь до тех пор, пока они не ударят тебе чем-то острым в спину.
Вот как сейчас.
Он поправил ремешки на старом браслете, совершенно не замечая вдумчивого девичьего взгляда на своих плечах.
Словно и не было никого рядом с ним.
Вообще ни разу.
— Знаешь, — тихо сказала Ондин, когда гул от убегающих животных на краю здания наконец-то стих, — мне кое-кто очень нравится. И было бы хорошо разделить какой-то героический момент с этим человеком.
В этот раз шатен прекратил теребить нити браслета, который когда-то ему подарила одна эксцентричная розоволосая особа, и напряжённо замер. Он повернул голову и тихо сказал:
— Нет, Ондин, не надо.
Рыжеволосая вздрогнула, стиснув кулачки, и произнесла надрывисто, с нажимом:
— Почему? Почему не надо?
— Потому что я знаю, что ты хочешь сказать. И на эти слова ответ будет тот же, что и полтора года тому назад.
Её губы дрогнули, она пыталась не заплакать. Первая любовь всегда такая жестокая.
Первая любовь не понимает слов.
Она требует внимания, поклонения.
Жертв.
Этой жертвой станет сама Ондин, которая так и не поняла, в чём была её ошибка.
Она была любима самой жизнью, но только не им.
Ле Тьен Ким был занят где-то, чем-то. Кем-то.
Всегда.
Он даже, кажется, не замечал, как искренне и сильно она была к нему привязана.
Это ранило.
Её последняя попытка признаться в чувствах с достоинством позорно провалилась.
И хватило ли ей слабости? А, быть может, это изначально сулило провал?
— Не надо, — повторил Ким, резко поднимая голову. — Ты не хочешь быть обиженной, но и отказа принять не можешь. Снова. И, как всякая хорошая девушка, ты желаешь чистой, непорочной любви. А я... не тот, кого ты ищешь. Во мне нет светлой наивности. О таких, как я, скорее говорят: хорош подлец, ловкий на слова. И так же ловко уходит.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Потому что так проще. Я уже влюблён, Ондин, очень давно влюблён.
Рыжеволосая подняла блестящие от слёз глаза.
— В ту самую японку?
Ким усмехнулся.
Вспоминать Кагами было приятно. Но она, кажется, всегда была ему только другом.
Он хотел забыть свои печали, а она избавиться от ограничений.
Сошлись на время. Так же быстро и расстались, не сходясь.
Хорошая история без плохих концов. Вчера они даже сидели в кафетерии Дюпэн-Чэнов и уплетали маффины, пока Феликса не начало тошнить, а Лука не добрался до клубничного сока, на который у него аллергия.
Споры с Кагами были прекрасны, как и она сама.
Да вот только забыть он не мог отнюдь не её.
— Нет, — наконец Ким выдохнул.
Это жалкое признание далось ему так тяжело, как ничто другое в этом мире.
Кажется, он вообще впервые признавался в чём-то подобном.
Стало ли ему легче?
Конечно нет.
Пока под кожей плясали нереализованные мечты, легче быть не должно. Должно быть больно.
А оно было, точно было. Ломало так, что в голове звенело.
— Значит, это та девушка, — решила Ондин, почему-то усмехнувшись.
Шатен не сразу понял, что это значит.
Лишь когда тонкие руки ухватились за его холодные ладони, он обернулся назад, прямо туда, куда и смотрела Ондин с самого начала.
Аликс Кюбдэль стояла прямо позади них.
И стояла достаточно близко, чтобы рассмотреть эти странные ужимки со стороны Ондин, но не так хорошо, чтобы услышать, о чём они говорили.
В её глазах заплясало негодование, смешанное с гневом и чем-то ещё. Разочарование? Боль?
Почему ей больно?
Ким разжал руки, резко одергивая их от рыжеволосой.
— Ты сделала это специально, да?
Ондин усмехнулась.
Снова.
Впервые шатену захотелось вытрясти из девушки всю напыщенность и надменность, которая так долго пряталась за маской добродетели.
— Значит, вот она. Первая и единственная любовь Кима Ле Тьена. И сейчас она ускользает прямо сквозь пальцы, — её голос звенел от напряжения.
— Какая же ты дрянь, — шатен выдохнул, резко крутанувшись назад. — Надеюсь, ты потом простишь себе это. Потому что я — точно нет, — а в голосе усмешка, почти апатия, смешанная с безумием.
А он знал, как тяжело чувствовать вину за что-то и осознавать: тебе это никогда не забудут.
Тебе не простят.
Сможешь ли ты сам — имеешь ли на это право — забыть, простить, отпустить ситуацию?
Конечно, нет. Не сможешь.
Размыкая мертвецки холодную хватку девичьих рук, Ким поспешил к той, что уже закрывала перед его носом двери. Не желая терять ни секунды, ему удалось прихватить только нижнюю одежду.
— Аликс, — крикнул поспешно шатен. — Аликс, подожди! Чёрт...
Дёрнув двери, Ким заметил, как блеклые локоны, развевающиеся на ветру, мелькнули уже в самом углу, на повороте в другой коридор.
Она быстро бегала. Очень быстро.
И в этот раз он её догонит.
За столько лет... пора бы уже.
— Я же так тебе ничего и не сказал, маленькая засранка, — прошипел Ким, на ходу натягивая штаны.
Прохожие то и дело неловко поглядывали на мокрого шатена в липких спортивках, гордо вышагивающего по холодному полу с мрачным выражением лица.
И лишь немногие поняли, что Ким Ле Тьен наконец-то решил сказать кое-что важное.
Правда, в своей извращенной манере.
Ондин смотрела, как входная дверь покачивается.
Раз.
Она видит высокую фигуру, уверенно шагающую вперёд.
Два.
Его тень последний раз показывается в маленькой щёлочке.
Три.
Он даже не обернулся.
И наконец дверь захлопывается с тихим шорохом.
Щёлк. Окончено закрылась — дверь в её будущее, путь к её любви.
Это была не её история.
— Ты за это заплатишь, Ким, — прохрипела Ондин, сжимая в руке свой браслет.
Они все заплатят.
Первая неразделённая любовь такая эгоистка. Она забирает всё себе, все мысли, все чувства.
Все надежды.
В конце концов, она вышибает из тебя дух, подчиняет разум и даже мешает тебе дышать. Взамен, остаётся лишь приступ паники: когда же это началось? А когда закончится? Ондин было обидно, она хотела его.
Такого недоступного, гордого, яркого. Он всегда поддерживал её и мило говорил. Уделял так много времени. Сколько же вечеров они провели вместе?
Она считала, а он никогда и не задумывался.
И единственная проблема первой неразделённой любви была в том, что... ещё никто и никогда не смог отпустить её достойно.
Первая любовь такая эгоистка.
***
Между пальцами скользил прохладный ветерок и Маринетт с радостью его поймала.
Дышать было так легко, так просто. Словно сама судьба благоволила сегодняшнему дню закончиться с лучшим из возможных исходов.
И, как это часто бывает, Маринетт в это не верила.
Она даже тосковала, ведь чувствовала: это лишь начало. Грядёт буря или новый шторм.
Покачав ещё раз маленькие ветерки у звенящих колокольчиков из бамбука, она усмехнулась.
Как хорошо, что они висели прямо над окнами у края раздевалки.
Каждый раз она приходила сюда и сидела до самого последнего, пока кожа не начинала гореть, а конечности неметь от того, что полностью затекли. Музыка пьянила.
Музыка свободы, одиночества и... было что-то ещё. Но она так и не поняла.
В очередной раз раскачиваясь у открытого окна, Маринетт кивала головой в такт музыки звенящих колокольчиков.
Она прикрыла в тихом блаженстве глаза, вспоминая грустную песню, которую ей напевала Ван Нан в Лухуа, когда они отдыхали на горячих источниках. Было в этом что-то раздирающее.
Ветер, ветер, бродяга-ветер,
Что ж ты стал холоднее стали?
Неуютно на этом свете,
А на тот нас пока не звали.
Маринетт слушала, как качаются бамбуковые тросточки, и напевала им в ответ, едва слышно шевеля губами.
Она ждала, она готовилась к концу этого долгого дня.
Ветер, ветер, усталый странник,
Нелегко быть незваным гостем,
Где бы память свою оставить,
В чьей душе и на чьем погосте?
Её судьба не была предопределена, но точно была устроена. Кое-что в ней было очевидно наверняка. Она будет той, кто в конечном счёте спасёт его.
Маленького, одинокого мальчика с холодными безжизненными глазами.
В прошлой жизни это сделал он. В этот раз её очередь.
Так странно было, помнить это.
Только ветер в лицо смеется:
От добра, мол, добра не ищут —
Нет спасенья, покуда бьется
Черный ворон, почуяв пищу.
Маринетт открыла глаза, прекращая щуриться под тонкими лучиками солнца, мелькающими из-за листьев дерева. Её рука прекратила водить по карнизу.
Время пришло.
Нет покоя, пока не спеты
Все любови и все печали.
Что с собою нам делать, ветер?
Отчего мы вдруг замолчали?
Ветерки стихли и бамбуковые колокольчики осторожно замерли над её головой.
— Что ж, похоже, пора идти на тренировку, — её лицо приобрело безжизненное выражение. Так точно было бы проще.
Не чувствовать.
Увы, теперь, когда она тщательно изображала безразличие на бледном лице, больно стало почему-то вдвойне.
***
Лила Росси уже давно поняла: она упускает из своих цепких рук довольно важную добычу. Именно таким был для неё неприступный Агрест.
Столько месяцев она его обхаживала, столько лелеяла, столько пела од и томных взглядов бросила ему вслед. И всё было без толку.
Он взглянул на неё прямо лишь раз, когда за её спиной оказалась странная синеволосая особа. С таким же взглядом.
Точно с таким же.
Словно эти двое состязались за право первенства в титуле «Самая важная глыба льда всего Парижа, попробуй растопи!». Звучало, конечно, смешно, просто глупо... Но... почему же было так правдиво?
Смеяться не хотелось в итоге.
И Лила снова осознала: если она не поторопится, если не предпримет хоть что-нибудь, что расшевелит эту беловолосую фигуру Адониса, то она погибла.
Со своими чувствами.
Пусть и совершенно неловкими.
Делала ли она его из потехи ради, а, может, и вовсе от нехватки простой забавы — это было не важно.
Чувства, они были в ней. Да засели так глубоко, что резало до боли уши, когда она слышала его голос.
Помешанная.
Сумасшедшая.
Так, кажется, называла её Хлоя Буржуа. А ведь Лила хотела с ней подружиться.
Как жаль, что надменная блондинка не осознала её красоты души.
Лила вздохнула, придавая лицу томного выражения.
Если не сейчас, то когда вообще?
— Адриан, — растягивая слова, елозя кончиком языка по пухлой губе.
Игривый взгляд уперся ему прямо в переносицу и там застрял, что старый и ржавый нож.
Тупо, мимо.
Лишь задевая.
Светлые брови чуть приподнялись — максимум эмоций с его стороны в её сторону. И это уже было достижением.
Она сделала шаг вперёд.
— Давай сегодня постараемся? Хочу сделать что-то большее, чем привычные тренировки? — ресницы опускались плавно, поднимались медленно.
Но стрельба глазами не могла сработать на мёртвой мишени.
Вообще ни разу.
Снова мимо.
— Хорошо, — вежливый кивок.
Губы Лилы дрогнули, она постаралась улыбнуться:
— Я могу спросить у тебя кое-что? — последняя попытка.
Самая-самая.
Обязательно.
— Говори, — без обиняков. Опуская плечи и закидывая отросшие белые волосы назад.
Его лоб был высоким, открытым лишь самую малость. Захотелось протянуть ему если не резинку для волос, то обруч, чтобы точно рассмотреть во всей красе идеально очерченные линии этого лица.
— Ты мне нравишься.
Секунда.
Скучающий взгляд стал стеклянным.
— Не интересует.
Он шагнул мимо, потеряв последний интерес к разговору.
Лила, скрипнув зубами, ухватила его за руку, дёргая на себя.
Поцелуй получился отвратительным.
Словно трогаешь желанную статую, мечтаешь об этом живительном прикосновении и... получаешь его. Да только без какой-либо отдачи в ответ.
Просто стоял. Просто замер.
Просто ненавидел.
В глазах его всё же она смогла кое-что пробудить. Ненависть, презрение.
Пренебрежение.
Да такое сильное, что она поперхнулась, отступая на полшага.
Он схватил её за шею, жёстко отталкивая к стене. Манерно вытер тыльной стороной ладони губы, брезгливо скривившись.
— Я предупреждал тебя. Я ведь предупреждал, верно? — Адриан смерил Лилу презренным взглядом. — Не бью девушек, никогда не бил, но...
— Не бьешь? — за спиной Адриана появилась мрачная фигурка. — Зато я могу.
Маринетт схватила рыжеволосую за руку, жёстко выдергивая вперёд.
— На татами! — гаркнула Маринетт. — Живо!
Впервые в своей жизни Адриан вздрогнул от звука женского голоса. Впервые ему стало действительно не по себе.
Она всё видела.
Всё это.
Видела.
Его поцелуй, адресованный не ей.
Не важные обстоятельства, важен итог.
— Чёрт, она же убьёт её сейчас, — сказал Адриан, прикасаясь к приоткрытым губам.
Надо было умыться. На губах, словно яда наплескали, а он его испил. Подавился бы, да вот только...
Понял, что не хотел её останавливать.
Он понял странную, совершенно извращённую и бредовую мысль.
Прочувствовал её, смакуя и растягивая удовольствие.
Адриан Агрест хотел, чтобы Маринетт это увидела.
Рассмотрела детально, с самой близкой стороны.
Потому что ревновала она, как оказалось, действительно превосходно. И делала это сполна.
— Мне правда надо вымыться, — произнёс он прежде, чем бумажная дверь в дальнюю комнату додзё захлопнулась с ужасающим рокотом.
Маринетт не знала, что способна на такие чувства.
На такой гнев. На такую ненависть.
Ей всегда казалось, что люди достойны прощения, что им свойственно ошибаться и также разумно будет их прощать. Давать и третий, и десятый шанс. Помогать исправляться, протягивать свою руку, смотря с надеждой в пустые глаза.
Маринетт искреннее верила, что это может помочь. И сама видела — точно видела! — помогало.
Просто...
Не в этот раз.
Эта рыжеволосая девушка не имела права, просто ни единого, на то прикосновение.
Никто не должен терпеть домогательства. Никто не должен быть заключён в тиски из объятий, если сам того не желал.
Физический контакт может быть лишь взаимным, не причиняющим боль, не дарящим унижение.
А уж подобного рода близость достойна лишь избранных людей. Те, которые этого заслуживают. Те, которые этого ждут.
Маринетт хорошо знала этот типаж девушек.
И прекрасно осознавала, что кто-то в той комнате совершил преступление.
Потому что насильный поцелуй — это преступление.
Если бы с девушкой поступили так же, то это был бы скандал. Тогда... почему парень должен это терпеть?
Нет, не должен.
Так не должно быть.
Если чувства — то только взаимные. Если рука к руке, то только вместе. Если глаза горят, то они пылают для другого в ответ.
Адриан Агрест горел. И горел он отнюдь не желанием.
— На позицию, — резкий выдох.
Маринетт расправила плечи, поджимая губы.
Она так долго сдерживалась, до последнего надеялась, что самонадеянная и уверенная в своей любви Лила Росси передумает. Убережет себя от позора.
Но нет, всё было кончено.
— Почему ты так командуешь? — Лила сложила руки на груди.
И сразу поплатилась.
Жёсткий удар тонкой руки прошёлся сразу по плечам.
— Ещё раз, — скомандовала Маринетт, не обращая внимание на визг партнёрши в спарринге.
— Эй!
— Ещё. Раз, — жёстко. Никакой пощады.
Лила попыталась сделать несколько выпадов и даже нацелилась на подсечку. Но трижды упала, вывернув себе ногу с громким хрустом.
Она даже не успела понять, что произошло.
Казалось, её будто и пальцем не трогают, а дикая боль опоясывает всё тело.
— Прекратите! Я сдаюсь! Вы выиграли, — прохрипела Лила спустя ещё пару минут.
Надменность сошла с её лица.
Она даже не могла фыркнуть, ведь перешла на вежливое обращение к своему наставнику.
А ведь игнорировала это правило. До теперь.
— Неприятно, когда прикосновение столь опасно для тела, да? — Маринетт склонилась над девушкой, прошептав ей это прямо в ухо. — Запомни. Никто не должен терпеть домогательства только потому, что тебе кажется, будто ты имеешь на это право.
Лила вздрогнула.
— Но я не...
— Замолчи, если не хочешь, чтобы я сломала тебе руку. А будет больно. А я могу, — Маринетт усмехнулась, зная, что это было лишь угрозой.
Просто слова, пустые, как и её глаза сейчас.
Она желала проучить девушку. Некоторые усваивают урок только кнутом. Пряник давно не сработал.
— Остановись, — над ней возвысилась крепкая мужская фигура.
Маринетт приподняла брови, размыкая хватку на плече Лилы.
— Зачем? — если держать образ, то до конца.
Она улыбнулась.
Насмешливо и манерно.
— Ты переступила черту. Сонбэ не должен так поступать с хубэ. Законы Ван Фу, забыла?
Она оскалилась, чувствуя, словно её предали.
Адриан прекрасно знал, что девушка била строго с той силой, с которой тренировала всех других. С теми же выпадами, с которыми следовало это делать.
Даже движения — и те были на занятиях.
Просто Лила никогда не училась.
И это она перегибает палку.
Она прикрыла глаза, чувствуя, как ветерки обдувают лицо.
Их уже не было.
Это просто остаток.
Возможно, и его тут уже нет?
Это просто призрак из прошлого.
Наверное, его не надо защищать, не надо думать о нём. Вспоминать тоже. Не надо. Она просто хотела доказать что-то самой себе.
Доказала?
Адриан протянул руку и помог нерасторопной Лиле встать.
Ей скривило. Да, доказала.
— Ты забываешься, — Маринетт гордо вздёрнула подбородок.
В этот раз она не отступит.
— Что?
— Я тоже твой сонбэ. И, согласно упомянутым тобой правилам, ко мне надо обращаться на «вы». А, знаешь, лучше вообще не говори со мной.
Он вздёрнул левую брови. Не насмешливо — в этот раз правда удивился. Почти поперхнулся воздухом.
Она была его сонбэ?
Когда она успела получить ранг выше его собственного?
Точнее, что ей пришлось пережить, раз опыт Маринетт Дюпэн-Чэн — маленького синеволосого нечто, оказывается выше, чем его собственный?
— Не верю, — в глазах блеснул азарт.
Лила отползла назад, уступая место Адриану.
— Как хочешь.
— Докажи.
Он сделал шаг вперёд, выставляя руки и принимая боевую стойку.
Вызов-приглашение, повод — новая обманка.
Словно между ними закончился воздух, осталось лишь несколько крошечных шагов, преодолеть которые так быстро и просто почему-то невозможно. Кислорода-то то нет, они весь его испили.
Она устала от игр, от недомолвок и попыток уйти от собственных желаний.
Маринетт улыбнулась — доверчиво и без сарказма.
Специально сбросила все маски. А ещё верхнюю одежду, являя миру тощую фигуру в черном топе.
Она буквально сбрасывала последний кусок загадочности, комом висевший перед её лицом — просто взяла и показала все шрамы на своём теле.
Местами красные, местами уже белеющие. Местами ещё только заживающие.
На ней не было живого места.
Одни шрамы, шрамы, шрамы.
И самым большим был рубец под сердцем. Для наглядности, Маринетт покружилась, показывая, что с обратной стороны тоже есть прокол. Проткнутая насквозь душа.
— Я — как решето, — сказала она, всё также улыбаясь. — Что бы в меня не попало, что бы ни было сказано — брошено, сделано... Отсею и выброшу. Полезного мне уже не надо.
— Что...
Он выпрямился, нахмурившись.
Она не играла в игры — просто в них не верила. Не просила чего-то и уж точно ничего не ждала.
Маринетт Дюпэн-Чэн открылась, специально открылась, показывая всю себя с раскалённой душой.
Ведь знала, что именно это повергнет его в шок. Простота, её прямолинейность. Нежелание что-либо говорить и скрываться.
— Нападай, Агрест, — улыбка с её лица пала. — Нападай, давно пора.
Но он стоял, просто стоял.
В ту секунду, когда она приняла боевую стойку и безразлично кивнула, в его голове что-о щелкнуло.
А что, если синеволосого нечто больше нет?
Что, если здесь — просто призрак?
А сам он, сам он потерял её навсегда. Мысль настолько оглушила его, что он забыл, как дышать.
Просто остановился. Остановился с ним и сам мир.
Кажется, Лила давно ушла.
— Нет, — резко.
— Как ты собираешься убить Бражника, если меняешь своё мнение в ту же секунду, вызывая человека на дуэль?
Злость.
Злоба.
Раздражение.
Она сделала выпад, а он ловко увернулся.
Подсечка и ещё кувырок. Снова встали.
Глаза в глаза. Рука к руке.
— Как это связано?
Удар в сердце — не уклонился. Это больно, заметно сильнее, чем-когда либо до этого. Она нахмурилась.
— Мы слишком долго с этим тянули. Со всем этим. Может, хватит уже?
Очередная подсечка и она подняла ногу прямо к его лицу. Ещё бы секунда и точно размозжила бы ему челюсть.
Крылья бабочки уже не порхали, они жалили.
— И чего же ты хочешь?
— Свободы.
Адриан вздохнул, признавая поражение. Она была права.
Кто-то должен был умереть.
Но точно не она.
Просто... он не хотел с ней прощаться. Оттягивал до последнего.
Ему захотелось хоть раз вздохнуть свободно, прежде чем его глаза закроются навсегда.
Семья Агрест должна была умереть.
— Да, может и хватит. Просто... раньше мне ещё не доводилось убивать собственного отца.
Взмах руки и... она спотыкается.
Падает прямо на него.
Адриан словил с привычной лёгкостью.
Упасть на татами в её объятиях было приятнее, чем не упасть вообще.
— Какого чёрта? — в глазах недоверие.
Да, он сказал это. Наконец-то, спустя столько лет.
Его отец — монстр. А он — дитя чудовища.
— Что слышала.
Маринетт замерла.
Вот оно как.
Последний пазл их картинки.
Остаток злобы сошёл на нет.
Дверь распахнулась.
— Вы двое, — тяжёлый взгляд мастера резанул по их лица, что лезвие меча. — Вы хоть иногда можете сдержаться? Хоть иногда?
— Нет, — одновременно.
Пришлось переглянуться.
На плечах Мастера сидели оба их квами, беспокойно переглядываясь.
Ван Фу вздохнул.
— Вы знаете, что делать, — только сказал пожилой мужчина, прикрывая глаза.
— Конечно.
Понадобилось две вспышки и три секунды, чтобы владельцы квами сменили своих спутников.
Маринетт ухватилась за чёрную лапку Плагга, понимая смысл этого урока. На её пальце хранилось чёрное кольцо.
Ну конечно.
Поменяйся местами с тем, кто так и не был тобой понят. Поменяйся и доживи до конца.
— Плагг, — девушка нервно вздохнула, желая избежать прямого контакта с Адрианом. — превращение.
Мастер кивнул.
А затем она ушла, не говоря никому ни слова. Просто распахнула окно, убегая прочь.
Это уже привычка, уходить вот так. Сбегать от всего.
Было ли так проще?
Нет.
Стало ли легче?
Разумеется, точно нет.
Просто видеть это лицо было невыносимо.
Бедный, одинокий мальчик.
Он ведь предупреждал. С самого начала предупреждал.
С самой первой встречи намекал — ему не до неё, у него нет права на любовь. К глазам подступили слёзы. Помнится, она клялась, что больше не будет этого делать.
И всё же, это повторится вновь.
***
— Я устал повторять, девочка. Убирайся прочь. Будь так добра, — Нуар взмахнул жезлом и собрался продолжить свой бой. Противник не станет ждать. Сделал шаг и, словно сжалившись, добавил: — Ты можешь пострадать, уясни уже это и прекрати корчить из себя героиню. Зачем вообще на эту крышу забралась, да ещё и где-то этот костюм откопала...
Он замахнулся жезлом и зацепил его об откос одной из крыш рядом стоящего дома. Сжал руку и...
— Мне дала его квами, — тихий ответ.
И остановился.
Резкий оборот. Шаг. Рывок и встревоженный взгляд.
— Что ты сказала? Повтори! Что. Ты. Только что. Сказала?
— Мне дала его квами, — спокойно сказала Маринетт, глядя прямо на явно ошарашенного парня. — Прости, котенок, я должна была...
— Не смей называть меня так, — нахмурившись, перебил её Нуар.
При чем, произошло это скорее автоматически, нежели осознанно.
Маринетт в очередной раз поразилась метаморфозам, которые происходили с молодым человеком.
«Сколько же эмоций он может выразить одним своим взглядом?».
— Я — Леди Баг и, кажется, я должна тебе помочь, — это было сказано без каких-либо сомнений в голосе. Без насмешки.
Однако Адриан разозлился. Кажется?
Должна. Помочь?
***
Да, прошло более двух лет с этого разговора, а должна до сих пор.
Помочь ему.
И чувство ответственности ещё никогда не било ей под дых так явственно.
Она села на краю самого высокого здания, снимая трансформацию.
Плагг молча сел рядом, протягивая к девушке свою лапку. Ему ли не знать: что значит терять любимых? Ему ли не знать, что такое реальная боль, когда от усталости хочется содрать с себя кожу.
Маринетт подняла голову к небу. Оно уже не было ясным, словно почувствовало её боль и неприязнь к самой себе.
Девушка вспомнила очередную песенку, спетую когда-то ею в шутку Адриану. Нет, Коту Нуару.
И захлебнулась собственными слезами.
Звон певчих птиц уже не слышен
Осенний город листья жжет
Я без тебя сижу под крышей
А кот на крыше кошку ждет.
Она посмотрела на Плагга, желая найти ответ в этих маленьких глазах-пуговках. Но там было лишь её сутулое отражение. Её тоска. Её отчаяние.
Он был отвергнут судьбой. Адриан Агрест действительно имел право ненавидеть этот мир. Его отец, поглощённый собственным безумием, в который разрушит его судьбу. И кто, кто должен разорвать этот порочный круг?
Кот на крыше, кот на крыше
Тосклива я знаю, жизнь не земная твоя
Кот на крыше, кот на крыше
В значительной ты одинокий как я.
Она закашлялась, едва не давясь своей слюной. Едва не вытошнила содержимое желудка с обрыва. Просто вспоминала все его слова, все эти странные, одинокие взгляды. Конечно, он имел на это право.
Кот на крыше, кот на крыше
Тосклива я знаю, жизнь не земная твоя
Кот на крыше, кот на крыше
В значительной ты одинокий как я
Она наконец-то поняла. Поняла в последний раз.
Все его слова, все поступки — каждое его действие возымело свой смысл, тот самый, который он прятал.
Адриан Агрест — одинокий кот на крыше. Он не хотел убивать своего отца, но...
Ему придётся.
— Прости, Адриан, — прошептала Маринетт в пустоту. — В этот раз моя очередь, да?
***
— Я прошу тебя, стой ровнее, — напряжённый голос бил по ушам особенно резко.
Не выдержав, Феликс отодвинул от себя Луку.
— Ты слишком близко, друг мой. А меня, знаешь ли, подобная близость... слишком волнует.
Лука закатил глаза, улыбаясь.
— Мы так никогда не закончим снимать, — сказал брюнет.
— Что-то сегодня вы точно закончите или это сделаю я, — нетерпеливо бросила Кагами, покачивая головой.
— Эта съемка слишком скучна, — продолжил причитать Феликс, буквально растирая укладку с белых волос.
Оторвавшись от просмотра сценария, Натаниэль поднял голову:
— Ты вообще модель или как?
— Я вообще устал, вот как, — фыркнул Феликс.
— Это невыносимо, серьезно, — прошептал фотограф, медленно опуская руки.
Кагами была солидарна. Они снимали очень долго, было очень тяжело и душно. Однако что-то сегодня требовало жертв.
Атмосфера сменилась лишь тогда, когда дверь в помещение распахнулась, громко ударяясь от стены и звеня стеклом.
Звон каблучков, отбивающийся о холодный кафель был столь же громким, как и сила рези в его глазах. Натаниэль неспешно опустил руку вниз.
Она шла сюда, шла так, словно её ждала война.
Самая настоящая, неприкрытая. Откровенно-ненавистная.
Хлоя Буржуа умела растормошить чувства любого человека, вывернуть мысли наизнанку и протоптаться по ним с деланной надменностью и холодной усмешкой на тонких губах. Но лишь на струнах его души научилась играть самый настоящий похоронный марш.
И Натаниэль в этот раз его услышал полностью.
Всё верно, он скрывал дату их официального объявления о помолвке до последнего.
Просто берег её чувства, зная, что она может сделать всё, что угодно. Почувствовать. Подумать.
Он принял бы любой исход.
Это был её выбор.
И всё же... стало боязно.
За эти месяцы они стали кем-то важным друг другу. Так хотелось верить в это.
Хотя, они даже ни разу не целовались.
— Ты, — на удивление тихо сказала Хлоя, наконец-то подходя к молодому человеку впритык. — Ты ведь знал, да? С самого начала знал?
Напряжение вернулось, хлестнуло по лицу и едва не согнуло его пополам.
— Я... — Натаниэль отвернул голову, прикрывая глаза.
Конечно знал.
С самого начала.
И всё равно согласился на это, ведь... она была рядом.
— Знал, — заключила за него Хлоя, резко взмахнув головой. Её глаза блестели от гнева и презрения, но больше всего в них плескалось разочарование. То самое, которое он так и не хотел видеть.
Она сделала ещё один шаг вперёд, увлекая Натаниэля в непозволительную близость. Между их лицами были сантиметры, но для этого ей даже пришлось стать на носочки, чтобы дотянуться.
Хлоя резко поднесла руку к его лицу, желая залепить пощечину, но также быстро остановилась, а он даже не дрогнул. Так и стоял.
В этот самый момент вся её месть рухнула — просто не стало её.
Он смотрел на неё без страха. Он не боялся её саму, он... боялся её потерять.
Хлоя замерла, подавившись словами, которые хотела только что выплеснуть в его лицо. Всё стало на свои места.
— Я бы хотела тебя ненавидеть, — прошептала девушка, дыша Натаниэлю в губы.
Он любил её. А она только что осознала, что уходить не собиралась, в общем-то.
Дракон для золушки. Кажется, именно так это называется?
Он не был принцем. Дракон, значит?
Так даже лучше
— Тогда сделай это, — всё тот же спокойный голос.
Она, не сдержавшись, провела кончиками острых ноготков по его щеке, слегка царапая кожу. Ненависть была близка, она манила её, прельщала своими возможностями. И тем не менее, была непростительная по отношению к нему.
Да, Хлоя Буржуа была не из тех, кто признаётся в собственных чувствах.
Любовь?
Пожалуй, да.
Этот дракон заслужил её.
Только что.
Одним единственным взглядом в такой удручающей для них ситуации. Это ведь должен был быть их конец. Но... настоящая первая любовь такая эгоистка.
Она не отпускает своих.
— До встречи на подписании договора, будущий Буржуа, — последние слова она буквально влила в его приоткрытый от удивления рот.
И одарила Натаниэля напоследок бесстыдным поцелуем. До такой степени бесстыдным, что на заднем фоне покраснела даже Кагами, неловко переминающаяся с ноги на ногу.
Она подошла к Луке и... прикрыла его глаза рукой. Это было первым, что пришло ей в голову. Это же могло его ранить.
А если так, она будет щитом.
Лука улыбнулся, давая понять, что все нормально.
А было и правда хорошо, пока тёплая ладонь прикасалась к его лицу. Её ладонь.
События главного плана разворачивались с бешеной скоростью.
Хлоя отступила лишь тогда, когда кислорода стало катастрофически не хватать. А затем, развернувшись, так же быстро ушла, снова звонко стуча каблучками.
Гневно, самодовольно, яростно.
А ещё, в самой глубине души, самодовольно и радостно.
Натаниэль выпустил зажатый в руках лист.
В его глазах появился сумасшедший блеск, отчего рядом стоящий Феликс попятился назад.
— Она не отказалась! — произнёс красноволосый, впервые за долгое время улыбаясь в открытую. Алые щёки были под стать его цвету волос.
— Суету навести охота, — пробормотал Лука, всё это время держа в руках банку с рыбками.
От руки Кагами отступать тоже никто не собирался.
Ровно до того момента, пока все присутствующие не почувствовали воду на своих ногах.
Что-то было не так.
— Нас сейчас что, затопить пытаются? — Феликс брезгливо поднял левую ногу, стараясь отряхнуться.
Словно в замедленной съемке Кагами слышала, как у открытой после ухода Хлои двери, разразился дикий вопль.
— Нас сейчас убить пытаются, — бросила девушка, хватая Луку за руку. — Бежим отсюда.
Феликс сообразил вторым, толкая Натаниэля в плечо.
— Торопись, кажется, нас нашли его фанатки, — он показал пальцем на убегающую парочку. — Зря твоя дама сердце не закрыла дверь... Чёрт, общественное место всё-таки. И зачем было делать водную съемку именно в этом комплексе?
— Эй! — опомнился красноволосый. — Берегите Луку! Его не должны видеть в таком образе до презентации! Вот же дрянь...
И Феликс был солидарен. Правда дрянь, ведь намокли его любимые туфли.
***
— Я больше не хотел ей лгать, — Адриан потёр переносицу, склоняя голову вниз.
Тикки вздохнула.
— Понимаю, всё нормально, Адриан. Я правда понимаю. И больше, чем ты думаешь.
— Ты ведь знала?
— Знала.
— Тогда...
— Почему не сказала?
— Да, — Адриан уставился на цветущий сад пустым взглядом.
— Это был твой выбор и тебе нести его до самого конца. Квами помогают вам, поддерживают. Судьбу вершите вы сами. Маринетт это понимает.
— Но она ушла.
— И она вернётся, — Тикки покружилась вокруг огромного возвышения с серой капсулой.
Не смея спорить с древним существом, Адриан лишь скривился.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что она поймёт. Правда поймёт. Маринетт не из тех людей, которые бросают близких людей в одиночестве. В особенности — тебя.
Он поперхнулся, открыто удивляясь столь смелым словам.
— Странно слышать, что кто-то считает меня близким для Маринетт.
Квами закатила глаза.
— Это не мои слова. Она сама так говорила. А ты будешь просто дураком, если не поймёшь её чувств.
Но он понимал, с самого начала понимал, просто...
Какой прок дарить самому дорогому человеку в этой жизни свою любовь — свой огрызок, оставшийся от души, если он потом же её и оставит? Это ранит Маринетт ещё больше.
Он ведь должен умереть.
Род Агрестов должен.
Тикки посмотрела на капсулу, проводя по ней лапкой.
— Ты не часто навещаешь Эмили, — только и сказала она.
Словно чувствовала мысли Адриана.
Она не хотела лгать или притворяться. А он тоже не хотел.
— Мне всегда было страшно. Здесь страшно.
Тикки ободряюще улыбнулась. Конец уже близок.
Как его не оттягивай.
— Ты не должен бояться собственных мыслей, лучше бойся того, что так и не сказал. А должен был. У тебя ещё есть время Адриан. Сегодня. Это ваше с ней сегодня.
Правильно, ведь завтра возвращается отец с книгой заклинаний, которую обманом выкрал у пожилой хранительницы в Китае. План Ван Фу провалился и все собранные артефакты канули в Лету.
Всё, что они делали.
Если только Бражника не остановить.
А пока... у них всё ещё есть сегодня.
Странно совпало.
Он наконец-то открылся ей. Перед самым концом. Самым последним вздохом.
Адриан вновь обвёл взглядом полумрачное помещение, в котором хранилось тело его матери. Словно живой, а может, просто изысканной фарфоровой куклы.
Такой невинной и навсегда заснувшей.
Уж чего не должно случиться, так это подобного исхода с Маринетт Дюпэн-Чэн.
В мире все взаимосвязано и мы — часть этого круговорота. А потому в Мировом Древе нигде не может быть одиноко торчащей ветки: где-то и она связана с какой-то другой ветвью. Когда чувствуешь это единение с миром, живешь в гармонии с природой, все проблемы уходят.
Но Адриан не чувствовал никакого единения. Он ощущал лишь груз ответственности — последний на своих плечах.
Он хотел побыть ещё немного с ней, ещё чуть-чуть.
Умирать ведь... страшно.
***
Пять лет назад.
Его дыхание сбилось, а в горле словно был пожар. Он хрипел, тянул руку вверх, но никто не мог ему помочь.
Словно шёл по раскалённой пустыне, ощущая, как его ноги горят — тонут в груде песка, как иссушается его тело, как последние силы стекают с бренного тела. И никого.
Ни единой души.
— Остановись, пожалуйста, Адриан, — синеволосая девушка протянула к нему руку.
Он лишь отбросил её, жестко усмехаясь.
— Я — Кот Нуар. Кот Блан. И ещё тысячу раз кто-угодно, но больше не Адриан.
Девушка вздрогнула, переминаясь с ноги на ногу.
— Для меня ты всегда будешь тем, кем хочешь быть. Адриан. Я исцелю тебя.
Он вытянул руку вперёд, намереваясь испепелить девушку одним лишь прикосновением. А затем дёрнул её за руку вперёд, позволяя коснуться своего сердца.
— Ну же, давай, — безжизненно произнёс он. — Попробуй исцелить то, что уже давно разбито.
— Нет! — это были её последние слова.
А дальше взрыв.
Белые лепестки осыпались на землю.
Адриан резко распахнул глаза. Только что... он видел будущее?
***
— Лучше я, чем она, — сказал Адриан, вставая с пня в самом углу сада.
Пять лет. Пять лет он помнил этот кошмар. И только сейчас окончательно осознал его смысл.
— Никто из вас не должен, — напомнила Тикки.
Хотя и знала, что упрямый наследник дома Агрестов ей не поверит.
Его ног коснулась холодная вода.
Адриан опустил взгляд, смотря на то, как стремительно ледяная жидкость заполняет всё помещение.
— Кажется, нам пора, Тикки.
Квами кивнула. Давно пора.
— Превращение...
Можно было размышлять о жизни вечно, можно вечно жалеть себя.
Да только вечность эта лишь в твоей голове. На деле же... На деле жизнь кипит.
Просто ты этого ещё так и не понял.
***
Утром люди совсем другие.
Утром они более одиноки.
В этом холодном и влажном воздухе.
Вечером люди собираются вместе, пьют коньяк, играют в шахматы, слушают музыку и говорят, что она прекрасна. Ночью они занимаются всем тем, чего так не хватало до этого. Буквально упиваются возможностями.
Но утром... До завтрака... Ты совершенно одинок.
Вся жизнь Адриана Агреста была утром.
До завтрака.
Весь дом пропах гнилью и холодом. Спасения не было, просто не могло быть.
Да он и не ждал его вовсе. До того самого момента, пока ему в руки буквально не всучили хрупкую синеволосую особу.
Она была солнцем в ладони.
И свет этот нельзя было погасить, хотя он правда пытался.
В какой-то момент утро сменилось вечером. Патрули стали обыденностью, а она — воздухом.
И ему было жаль, что сейчас он, откинутый волной Ундины, не мог подняться.
Единственное слабое место. Он плохо плавал.
А её рядом не было.
Адриан Агрест тонул.
В буквальном и в переносном смысле.
Закрывая глаза, блондин усмехнулся, ведь умереть вот так... слишком просто, не так ли?
Последним воспоминанием были, как ни странно, их поцелуи.
Его поцелуи тогда так и застыли на её теле, словно снежинки на заледеневшем окне.
Было и жарко и холодно одновременно.
И тогда Адриан Агрест осознал нечто важное: прощальный поцелуй утратит свою теплоту в мгновение ока, да вот только тем же холодком навечно застынет на сухих губах.
Ты никогда не знаешь, когда будет последний поцелуй.
Тогда она смотрела на него так, словно видит в последний раз: в последний раз касается, в последний раз прижимается.
Признаёт, уважает.
Точно в последний.
В этот раз она возвращала его к жизни.
Так быстро, безотчётно, преданно.
Это был их первый «последний» поцелуй. Она продолжала давить на его грудь, делая искусственное дыхание, но он не спешил возвращаться.
Адриан Агрест просто не хотел возвращаться в этот мир.
— Ты, — Маринетт с негодованием взглянула на синие губы, — ты не можешь так поступить! Ты не можешь позорно умереть от того, что не умеешь плавать. Это же Ундина — маленькая рыбка. Считай русалочка. Да, она не исполнит наших желаний. Да, будет больно, как и всегда, но... — девушка снова прижала руки к его груди. — Но живи! Живи, Адриан Агрест! Даже если придётся сделать это некрасиво!
Последний отсчёт.
Последнее прикосновение губ. Последнее желание.
Он открывает глаза, замечая — не свет нет. А её. Её лазурные, покрасневшие от слёз глаза.
Самые красивые в его чёрном, блеклом мире.
— Ундина, — хрипло бросил он, закашлявшись. — В браслете... Акума в браслете.
А дальше снова тьма.
— Вот тебе раз, — Маринетт показалось, что она сходит с ума.
Только что, кажется, она ему жизнь спасла. А он снова потерял сознание.
— Ты будешь мне должен, Адриан Агрест, — девушка покачала головой, усмехнувшись. — Я тебя запомнила.
В очередной раз перед глазами пестрили обрывки из воспоминаний одного незадавшегося утра...
***
День, когда Кагами обрела себя, стал днём, когда они сами вспомнили о своих душах.
Дыши, просто дыши.
Не важно как, просто делай это.
Всё ещё мало осознавала происходящее.
Склонившись над телом блондина, Маринетт практически прислонилась к его носу, лишь бы услышать заветные вдохи. До последнего не решалась это сделать, боясь...
Тишины.
Бесконечной тишины, которая бы растоптала остатки её скудного самообладания.
И сама едва не сошла с ума, когда почувствовала легкий шелест. Он дышал.
Едва ли, так слабо и сбито. Но дышал.
Самый заветный звук... без звука.
Быстро отстранившись, синеволосая склонилась к его груди, расстегнула верхнюю одежду и избавилась от неё также быстро, как и от своей. А после крепко зажмурилась, склонилась обратно и подцепила зубами край его майки, стараясь быстрее раскусить кусочек шва на вороте.
Каждый стежок поддавался с трудом, от чего Маринетт недовольно шипела с тканью во рту, но продолжала разрывать ткань вместе с нитками сантиметр за сантиметром.
— Месье Агрест, простите, сейчас вы лишитесь явно дорогостоящей вещи в своём гардеробе, — отплевываясь от ниток во рту, прошептала синеволосая.
Наконец-то плотная ткань поддалась, и девушка закончила начатое.
Аккуратно стягивая с Адриана окровавленный клочок ткани, некогда считавшийся частью мужской одежды, Маринетт удовлетворённо осмотрела тело молодого человека. Спустить разорванную майку удалось да самого края раны.
Впереди было самое сложное — промыть сквозную рану и перевязать её как можно быстрее.
Маринетт нахмурилась, сведя тёмные брови на переносице и, гордо приосанившись, тихо проговорила:
— Ладно, мсьё. Это будет нелегко и, возможно, я больше никогда не смогу спокойно спать, но... сейчас я вас раздену. И, клянусь богами, это уже второй раз, когда я увижу вас в таком виде. После вы будете просто обязаны отплатить по счетам.
***
Тогда было очень похоже. А сейчас... почти также, только вот больнее стало в разы. Кровоточило ведь не тело, а душа.
Пришлось даже сменить трансформацию, воспользовавшись и силой Тикки.
Лишь бы одинокий кот на крыше дышал.
Лишь бы в значительной он не был одиноким, как она сама.
Всё происходило слишком быстро — туман заволок его разум. А очнулся Адриан лишь тогда, когда рядом уже никого не было. Сам он лежал в постели, укрытый... отвратительным одеялом с котятами.
— Плагг, — крикнул блондин, уже зная, что будет делать в этот раз.
Конечно, у них ещё было это призрачное сегодня.
Завтра может подождать. В последний раз.
***
Он довёл её до входной двери, задумчиво глядя вперёд. Не говоря ничего лишнего, ничего не спрашивая. Ничего не прося.
Это было необычно, идти рядом и просто молчать.
Каждый ведь молчал о своём, избегая взгляда другого.
Обувь противно скрипела на полу, напоминая о том, что они, собственно, стояли в коридоре в мокрой и липкой одежде. В холодной одежде.
Им пора идти.
Лука всё также стоял, словно ждал чего-то.
— Ты идёшь? — Кагами не выдержала первой.
Просила уйти.
Будто проснувшись от собственных мрачных мыслей, Лука дёрнулся и отвёл взгляд.
Вздохнул и резко выпрямился.
— Да, конечно.
Кагами кивнула, разворачиваясь. И только когда дверь отворилась, когда она сама сделала первый шаг... только тогда девушка осознала, что он, в общем-то, не ушёл.
Наоборот же, остался.
И шёл за ней.
Она смерила Луку недоумённым взглядом.
— Что?
— То.
Снова игра взглядами.
— Ты же собирался уходить, — напомнила она.
— Собирался, — Лука странно улыбнулся. — Вот, видишь? Иду.
— Это моя квартира, — озадаченность.
Страх.
Неверие.
— Да, твоя. И время идти вперёд.
— Твоя квартира напротив моей.
Попытка избежать до пожара.
Уже ведь всё поняла.
Точно поняла, ведь щёки уже давно покраснели.
— Но твоя-то здесь.
Лука сделал ещё шаг. А затем захлопнул за собой дверь.
— Я не понимаю, — Кагами отвела взгляд.
Он вздохнул, ведь был готов. Наконец-то был.
— Всё ты прекрасно понимаешь, — ласковая улыбка не сходила с его лица. — И поэтому дрожишь. Я больше не хочу делать вид, что ты мне безразлична. Я больше не хочу искать встреч в барах, где могу наткнуться на поклонниц — лишь бы ты обо мне помнила. Не хочу видеть, как с тобой говорит кто-то, желая пригласить на свидание, а ты, напыжившись, резко откажешь — лишь бы больно больше не было. Я не хочу каждый раз искать пачку с конфетами в квартире Маринетт, зная заранее, что ты придёшь, точно придёшь. Не хочу вдыхать сигаретный дым, потому что так, вроде как, мой образ лучше. Ты даже это запретишь из своей заботы ради. Кагами, чёрт, я не хочу этого.
— Тогда уходи, — она развернулась, закусывая губу до крови.
Слова резали по живому.
Вот и всё, ведь так? Он тоже уйдёт.
— Я не хочу этого, — повторил Лука, словно не слыша девушку. — Вместо этого... я хочу тебя.
Она выронила из рук свои вещи, спешно поворачиваясь к нему лицом.
— Нет.
Короткое, последнее.
Оправдательное.
— Да, — шаг вперёд. Ещё один шаг с его стороны.
— Мы не можем.
— Можем. Все идут вперёд, и только ты всё ещё кутаешься в эту одежду, прячешься за образом холодной ледышки и не даёшь себе отдохнуть. Не даёшь прочувствовать мгновение, которое расплавит тебя. Я бы мог ещё долго терпеть, смотреть на тебя украдкой. Сходить с ума, когда не вижу тебя. Правда, я бы сделал это для тебя. Но... мысль о том, чтобы не быть с тобой вообще, убивает меня. Я чуть не упустил твою руку сегодня. И знаешь... Кагами, здесь и сейчас: либо откажи мне, назвав разумную причину, либо признайся.
Её сердце стучало так громко, что голова закружилась. Она буквально чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё плыло, да и она сама поплыла.
Момент был подходящий.
Одежда всё равно мокрая.
И глаза — тоже.
— Порченный товар не забирают с полок. Порченный товар должен быть заперт в чулане. Так вот, — она нервно отбросила мокрые волосы, прилипшие к бледному лицу, — я порченный товар, Лука. И место мне на полке.
Глаза его потемнели.
Улыбка спала с лица так быстро, что сама девушка испуганно отшатнулась. Таким Луку она ещё ни разу не видела.
— Кто тебе это сказал?
— Я сказала. Только что. Думаю так, знаю так. И будет так.
— Ты...– он резко провёл запустил пятерню в мокрые волосы и зачесал их назад. Нервозность выдавала его. Гнев топил. — Ты не понимаешь, что несёшь. Словно маленькая девочка, желающая до последнего держать оборону тонущего в луже корабля.
— Это моё мнение.
Лука снял с себя кофту, резко выбрасывая ту, как кусок мусора за спину.
— И почему же? — он наступал, загонял в угол во всех смыслах. — Почему? Потому что ты якобы уже была в отношениях без отношений? Потому что отдала свою невинность тому, с кем даже не встречалась и не собиралась этого делать? Потому что тебе с детства в голову вбивали странные правила о нравственности и мать убедила, что ты — плохая, что ты ничего не можешь и ты уже потеряла самое главное?
Когда он так говорил, всё казалось глупым.
Но ей было обидно. Она ведь верила в принца. Верила, что у неё должен был быть только один человек.
А девственность, выходит, она отдала позорно. Пусть и по собственному желанию.
Лука тем временем уже снял с себя рубашку и расстегивал ремень.
— Да что ты творишь? — краснее неё могли быть только маки за их спинами в черных горшках.
Хотя, они даже уступали по цвету щекам девушки.
— Показываю тебе то, что давно, — с полной серьёзностью, на которую только был способен, Лука начал стягивать липкие джинсы.
Получалось с трудом, от чего злости становилось всё больше.
— Ты сумасшедший!
— Давай, Кагами. Правда? — кипя от негодования Лука приблизился к ней вплотную. — Потому что если ты — порченный товар, то я имею право быть таким же. Если ты хочешь быть на полке в чулане, тогда испорть меня, Кагами, — он бережно перехватил её ладошки и прижал их к своей горячей коже на груди. — Потому что я — проклятье! — хочу провести с тобой жизнь на этой грёбанной полке, если потребуется. Вот какую чушь я готов сказать, лишь бы ты мне поверила.
Они дышали часто, так часто, что в комнате можно было услышать лишь напряжённое сопение.
— Я не отступлю, — напомнил Лука, стоя перед девушкой.
И всё же, он позволял ей сделать последний шаг.
Либо к нему в объятия, либо назад — к стене. Показывая тем самым, что она окончательно закрылась.
Выбор был очевиден.
Но только после его слов.
Она зажмурилась, ступая вперёд. Прямо в тёплые объятия.
— А теперь принеси плед, — пробормотал Лука, стискивая девушку в объятиях. И всё ещё не веря в собственное счастье. — Почему у тебя так холодно?
Один раз он уже ошибся. А теперь было реально страшно. Тело прошиб озноб.
Подняв голову, девушка взглянула в его чистые, прекрасные глаза:
— Кажется, после потопа система обеспечения отключилась.
Пока не пришла неловкость, они пытались не сойти с ума.
Тщетно.
— Хорошо, значит придётся меня испортить, — Лука склонил голову, срывая с мягких губ первый поцелуй.
Особенный поцелуй.
Самый важный.
В конце концов, Кагами сделала это.
Без сожалений.
Им даже не понадобился плед.
***
— Ондин, — зачем ты это сделала? — Ким отдал девушке полотенце, сам оставаясь без ничего взамен.
Холод не имел значения.
Уже не имел.
— Мне было одиноко. А ты был первым, кто меня утешил и попытался понять. Когда мне было больно, ты ведь всегда был рядом, всегда утешал меня. Ты был единственным, кто говорил правду в лицо.
— Но это не значит, что я твой единственный, — он размял леденеющие плечи.
— Прости, — девушка опустила голову. — Я не хотела сделать тебе больно или кому-то ещё. На самом деле, я не такая. Просто... Мне было обидно.
— Понимаю, всем обидно, когда тот, кого ты любишь, покидает тебя.
Ондин хотелось хотя бы теперь отпустить всё. Разумеется, не сразу. И уж точно не сейчас.
Просто прощаться надо в эту секунду.
Это начало.
Она улыбнулась и протянула руку, в которой держала маленькие антикварные часы.
— Маленькая розоволосая фея выронила их сегодня, когда убегала.
— Где? — Ким на секунду оживился.
— Важно не это. А то, когда ты их отдашь ей.
Шатен нахмурился.
— Она не захочет меня видеть.
Ондин улыбнулась. Снова. В этот раз печально, зато искренне.
— Вообще-то, она уже давно ждёт тебя. Просто ты об этом не знаешь. И часы тоже ждёт.
Ким недоверчиво посмотрел на рыжеволосую, которая переминалась с ноги на ногу у входа в здание, где они тренировались.
— Как? — вдохнул.
Не поверил.
Но — чёрт подери! — так понадеялся.
— Я встретила её после того, как меня спасла Леди Баг. Знаешь, удивительной оказалась не только она. Рассказать всё Аликс Кюбдэль было сложнее, чем признаться тебе в чувствах. Но я смогла. А теперь иди, пока твой счастливый конец истории о первой любви может привести к началу чего-то нового.
— Счастливый конец?
Ондин засмеялась.
— Конечно, похоже, у вас всё взаимно. Просто ты — мистер надменный гений, так этого и не понял до конца. Надо же, быть таким саркастичным умником, но не понять чувства той, которая от тебя с детства без ума.
Ким подавился, закашлявшись и стуча по своей груди. Ондин хмыкнула.
Ну хоть так его можно поставить на место.
— Спасибо, — хрипло пробормотал Ле Тьен. — Правда спасибо. И... прости. Я не должен был быть столь резок.
— Должен. И мы оба это знаем. Иначе всё не закончилось бы так хорошо.
Глядя вслед уже убегающему Киму, рыжеволосая тоскливо посмотрела на грозовое небо.
Может, сегодня и не её день, но кому-то точно повезло.
Её история будет впереди, пусть так.
Ким встретился взглядом с Аликс. Терпеливо выжидая.
Немного боясь.
Он боготворил её, считал маленьким сокровищем. Маленькой принцессой. И лишь для неё за его подколками крылся он настоящий.
Аликс гордо подняла подбородок.
— А теперь говори, — смело бросила девушка, сжимая кулачки.
Она тоже храбрилась.
— Только после тебя, — Ким сверкнул глазами, предвкушая лучший спор в своей жизни.
Уже через час, разозлённые бурным спором и выяснением отношений, молодые люди попадут под первую осеннюю грозу.
И им даже не понадобится зонт.
Каков прок от него, когда сердце твоё пылает?
***
Наверное, одно из самых распространённых чувств — это чувство одиночества.
И наверняка, в этот самый миг, пока он смотрел в серое небо, отсчитывая последние секунды покоя, тысячи людей чувствуют себя одинокими.
Может быть, потому что их бросили, или они оказались не настолько самостоятельны, как им думалось. А, может быть, потому что человеку показалось, что он должен был сделать что-то по-другому, а может, потому что ты не настолько хорош, как думал.
В любом случае, даже на самом дне одиночества есть выход: ты можешь упиваться жалостью или плюнуть на неё.
Это твой выбор.
Признать, что мы не герои — уже героический поступок.
Феликс не был героем. Но и одиноким быть не хотел.
Сидя у входа, ему было пусто.
Тихо.
Голодно.
И ничего с этим уже не поделаешь. По крайней мере, не сейчас.
Он ждал эту девушку, ждал и желал попрощаться.
Камень Чудес оставался с ним. И чтобы уберечь его от Бражника, а также удержать несколько других камней в безопасности, уже сегодня он улетает из Парижа в Бангкок.
Так было надо, так было правильно.
И он даже был рад.
Его история начинается здесь.
— Феликс? — уставший голос пробудил его довольно быстро.
— Привет, фурия, — блондин вымучено улыбнулся.
— Ты что здесь делаешь? — кажется, она уже поняла.
Просто хотела сделать всё правильно. Он тоже этого хотел.
— Прощаюсь, время пришло.
Маринетт замерла. Она молчала долго, подбирая слова.
А затем, плюнув на всё, просто прижала его напрягшееся от прикосновения тело к себе.
— Мастер уже всё решил? Когда ты вернёшься?
Тихо, сожалея.
Уже скучая.
— Через несколько недель, в лучшем случае.
— Я буду ждать.
Выдох. Вдох.
Усмешка, как укол.
— Нет, не будешь, — его глаза мерцали, словно маленькие фонари в ночном саду.
— Буду. Но ты об этом не узнаешь, — Маринетт отстранилась и едва заметно улыбнулась.
Она прошлая была рядом. Стояла вот тут.
Холодность ни к чему.
Только не сейчас.
— У меня не было ни шанса, верно? — Феликс провёл рукой по её мокрым волосам.
Нежно заправил несколько прядей за ухо.
Это его милосердие.
Это его погибель.
Но было даже легко, ведь он понял, кем она для него была. Путеводная звезда, помогающая обрести себя.
Маринетт понимающе улыбнулась. Почти незаметно, лишь уголками губ.
— Боюсь, мы оба знаем ответ.
Феликс хмыкнул. Да, это история его брата.
Свою собственную он найдёт потом. Уже совсем скоро.
Он протянул руки к её лицу, провёл большим пальцем по её губам.
— Позволишь? — а в глазах тоска.
Это же их прощание.
Она пожала плечами.
— Ты всё равно сделаешь то, что хочешь.
И он сделал: осторожно коснулся своими губами её. Как крылья бабочки. Невинно и просто.
А потом неспешно отодвинулся.
— Передай малышу Адриану от меня пламенное прощание. Не сомневаюсь, что оно будет именно таким.
Маринетт удивлённо посмотрела вслед блондину, уже сажающемуся на свой мотоцикл.
И лишь открывая двери собственной квартиры она поняла, что Феликс имел в виду.
Весь её дом был заставлен... черникой.
Проклятой черникой.
Плагг и Тикки сидели у камина в самом углу, о чём-то оживлённо переговариваясь.
А зачинщик этого всего, самый невероятный, самый странный, самый-самый... манерно раскладывал ягоды на её столе.
Если это была не любовь... тогда она вообще ничего в ней не смыслила.
Она задрожала.
— Пора, — тихо сказал Адриан, от чего оба квами поднялись ввысь.
Переглянувшись маленькие существа кивнули и полетели вперёд, к девушке.
— До завтра, Маринетт. Мы поговорим об этом потом, — сказали они.
Квами исчезли с тихим шлепком.
Так больше ничего и не говоря.
— Завтра не может не наступить, но оно может и подождать, — спокойно сказал Адриан.
И блеск этих малахитовых глаз, этих невозможных, идеальных глаз выдавал его с головой.
Сколько не сбегай, сколько не прячься — твоё к тебе ещё вернётся. Сделает это не раз и не два.
А будет возвращаться до тех пор, пока всё не станет правильно.
Для них правильно сошлось вот здесь.
В этой комнате, доверху усеянной ягодами, которые она когда-то ненавидела.
Он подошёл к ней, более не говоря ни слова. Осторожно провёл пальцами по щеке, будто спрашивая разрешения.
Своим поступком, своими действиями и словами, адресованными Лиле, она буквально выбила из него остатки самообладания.
Странная, непонятная.
Резкая, а теперь ещё и грубоватая. Прячущая свои чувства, маленькая девочка.
Но он любил её.
Её одну и никого другого.
— Забирай, — прошептал Адриан, заключая хрупкую фигуру в объятия.
Получилось так... нежно, волнующе.
— Что? — переспросила она, находясь в тумане.
— Забирай моё сердце. Кажется, тогда, я так и не ответил тебе, недо-Леди. Я люблю тебя. Всегда любил. Я скажу это только раз — романтик из меня совершенно омерзительный, по правде сказать.
Она прижала свои дрожащие пальцы к его губам.
— Перестань, я...
— Больше не отступлю. У тебя нет шанса на побег, Маринетт. Я пытался дать его. Но уже нет.
И он поцеловал её.
Как в первый раз.
Это было трепетно, это было на грани безумия, нежности и последней каплей для самоконтроля.
Маринетт резким движением сбросила с себя кофту. Примерно также неловко и не сразу из-за обилия на ней воды, как делал это Лука.
В этом они оказались похожи.
— Я...– хрипло прошептала она, сквозь поцелуй. — Это...
— Да.
Им не нужны были слова. Вообще ничего не нужно.
Он прекратил проводить пальцами по её почти обнажённой груди, прикрытой лишь полупрозрачной тканью, и спустился ниже.
Медленно, неимоверно медленно он принялся водить по ним горячими ладонями, потихоньку поднимаясь вверх.
— Адриан, пожалуйста...
Он замер, пытаясь хоть немного перевести дух.
Слишком уже сладко прозвучала её надломленная просьба.
— Прости, что? Ты что-то сказала? — он слегка усмехнулся, умудряясь даже в такой ситуации держать всё под контролем.
Хотя бы с виду.
— Пожалуйста... — она почти простонала, прохрипела это.
Как тогда, как в их несостоявшуюся ночь.
Переплетая пальцы, они не могли оторвать друг от друга взгляд.
Не было ни завтра, ни потом.
Было их сейчас.
И сейчас оказалось прекрасным.
***
Лишь под утро, когда пляски теней у камина закончились, а сил не осталось, Маринетт пришла в себя.
Наверное, поздно.
Адриан уже сидел у окна. Нуар сидел у окна.
Впрочем, она уже сама обо всём догадалась.
Это их прощание.
— Не смей, — сказала она, резко вставая и подбирая на ходу одежду.
— Маринетт, — обречённо, пусто.
— Не смей говорить этого, — девушка прикрыла глаза.
Она ведь только успокоилась. Она надеялась, что он передумает.
Не смела мечтать, но всё же до последнего ждала.
— Спустя столько времени, столько всего прожитого... Неужели ты так и не передумал?
А во взгляде безумие, ярость.
Тоска, смешанная с кровью.
И на самом дне, так глубоко, что и рассмотреть почти что невозможно, — мечта. Крошечная, совсем слабая.
Адриан опустил руки, он не собирался лгать.
Да, он собирался умереть.
Как и пять лет тому назад.
Как и три. Два года.
И сейчас.
Маринетт моргнула, а перед глазами вспомнился знаковый момент, когда следовало бы понять всё ещё тогда.
Как же она была глупа.
Как самонадеянна она была!
***
Молодой человек вздрогнул и качнул головой в сторону преподавателя. Снова забылся.
— У вас есть более интересное занятие, нежели как слушать данную лекцию? — изящно приподняв брови, женщина скрестила руки на груди. — Может, почтите нас своим вниманием и расскажете, о чем мы сейчас говорили?
Ожидание не слишком затянулось.
Встав с места, Адриан поправил упавшие на лоб несколько светлых прядей, выразительно при этом посмотрев на преподавателя.
Пара прядок её светлых волос продолжала покачиваться в такт женскому дыханию. Почувствовав прилив раздражения к собственным волосам, мадам Калин резко смахнула их, сильно оттянув за левое ухо.
Уголки губ молодого Агреста слегка дрогнули, однако он тут же проговорил:
— «Почему... Ты хороша еще теперь? Ужели...
Смерть бестелесная в тебя влюбилась?
И тощий, гнусный изверг в темноте...
Тебя здесь держит для утех любовных?
Боюсь — и потому с тобой останусь,
И никогда из черного дворца
Я больше не уйду. Здесь, здесь, с червями,
Служанками твоими, я останусь.
Здесь вечный отдых для меня начнется.
И здесь стряхну ярмо зловещих звезд
С усталой шеи», — произнёс Адриан, продолжая обжигать взглядом каждого смотрящего.
Он проговорил его любимый отрывок столь чувственно и ярко, словно проживал это всё сам. В этих словах для него было слишком много смысла.
Мадам Бюстье на мгновение опешила, замешкавшись с ответом. Жестом приказав молодому человеку садиться на место, она громко проговорила:
— Мсьё Агрест только что любезно зачитал нам одни из последних слов Ромео, главного героя произведения, которое вы все наверняка и так знаете, но всё же включённого в нашу программу, — рыжеволосая женщина тепло улыбнулась. — Браво, Адриан! Но почему именно последние слова?
— Прощание с жизнью ради того, кого ценишь больше всего... кажется весьма поэтичным, поучительным, — взгляд Адриана заметно потеплел. — И даже несмотря на то, что он умер отверженным, это был его выбор. Поспешный, но его.
— Интересное суждение, молодой человек, очень интересное, — преподаватель увлеченно закивала. — Кто-нибудь хочет дополнить?
Мадам Бюстье отвлеклась на оживившихся учеников и прошлась в противоположную от блондина сторону.
***
Тогда, тогда он дал понять, что его ждёт. Единственный исход.
Очередная жертва. Маринетт медленно осела на пол.
— Да как же ты можешь? Почему?
— Давай проведём этот это утро вместе. Хотя бы его.
— Зачем мне это утро, когда в остальных тебя уже не будет? — девушка яростно уставилась в лицо блондина.
— Потому что я отдал тебе всё, что у меня есть. Если кто и должен пострадать, то только я.
Неожиданно, она прижала руку к кулону дракона на шее, в котором так и носила его кольцо.
Он давно заметил, что она избавилась от его подарка — понятия не имел, что она хранила его там.
Просто понял, что таким образом Маринетт отпускала его.
Ошибся?
Да.
— Не в этот раз, — губы её превратились в тонкую полоску.
Она же помнила их прошлые жизни.
Она. Помнила.
Злоба затопила её глаза, алой пеленой. Такая боль отравляла.
И единственным логичным было то, чего она ждала.
Маленькая бабочка влетела в её окно.
— Да чтоб тебя, идиотка! — закричал Адриан. — Ты не должна ничем жертвовать! Это я был центром этой истории, я должен стать концом. Не тебе меня судить, но и не тебе мучиться. Отпусти меня. Пожалуйста, я не хочу... Не хочу даже твоих слёз. Ты — маленькое несчастье, сделала меня таким слабым. И это лучшее, что случалось со мной в моей не идеальной жизни.
Его голос стих.
Он закрыл глаза, хватая руками черную бабочку.
Последней мыслью было лишь одно — воспоминание о том кошмарном сне. Адриан хотел, чтобы исчез он, но не она.
Свет затмил всю комнату.
Одиночество — это не тогда, когда вы ночью просыпаетесь от собственного завывания, хотя это тоже одиночество.
Одиночество — это не тогда, когда вы возвращаетесь домой и все лежит, как было брошено год назад, хотя это тоже одиночество.
Одиночество — это не телевизор, приемник и чайник, включенные одновременно для ощущения жизни и чьих-то голосов, хотя это тоже одиночество.
Это даже не раскладушка у знакомых, суп у друзей... Это поправимо, хотя и безнадежно.
Настоящее одиночество, когда вы всю ночь говорите сами с собой — и вас не понимают.
Сегодня Маринетт, наверное, была одинока.
Адриан всё же ушел.
— Да когда же это всё закончится? — прохрипела Маринетт, вылезая из-под обломков и груды осыпавшейся стены.
Тикки трепетала рядом.
— Это то, чего мы желали. И то, чего так боялись.
— Тикки, — сказала девушка, чуть покачнувшись. — Пообещай мне. Когда я сниму трансформацию... не приходи.
Глаза квами расширились.
— Маринетт...
— Пообещай, — с нажимом повторила она.
Квами вздохнула, но кивнула в знак согласия.
Всё было решено.
Спустя несколько часов она найдёт его, долгих, муторных часов.
Конечно же, не одного.
Бражник уже будет рядом, готовый к бою с супергероями.
Ну, одним из них.
Отступать давно было поздно.
Маринетт повернулась к Адриану, сидящему на крыше, сгорая от страха.
— Ты... ты однажды мне сказал, что ты не герой. Были времена, когда я даже думала, что ты не человек, — она неспешно шагала к нему. — Но позволь мне сказать, ты был лучшим человеком. Самым человечным из всех. И вот так просто уйти... ну неправильно. Ты пытался предопределить свою судьбу, сделать выбор за меня тоже. Но, знаешь... Ты же уже его делал. Моя очередь.
Она дошла к самому краю.
Кот Нуар, он же Кот Блан, лишь оскалился, обнажая белые зубы.
— Все мы надеемся на красивый конец этой некрасивой жизни... А как хочешь уйти ты?
Его игривый тон ранил, это ведь был даже не он.
Сердце защемило.
— А я не такая, как ты! — девушка сжала в руке йо-йо. — Я, к сожалению, ни в чем в этом мире не уверена. Не надеюсь на красивый конец. Кроме того, что все мы должны со временем уйти. Но я знаю, что нужно ловить каждый момент, использовать каждый шанс. И сейчас ты должен за это ухватиться.
Время тянулось, а суть оставалась той же.
Единственное, что было совсем уж скверным, так это то, что за спиной оказался Бражник.
— Вы проиграли, мисс, — чванливо произнёс мужчина, протягивая руку. — Отдайте Камень, и вы будете жить.
Маринетт вскочила.
— Нет.
— Нет?
— Я не собираюсь отдавать вам ничего, месье Агрест.
На секунду он замер, усмехаясь такому повороту событий.
Выходит, девушка знала его личность.
— Полагаю, за вашей спиной тогда... Мой сын?
Эта реакция была спокойной, совершенно безумной.
Ему было всё равно, кто там.
Вот значит как. Он не видел ничего предосудительного в том, чтобы его плоть и кровь сгинула здесь и сейчас. Лишь бы собственный план был исполнен. Он шёл к этому, он на это рассчитывал.
Мнение неожиданно взбунтовавшегося сына может и подождать.
Маринетт скривилась, окидывая презрительным взором человека, которого когда-то уважала, как творца.
— Вы жестокий, самовлюблённый ублюдок. Знаете, сейчас вершится ваша судьба. Возможно, это не так красиво, как хотелось бы. Не так напыщенно, как представлялось мне. Но... это жизнь. Имеем то, что имеем.
— Почему же? Всё идет по моему плану.
Но девушка покачала головой, искоса отслеживая действия Кота Блана.
Приходилось периодически уворачиваться от его атак. Они были слабыми, будто из последних сил сам Адриан глубоко внутри всё ещё сопротивлялся.
Девушка не переставала прожигать взглядом монстра с омерзительной усмешкой.
— Разыскивая клад с сокровищами, обезумить очень легко. Ты упорно идешь вперед, копая день ото дня. Не обращаешь внимания, что стенки ямы уже не такие устойчивые как раньше. Люди проходят мимо, и редко кто скажет: «Эй, остановись! Ты зашел слишком глубоко!». И тут бац! Яма, которую ты копал, становится тебе могилой. А люди обходят тебя стороной... Пройдет время, яму закопают, уберут бугры, и останется ровный кусок земли. Кусок без прошлого, кусок без будущего, — Маринетт покачала головой. — Помнится, именно это я прочитала когда-то в одной книге. Подумайте об этом.
За спиной взорвалось очередное здание.
Кот не утихал, не утихала и его собственная боль, сколько стены не ломай.
Люди привыкли винить мир в том, что он безумен.
На самом деле это не так.
Мир — это четко отлаженный механизм, в котором все гармонично взаимодействует между собой. Это мы — люди вносим в него жестокость, гнев, ненависть, бесчеловечность по отношению ко всему живому не говоря уже о самих себе.
Мы и есть то самое безумие.
Наконец, она устала отпрыгивать, уворачиваться от бабочек и говорить о жизни с Габриэлем Агрестом, который желал лишь победы и нагло пользовался собственным сыном.
Она замерла, почувствовав свой предел.
Стоя на краю обрыва на разрушенном памятнике, Маринетт позволила подойти Коту к себе.
Его дыхание сбилось, а в горле словно был пожар. Он хрипел, тянул руку вверх, но никто не мог ему помочь.
Словно шёл по раскалённой пустыне, ощущая, как его ноги горят — тонут в груде песка, как иссушается его тело, как последние силы стекают с бренного тела. И никого.
Ни единой души.
Сон сбывался. Но он был в заточении собственного разума. Бился о стены и не мог разрушить собственные оковы.
— Остановись, пожалуйста, Адриан, — синеволосая девушка протянула к нему руку.
Она дрожала, болталась, как лепесток на ветру.
Он лишь отбросил её, жестко усмехаясь.
— Я — Кот Нуар. Кот Блан. И ещё тысячу раз кто-угодно, но больше не Адриан.
Девушка вздрогнула, переминаясь с ноги на ногу. Качало её изрядно.
Сил уж совсем не осталось.
А, значит, пора...
— Для меня ты всегда будешь тем, кем хочешь быть. Адриан. Я исцелю тебя.
Он вытянул руку вперёд, намереваясь испепелить девушку одним лишь прикосновением. А затем дёрнул её за руку на себя, позволяя коснуться своего сердца.
— Ну же, давай, — безжизненно произнёс он. — Попробуй исцелить то, что уже давно разбито.
— Я рада, что любила тебя. Рада, что смогла спасти. Рада, что ты у меня был.
И Маринетт улыбнулась. В последний раз, самый последний раз.
Она была уверена.
Одним движением руки девушка клацнула по его колокольчику, забирая акуму с наложенной на неё только что силой разрушения. А затем, мысленно прося прощения у родителей, кинула йо-йо к ногам Бражника.
Уже активированное.
Она тренировалась полтора года. Она боролась за эту возможность каждый день.
— Снять трансформацию.
Яркая вспышка озарила весь белый мир вокруг.
Бражник оказался заточён в силе очищения, но так и не принял её. Тело буквально разрывало на части.
Падая вниз, с высокого обрыва, Маринетт не жалела.
В её руке был колокольчик Нуара. Она попрощалась с ним лучшим из возможных способов и даже забрала странный бонус себе на тот свет.
А последним, что она увидела, были эти малахитовые глаза.
Полны боли, страха и... слёз.
Чёрная вспышка застелила её глаза.
Неужели конец?