Дьявол, который конец в начало превратит
Ночь крепко греет его веки — он видит то, что скорее всего его убьёт. Смерть? Нет. Страх. Альфа просыпается в холодном поту, пытаясь вернуться в этот мир, ведь в том, в котором он был только что, познал свою смерть, что заставила его почувствовать кровь на собственных губах. Свою кровь. Альфа потирает седую бороду, чувствуя, что рядом спит его омега, всю жизнь хранивший верность, подарив двух альф и одного прекрасного омегу, что светит ярче ночной луны.
Правитель поглаживает обнаженное бедро своего омеги, которого увидел во сне, где тот поступился своей верностью, родив ещё одного омегу от другого альфы. Это был омега, что убил правителя Рима, а в будущем — и императора Византии. Это очень напугало альфу, заставило его не спать до утра — он стоял на балконе до пробуждения солнца, наблюдая за своим Римом, который никогда не падет из-за какого-то новорожденного омеги, во сне убившего его. Но это все равно пугало и очень сильно, ведь император хочет свой трон, а жалкий маленький омега мечом, окропленным святой водой и поднятым к небу, его пронзает, прося у Господа освобождения для народа, что в рабстве правителя погряз.
Чон Мирель не позволит этому случиться. Он прилип к трону и даже смерти не позволит его место забрать, он будет с ней бороться, чтобы вечность своей половиной Империи править. Вторую он ещё обязательно завоюет, а своих детей правителями сделает. Альфа нервно сжимает мраморный поручень балюстрады руками, смотрит на солнце, что после темной ночи восстаёт и освещает путь в жизнь. В жестокую жизнь, которую император сам создает, но никак не Бог. Для него нет религии, он и есть религия, и будет делать все, чтобы в него верили, верили в его власть, что только из войн и рабства состоит.
Альфа чувствует, как чужие, но в то же время родные, руки обхватывают его торс, а нежные губы в шею целуют. Омега, обнимая императора со спины, на солнце вместе со своей любовью смотрит, но альфа помнит сон, что заставил его не спать до утра. Сон, в котором дорогой ему омега нож в спину вонзил, изменил — родил от другого омегу, который убьет его мечом из их семейной реликвии, что достался Чон Мирелю ещё от предков времён Христа. Поэтому этот меч освящён кровью тех, кто погиб за вызволения народа, но сейчас это святое оружие используется, чтобы загонять в рабство людей, которые освобождения хотят.
— Возвращайся в постель, еще рано, — шепчет на ухо омега, от шепота которого у альфы мурашки идут, но не от того, что любит и хочет его, а от того, что теряет голову от одной только мысли, что сон был вещим и его омега изменил ему, опорочил его честь, кровью облил, грязью и позором, и взаправду где-то родил от другого альфы, и спрятал сына, что совсем скоро убьет своего императора. Альфа неделю как вернулся в город: почти год был в походах, завоёвывал новые земли, пытаясь присоединить к себе вторую часть Римской Империи, что никогда не падет, даже из-за какого-то младенца грязной крови. Альфа уничтожит всех, кто будет покушаться на его власть, на его жизнь. Жизнь, что является самой Империей.
Он собственных детей готов убить, чтобы не отпускать из рук своих власть. Альфа чувствует чужое дыхание, что до этого сна таким любимым было, но в Минджи никогда не было веры, не имеющей сомнений, поэтому альфа высчитывает в своей голове и понимает, что возможность изменить и родить омегу, а потом спрятать, у него была. И стоит альфе вновь уехать с армией в долгий поход, Минджи вернёт сына в их дворец и будет воспитывать с одной лишь единственной целью — пролить кровь своего Императора. Мирель с ума сходит, он вспоминает, как этот мальчик ему меч в сердце вонзает и дьявольским взглядом смотрит в самую душу, которой нет.
— Не смогу уже, возвращайся ты, — император игнорирует его объятия и тепло, лишь на свой Рим смотрит. Там, где-то за границами города, не свою Империю видит, что так желает присоединить. На другом берегу, что омывает Адриатическое море, Император Ким, никогда не желавший территорий Чон Миреля, — он лишь защищает свои. Но Мирель не такой, он хочет себе все, он хочет то, что когда-то было одним целым, а не поделенным на части. Как человек не может жить без сердца, так и Римская Империя не может без земель, которые когда-то ей принадлежали. Мирель и на территории Византии пойдет с войной, свергнет Императора Кима, лишь разобраться с, казалось бы, вещим сном нужно. Забыть его или придать значение? Альфа выбирает первое, ведь мысли о всеобъятной власти туманят разум, гордыня закрывает глаза, а жажда смерти притупляет чувства.
Альфа чувствует, как отдаляется Минджи, но тот поддаваться чарам Морфея не спешит, а берет на руки омегу по имени Юнги, которого подарил императору ещё три года назад. Мальчик был точно яркая звезда, освещающая павшим дорогу в жизнь. Омега своего ребенка к себе прижимает, нежными пальцами по его лицу проводит, а потом целует, на что малыш ещё крепче в сон погружается. Казалось, солнце его личико ласкает с особым трепетом, желая, чтобы он сиял еще ярче, будто мог заменить светило темной ночью.
Император покидает балкон, который его дурными и устрашающими мыслями был наполнен, когда видит это счастье на руках любимого омеги. У правителя слезы текут — он к своему Минджи подходит, руки тянет, на что тот в его ладони крепкие это счастье отдает. Альфа белой кожей ребенка любуется, которая никогда кровью не запачкается — Мирель обещает, что его дети только от его руки погибнуть могут, никак не от грязных рук рабов, что на вечные муки обретут. Юнги же обречен на вечную любовь.
— Единственный омега, который не заставит меня бояться, — тихо шепчет альфа, целуя в лоб свою любовь. Мирель глубоко радуется, что во сне увидел не своего сына, а совершенно другого омегу, что его убьет, тот был тоже от супруга, только не крови правителей Чон.
И на следующую ночь альфе вновь снится этот же сон: та же картинка, где он видит на руках своего супруга малыша, которого тот родил в постели, в которой они сейчас спят. А потом этот омега в своем детском подобии хватает освящённый кровью меч и вонзает в сердце Императора Чон Миреля. Альфа вновь просыпается в диком холодном поту, что мурашками по его коже бежит. Он видит, как трясутся его руки, которыми он вновь по обнаженной части бедра своего омеги гладит. Встает на ноги, что пропасть страха познали, и бежит к балкону глоток воздуха сделать, рабством и кровью пропахшего, но его короткий плач сына останавливает. Альфа рукой по его лбу проводит, и тот крепко засыпает в кроватке из красных камней, которая качаться начала руками альфы. Он поспешил к балкону, вновь схватился холодными пальцами за мраморный поручень балюстрады и посмотрел на луну, что его смерть отразила. Он видит глаза того младенца, который его мечом его же и убил. Мечом, которым он почти всю Византию присоединил к своей Западной Римской Империи.
— Кто же ты? — в луне лицо омеги рассмотреть пытается, но видит лишь себя и свою смерть, что во сне его настигла. Он отыскать младенца хочет и убить, лишь бы не потерять то, что великим его делает, не позволить украсть у него то, что он так долго крал у других — жизнь и земли. И Чон ответ на свой вопрос слышит, голова его кругом идет — он под перила прячется, на ноги свои смотрит, что еще в землю холодную не провалились, а значит, время еще есть, чтобы судьбу обмануть и меч поднять на того, чей голос слышит, твердящий лишь одно:
«Я смерть твоя»
И вновь он до утра стоит, вновь солнца дожидается, властью и мощью его превосходящее. Альфу это злит, что властелином Мира себя возомнил, погряз в жажде обладать всем, чем Бог владеет. Великим хочет быть, но третью ночь подряд видит священный меч, против себя направленный. И с каждым днем туман сгущается, а злость растет, ведь меч этот лишь он в руках держать достоин. Он этим мечом почти всю Империю завоевал, остались лишь территории правителя Ким, у которого есть альфа, что через шесть лет на место своего отца сядет, и тогда, возможно, Мирель и пойдет с войной, считая молодых альф очень глупыми.
Но пока нужно выжить, чтобы строить планы.
И третью ночь альфа провел на балконе, чувствуя, как уже ненавистные ему руки обнимают со спины. Он не верит ни единому слову, а потому желает свою честь, имя, власть и трон очистить от этого позора. И нет никаких доказательств, лишь одно — интуиция Императора, а слово его — закон, и им он вершить правосудие над супругом будет.
— Это уже вошло в привычку, оставлять меня по утрам в одиночестве? — омега спину пальцами ласкает, в шею целует, но удивляется холодной реакции своего альфы, что отстранился и серьезным голосом спросил:
— Чон Минджи, разве ты заслуживаешь носить эту фамилию, что таит в себе силу и власть? — Мирель даже не посмотрел в глаза омеги, чью душу и сердце ранил. Минджи с непониманием стоит, убрав руки от спины своего альфы, чувствуя, как глаза слезами наполняются, но он нашел в себе силы, чтобы ответить:
— Любимый, почему ты это говоришь? Разве сделал я что-то плохое? Разве недостаточно люблю тебя и наших детей? — и омега с болью в глазах смотрит в очи своего Императора, что повернулся и с таким же равнодушием посмотрел в ответ.
— Того ребёнка, что убить меня должен, ты любишь больше. И я не верил в Бога, но он мне знак дал, в который я поверить должен, как и в него после этого, — альфа пальцами по тонким ключицам омеги проводит, а потом нежно к шее тянется, что в кольцо своих рук заключил, понемногу сдавливая, не давая любимому и вдоха сделать.
— Мирель, разве ты воспитывал своих детей, чтобы они убить тебя могли? Посмотри на наших альф, которые оружием владеют и воинами становятся, будущими правителями новой Империи, разве ты думаешь, что они убить тебя смогут? — Минджи не понимает, о чем его альфа говорит, почему во сны больше верит, чем в их любовь, которая двух сильных альф и прекрасного омегу подарила.
Мирель обращает свое лицо в сторону двора, в котором так рано обучают их альф управлять мечами и готовят к будущей жизни, в которой они должны стать хорошими воинами, бойцами. Чтобы стать правителями, нужно уметь убивать и захватывать — отец им рассказывал, кто первым убьет, тот и получит Рим. Неважно, кто из них старше, как и неважно то, что старший должен первым занять трон после смерти правителя. Это все неважно, главное — кровь Чон Миреля и умение воевать, захватывать, убивать.
Мирель немного хватку в пальцах сдает, когда видит, как его младший альфа девяти лет лучше справляется с мечом, нежели старший одиннадцати, у отца сердце радостью обливается, когда видит в их глазах сражение и охоту обрести власть. Он улыбается, видя, как Чон Чонгук ранит своего старшего брата Чон Хосока, которого мгновением забирает бета, который наблюдал за процессом, пока рядом стоял воин, что учил сражаться.
— Вот оно — будущее Рима, — отец радуется, видя, как его младший альфа впервые кровь пролил, даже если родного брата, то он обязан стать правителем этого города, но этого недостаточно — это только начало, ведь, чтобы стать правителями, нужно убить, а Чонгук брата не убьет. Даже если врагами будут — не убьет, потому что родное свое чувствует, любит и ценит. Но это только сейчас, потому что когда в руках власть познает, то свое не захочет кровавое ни с кем делить, даже с родным братом, которого за эти территории убить будет готов, чтобы Великим себя ощущать. Но силу свою всё равно показывает, даже если кровь брата нужно пролить, — нужно показать её, чтобы знали, кто сильнее солнца.
Солнце сразу же прячется после того, как на песке кровь видит. Девятилетний альфа под ноги себе меч бросает и за братом бежит, которому он мечом ключицу перерезал. Альфа рыдает, когда видит, что его братец кровью истекает, но ни в коем случае не пускает слез, ведь старший и должен примером показывать младшему, что нужно быть сильным, даже когда ранен, когда на колени упал.
— Вот, кто сильнее солнца, само светило покоряется ему и прячется, когда он прикажет, — у Миреля мурашки по коже, когда он за этим чудом наблюдает, чувствуя, как его душа забывает о том страшном сне, но все равно чует в своих пальцах чужую плоть и тяжёлые дыхания своей любви, которая вдохнуть хочет в хватке альфы.
— Меня убьет отродье твоей нечистой любви ко мне. Омега, которого ты родил от другой крови до моего приезда с похода, где он? — правитель сильнее сжимает его шею, не даёт ощутить вкус собственной крови, которая вот-вот прольётся на этой земле.
— Я верен тебе, любимый, единственный омега, которого я родил, — Юнги, он твой, Чон Мирель, — омега слезы пускает, нервно губы облизывает, его глаза на себе познаёт, которые в его словах ложь слышат. Для него с уст своего супруга слово «верный» как для грешного слово «Рай».
— Я знаю, что от меня у нас есть один омега, но и от другого альфы знаю, что есть ещё один, и ты мне врешь о верности — я это чувствую, я в холодном поту просыпаюсь от сна, в котором вижу, как ты держишь чужого омегу, который меня убивает, — он расслабляет хватку в своей руке и бросает супруга себе под ноги, давая знать, где с этой минуты его настоящее место. А на самом деле, оно там и было с самого начала, просто у Минджи крылья выросли, когда с правителем в любовь сыграл, но он с этой минуты их обрубил, потому что веры не имеет, лишь одни сомнения, которые говорят ему о том, что кто-то хочет его власть в свои руки забрать.
— Неправда, — с болью шипит омега, на коленях сидит и чувствует себя рабом, который голову склонил перед тем, кто убить его хочет. Но плохо он знает жизнь раба, ведь никогда им не был… Рабы кровь проливают, чтобы жить, потом питаются, чтобы дышать, гробить себя позволяют, чтобы проснуться завтра.
— Не верю, — он в его сторону плюется, на что омега себя ниже травы ощущает, его грязью полил тот, кому он двоих альф и прекрасного омегу родил.
— Если ты не хочешь говорить мне, где твой новорожденный омега, которому ты успел жизнь дать до моего приезда, то я сам его найду. Весь город переверну, но найду, и если их много будет таких, я их всех убью, но это на твоей совести будет, потому что ты посмел предать меня, кинжал не в спину вонзить, а в самое сердце, — в котором лишь война, кровь, территории и рабство тех, кто ему тоже принадлежит.
— Мирель, ты с ума сошел? Во что же ты превратился? Ты веришь в сон, но не веришь мне? Посмотри на мое тело, разве оно похоже на то, которое недавно выпустило в мир новое дыхание? — омега пытается на ноги встать, но альфа ему не позволяет, ногой ему на руку встаёт и крепко давит на неё, а омега лишь шипит от дикой боли, ведь его не ногой у земли прижали — его в землю зарыли, чтобы он умер.
— Твое тело и после родов троих моих детей было прекрасно, Минджи, — осматривая его плоть сквозь прозрачную белую ткань: на ключицах красиво пылает метка, которая была создана лишь для того, чтобы показать миру, кому он принадлежит, а не по любви.
— Ты же помнишь, что сны могут видеть только те, кто в Богов верит и связь с ними имеет, до этого я не видел снов и в Богов не верил, тогда почему они мне являются — те же самые третью ночь подряд? Один и тот же сон. Боги мне знак дают, что кто-то хочет забрать мою власть в свои руки, кто-то убить меня моим же оружием хочет, — альфа подымает за горло омегу и тянет по ступенькам вниз, приказывает страже, чтобы растопили костёр в центре Рима и созвали народ, который должен посмотреть на то, как умирают предатели.
— Я умру с чистой совестью, но ты — с кровавыми руками, — альфа за собой тянет своего супруга, его в колесницу сажает и коню кнутом приказывает, чтоб тот бежал в центр.
А Чонгук, смотря на это сквозь решетки стены, где сейчас сидит со своим братом, которому перевязали кровавую ключицу, на что он теперь полон сил, стоит рядом возле своего брата и слушает, как кричит их отец и пытается на этом же месте убить их папу. Они вслушиваются, как тот говорит, что он посмел изменить ему и родить до его приезда омегу и спрятать где-то.
— О каком омеге он говорит, Хосок? — Чонгук чувствует, как брат ему рот закрывает и за собой тянет, не давая смотреть на то, как их отец жестоко себя с папой ведёт, а ещё чтобы Чонгук не выбежал к своему любимому папе и не начал защищать. Если он победил старшего брата в сегодняшнем бою — не значит, что он сможет побороть того, кто почти всю Римскую Империю завоевал, сколько крови пролил и ещё хочет.
— Не о том, который сладко спит в их покоях, не вздумай рассказать отцу о том, что видел три года назад, не смей убить нашего брата, пускай лучше думает, что он — его родной, — старший брат его в темное помещение отводит, где хоть чуть-чуть, но не слышны крики их папы.
— Юнги не наших кровей, почему он должен жить, когда нашего папу убивают? — он брата своего от себя отстраняет, выйти хочет и рассказать о том, что видел три года назад, когда ему шесть было.
В тот вечер отец уехал в поход, перед этим провёл ночь со своим супругом, Чонгук как-то ночью бродил по коридорам замка и увидел, как в покои его папы пробрался Мин Чонин, который был их конюхом. Чонгук пошел за ним и сквозь приоткрытую дверь видел, как он обнажает тело его папы и свое следом. Альфа слышал, как папа издавал странные звуки, на что этот чужой альфа отзывался так же. Конюх двигался в него, что заставило альфу замереть и продолжить смотреть — это напугало его, ведь не понимал, что происходит, как-то он видел, что такое делает папа только с отцом, поэтому и испугался, ведь думал, что папа совершает что-то плохое, ведь делает то, что позволено только отцу.
Альфа держался пальцами о деревянную дверь и со страхом наблюдал, а когда руки затряслись, то приоткрыли двери, которые мгновением громко заскрипели, и папа с этим альфой соскочили с пышной постели, в которой недавно спал со своим правителем Чоном. Чонгук успел убежать, поэтому его не заметили, маленький альфа забежал в комнату к своему старшему, восьмилетнему, брату, который увидел напуганного альфу и начал расспрашивать, что он увидел.
А Чонгук рассказал, что видел, как папа занимается странными вещами с Мин Чонином, конюхом, который ухаживает лично за конем правителя, а этими странными вещами папа занимался ранее и с отцом, поэтому из-за этого Чонгук был и напуган. Хосок рассказал ему, что это — то, что наказывается смертью, ведь их папа занялся этим за спиной у отца, а это — нож в самое сердце и грязь на честь Императора.
Хосок приказал младшему ни в коем случае об этом отцу, который через две недели вернётся из похода, не рассказывать, если он хочет, чтобы их папа остался в живых. Чонгук очень любил и любит своего папу, поэтому молчал.
А когда отец прибыл с армией и новыми территориями, их отец уже вынашивал ребёнка, который Мин Чонину принадлежал, а омега сказал, что это правителя Чона. Чонин не знал об этом и не узнал, потому что его отправили в войска через пару месяцев, чтоб завоевать новые территории. Мин погиб, а когда Мирель вернулся с войны с новыми землями, то уже держал в руках своих своего омегу, которого назвал Чон Юнги, который, на деле, должен быть Мин Юнги.
— Глупый! Его и так убьют, если бы расскажешь об этом, убьют и Юнги. Их обоих жестокой смертью за ложь и правду, которую наш папа скрыл, а потом и тебя за то, что только сейчас об этом сказал, хочешь этого? Оставь хоть одну жизнь дышать, — Хосок держит его крепко, не отпускает, пальцами ему рот закрывает, чтобы тот не кричал и не пытался вырваться, чтобы их никто не услышал и не выгнал из этого места, после чего Чонгук убежит к отцу и попытается ценой своей мелкой жизни спасти папу.
Чонгук пальцы брата кусает и вырывается из его хватки, выбегает из этого темного, закрытого помещения, в котором брат его сдерживал и не позволял убежать, но Чонгук намного сильнее: он — солнце, которое путь в жизнь освещает, но папе своему светит только дорогой в смерть. Чонгук во двор выбегает и к колеснице с конем бежит, залезает в деревянный сундук, прибитый к стенкам колесницы, прячется там и чувствует, как конь бежит, а отец бьёт его кнутом из телячьей кожи и ведёт в центр города, где своего омегу прилюдно казнит, чтобы те видели, как убивают тех, кто предал.
Чонгук ощущает, что лошадь останавливается, а его отец издаёт странные звуки, чтобы усмирить её. Альфочка приоткрывает сундук, в который мгновением же прятался, потому что его отец в ту сторону идёт и тянет за собой его папу, который уже смирился с тем, что сейчас своим языком смерть познает. Младший альфа провожает взглядом своих родных, и когда они уже отходят далеко, то вылезает из тайника и за ними следом бежит, он прячется в переулочке, холодными пальцами держится за каменную стену, из которой видит, как воины стягивают сухие ветки и делают из них большой пучок, а отец вбрасывает в их руки папу, которого туда привязывают.
За этим зрелищем граждане, рабы, аристократы пришли понаблюдать, так же, как и когда проводятся гладиаторские бои в Колизее, чтобы посмотреть за смертью, как какой-то преступник борется с львом за свою жизнь, ибо же с таким заключённым, как и он. Чонгук и Хосок только раз были там, где видели, как лев отгрызает голову заключённому, который отказался воевать и захватывать территории, которые так Мирелю нужны. Он когда о них слышит, у него слюна течёт, он её языком с трудом обратно собирает, потому что пасть большая — больше захочет, поэтому берет маленькими кусочками и постепенно.
После этой жестокой битвы отец их начал обучать гладиаторскому бою, чтобы и они как-то, с кем-то за жизнь сражались и доказали свою силу Риму и всей Империи.
Чонгук видит, как людей в центре становится больше, они совсем не понимают, почему омега — супруг правителя Чон Миреля — сейчас на грани смерти, поэтому ждут, пока им расскажет из трибуны их правитель. Чонгук холодными слезами давится, когда видит, что его папа привязан к сухим веткам, которые вот-вот подожгут горящими факелами, и все это из-за того, что отец боится потерять свою власть. Но Минджи заслуживает эту смерть, ведь и правда согрешил, родил Юнги совершенно от другого альфы, поэтому Юнги не должен носить фамилию Чон. Мин Юнги — родной омега конюха, альфы Мин Чонина.
Он должен за это поплатиться жизнью, ведь соврал, изменил, но то, что произносит сейчас его альфа, — не совершал. Это было три года назад, всего один раз давно, и правда, о которой Мирель никогда не узнает, но омеге обидно, что ему приписали то, чего он не делал, что просто приснилось его альфе — сон, в котором видит свою смерть, где теряет свою власть из-за новорожденного омеги, который убивает его собственным мечом, освященным кровью для освобождения, но он использует его для создания Империи, для создания рабства.
— После последнего его вдоха этот омега мне станет никем, моя любовь к нему погаснет вместе с ним, а вы должны увидеть, как умирают предатели, которые позорят своих супругов, — Мирель подымает палец вверх, на что стражи принимают это за жест, чтобы начинать поджигать факелами сухостой. Они повинуются, а омега чует, как смерть лижет его пятки, потому что горячий воздух начал пробирать его плоть, который добирался со скоростью света до его сердца.
А Чонгук замирает на месте, не может и телом шевельнуть, когда видит, как отец на глазах у людей убивает его папу, которого он так любил… Альфа двинуться хочет, побежать, чтобы свою силу показать, но не может, он солнцу приказывает, чтобы дождь пошёл и затушил этот огонь, который плоть его папы пробирает. Чонгук в глазах кровь видит, потому что она с тела папы капать начинает, когда огонь его кости ломает, уродует. Тело волдырями наполняется, а тот лишь кричит и пытается язык себе откусить, чтобы ещё больнее себе сделать в надежде, что этой болью себя скорее убьет, чем его альфа этой — жестокой.
А из высокой мраморной трибуны отец спускается, он держит в своих руках терновый венок и одевает на пышные волосы своему омеге, который уже с трудом дышит и скоро другим мирам унесётся. Этот венок как символ того, что омега — изменник, который испоганил честь и Величество альфы, правителя, Императора, Владыки.
Чонгук сквозь стену за метров десять от центра видит, как со лба его папы кровь начинает капать по его ещё белому лицу, к которому огонь ещё не успел добраться, венок проткнул его кожу и клеймом дал знать его плоти, что он — изменник, который скоро познает смерть. А Мирель рядом наблюдал за тем, как тело его омеги становится углем, как он кричит, а потом делает последние вдохи и перестает дышать, перестает жить… Наступила тишина, потому что папа не кричал, не дышал, не жил… Когда Минджи отдался смерти, все сразу же покинули эпицентр событий, ведь воины начали снимать обугленное тело, которое проткнули гвоздями и положили в деревянный — для рабов — гроб, а плоть его сгоревшую облили внутренностями альф, которые тоже клеймо изменника в пещере заключённых носили.
Чонгук чует порыв гнева внутри, он не ощущает страха, лишь злость на отца, который убил его папу. Тот чувствует, как силы начинают появляться, которые так показать перед ним хочется, так же с ним поступить, ведь он забрал у них, Чонгука, Хосока и Юнги, самое дорогое, что у них было и что по-настоящему любило их, ведь отец любит только власть. Он ради власти от детей готов отказаться, зверям на растерзание отдать, собственными руками убить. Он даже сотворил их ради своей выгоды, чтобы выращивать бойцов, которые будут захватывать новые территории, новый мир и создавать свою великую Империю.
Даже когда омега родился, который вовсе и не его родной, он не сильно грустил, когда в руках его держал после похода. Он уже представлял, как выдаст его за какого-то врага, к которому хочется ближе подойти, чтобы с темной стороны напасть и украсть территории, а потом эту тактику с Юнги использовать и с остальными правителями мира. Во всем есть своя выгода, во всем есть дикая меркантильность, кровь и зло, в которое он поверил и которое создаёт.
Чонгук срывается на бег, видя, как они этот гроб бедный пустили по течению реки с открытой крышкой, чтобы на плоть садились вороны и грызли, ели, пока там черви не заведутся, пока гроб пустым не станет. Чонгук бежит к отцу и хитро, и со скоростью звука, как и учил его Фи, подхватывает меч отца из-под длинной туники и обнажает его лезвие, а через несколько секунд Мирель ощущает острое, холодное, его же холодное оружие на своей шее, пытается понять, откуда же взялся враг, но когда глаза свои опускает, то своего альфу видит.
— Руки всё равно трясутся, ты ещё слаб для такого оружия, — смеётся отец и отбирает у сына меч, которым ранит щеку альфа, который от дикой боли все равно на ногах удерживается, рукой к ране прислоняется, кровь размазывает и со стеклянными глазами на отца смотрит, который убил его родного папу.
— Но и с такими смог бы убить тебя, но все равно не могу, потому что ты мой отец! Но ты смог убить папу! — Чонгук чувствует, как гнев управляет им, тот маленькими кулачками по его ногам бьёт, в который лишь и дышит на данный момент альфа в свои девять лет.
— Я и убью тех, кто не присмотрел за тобой и посмел потерять тебя из своих глаз и пустить сюда, моего альфу, моего наследника на престол Рима, поэтому их смерть будет на твоей совести, Чонгук, — тот оттягивает альфу, который всё равно злится, кричит и рычит на отца, все ещё не принимая ту реальность, что папы больше нет. Отец обнимает его, а тот отстраняется, успокаивается лишь тогда, когда видит, как медленно плывет гроб с телом того, кого он так сильно любил.
— Больше не смей подымать меч на меня, из-за этого и умер твой папа, потому что родил того, кто это сделает, но я не дам забрать у вас и себя, — он сына за руку хватает и ведёт к колеснице с лошадью, но альфа бросает его руку и идёт самостоятельно, он пальцами по губам проводит, их слюной смазывает и рану кровоточащую, которую ему отец оставил освященным кровью мечом.
— Когда-то солнце тебя так же сожжёт, как ты его! — альфа злым взглядом отца осматривает, который на долю секунды замирает, потому что от дикой жары солнце поля подожгло, а этот огонь бежал со скоростью света в сторону его ног, которые бы ещё чуть-чуть и познали то, что ощущал только что его умерший омега, но толпа воинов на своих спинах начала тянуть бочки с водой и тушить огонь, который в центр Рима пробрался.
— Как ты управляешь солнцем? Как ты приказываешь ему, что делать той звезде, от которой весь мир зависит. От которой все умрут, если оно исчезнет, без света ослепнут, без тепла замёрзнут, как? — отец завидует этой звезде, которая в своих руках даже его жизнь держит — жизнь императора, правителя, владыки, который ещё мира хочет. А Чонгук лишь одной фразой управлять солнцем может, одной мыслью сказать, что делать, одним взглядом приказать, когда дождь на землю пускать, а когда осветить им дорогу в жизнь. Вот, кто опасен, а не омега из сна. Альфа, который на отца меч его же поднял. Альфа, который солнцу приказал родного отца сжечь.
— Я и есть солнце, от которого даже ты зависеть будешь, — выпаливает ему мелкий альфа и ожидает, пока отец сядет к нему в колесницу и тронет лошадь кожаным кнутом к дворцу, но тот лишь рот открыл от зависти — такой же силы хочет, ведь никто не должен быть сильнее его, но, на деле, ему мудрости не хватает, ведь его голова наполнена лишь одной властью, кровью, рабством людей, территории, а Чонгук и любить может, а любовь и есть то солнце, которое сделает всё, чтобы отомстить за любимых, родных, близких.
Чон Мирель не любит. Он зависит. От власти зависит. Над Чон Минджи он тоже властвовал, как будто отдельной территорией для опустошения своих наполненных жаждой органов. Он не любил, он зависим был, от этой зависимости и потерял его, но был во власти собственной чести и гордости, в которых лишь Владыка и живёт. Отец рядом возле сына садится и бьёт лошадь, которая бежать начинает, через несколько минут они во дворце оказываются, где отец сына за руку внутрь ведёт, который второй свой шрам на щеке потирает, а к ним навстречу Чон Хосок бежит, который приметил ранение брата и хмуриться начал.
— Отец, я пытался его удержать, но он всё равно убежал, — чувствуя себя виноватым, произносит с высоко поднятой головой старший, на что отец и его за руку берет и во дворец ведёт, где их воины встретили и распрягать лошадь начали.
— Ты слабый, Чон Хосок, твой младший брат намного сильнее, ты его даже удержать не можешь, ты как зверь, как бестиа, которая боится животных посильнее и прячется в норе, — отец на его ранение на ключицах смотрит, на что Хосок от стыда голову опускает, злится на себя, что недостаточно работает над собой, что чертовски уступает в силе своему брату младше на два года.
Отец замечает его огорчение, останавливается, отпускает руку и Чонгука, и Хосока, ставит младшего рядом возле старшего и сам садится на корточки, чтобы видеть своих молодых воинов, чтобы смотреть им прямо в глаза и видеть там охоту и жажду воевать, биться, убивать.
— Знаешь почему Чон Чонгук сильнее? — смотря в сами глаза своему старшему альфе, который отрывает их от пола и на отца смотрит, пытается с его уст слова услышать, которыми он добивает его, потому что устал слышать, как их сравнивают с Чонгуком. Младшего лишь нахваливают, пока старшего же унижают за то, что слабее брата.
— Потому что он не опускает глаз себе под ноги, когда я ему говорю, что он слаб, он загорается ещё больше и становится сильнее, он — дьявол, который солнцем из ада управляет, — отец вновь на ноги подымается и держит путь в замок, который шипами обвит, пахнет не кровью, а розами, они как укрепление их дворца, не подпускают врагов, а сразу вкалывают и кровь проливают.
Чон Хосок очень злится, глаза больше себе под ноги не опускает, смотрит, как силуэт отца отдаляется и за ограждением дворца оказывается. Старший альфа лицом вертит к своему брату и за руку его тянет, тот лишь устало ногами за ним перебирает и знает, что вновь сейчас будет — тот заставит вновь биться мечами, где Чонгук снова выиграет, ранит брата и отец вновь скажет, что он слаб.
— Держи, — тот хочет стать таким же, как и его младший брат, который умеет больше, чем он сам. Злится, когда у него всё получается первым, когда его нахваливают, а Хосок ещё и бывших уроков не освоил. Старший ему меч подаёт, который Чонгук трясущимися пальцами хватает, биться сил уж точно нет, он хочет упасть и попасть к своему папе, который уже ничего не чувствует: ни боли, ни горя, ни дыхания, ни жизни.
— Хосок… — скулит альфа, на что старший ещё больше злится, бросает меч и подходит к нему, руками в его плечи вонзается и встряхивает, провоцирует, чтобы тот собрался и за оружие взялся.
— Покажи свою силу или уже потерял? — Хосок зол на него, что тот умеет всё, но это не злость — это зависть, ведь ему обидно слушать ежедневные сравнения с братом, разговоры о том, что Чонгук сильнее и сядет на престол после отца, а таким, как Хосок, лучше не давать власть, ведь он из-за своей слабости её потеряет.
— Брат, я не хочу биться с тобой, — он в глазах старшего злость и ненависть видит, которую он в кулаках сохраняет и младшего по плечам бьёт, чтобы тот завелся от злости и мести захотел, да за меч взяться и отрубить эти кулаки, которыми он его бьёт. Но Чонгук этого не сделает, ведь не позволяет гневу управлять собой, потому что рядом тот, кого их папа тоже любил, а он не сделает ему больно, ведь тоже любит, сколько бы обиды у Хосока на брата не было, он тоже его любит и не позволит себе ранить его.
— Тогда почему он говорит, что ты сильный? Почему он говорит, что я слаб? — Хосок хватку расслабляет в пальцах, но продолжает руками держаться за его плечи, с горечью в словах произносит, спрашивает у младшего, который знает ответ.
— Потому что я не поддаюсь на его оскорбления, сравнения, я не пытаюсь никому доказать, что я на самом деле сильный, я просто бьюсь и верю в то, что я делаю, — Чонгук в его глаза смотрит, видит там усмирение, старший тяжело выдыхает, отпускает плечи брата, с его рук меч забирает, под ноги им выбрасывает.
— Пошли к бетам на кухню, пока они не видят, что-то вкусное украдём, я голоден, — Хосок бросает взглядом на младшего и идёт в сторону замка, из которого доносится вкусный запах еды.
— Хосок, — горько останавливает его брат, тот глаза в пол прячет, и что бы ни говорил отец, Чонгук тоже их опускает, потому что ему страшно произносить то, что их папы больше нет.
— Наш папа, — с дрожью в голосе произносит, и альфа напротив выбрасывает единое «знаю» и упрощает жизнь Чонгуку, ведь ему не стоит продолжать это болезненное «умер».
— Спасибо, что про Юнги не рассказал, — брат руку ему на плечо закидывает, а Хосок шипеть от боли начинает, потому что в том месте перевязка от ранения, которое ему брат из-за не рассчитанных сил сотворил.
— Мне сложно будет его полюбить, — Чонгук свою рану поглаживает, из-за которой, наверное, образуется шрам. Рана всё ещё кровоточит — меч был острым и оставил за собой глубокий порез. Сколько же на конце этого лезвия было крови? Но Чонгук сделает все, чтобы кровь отца на этом мече была последней.
— Он невиновен, ведь не убивал, мы с тобой хорошо знаем, кто убил нашего папу, Чонгук, — они внутрь помещения проникают, из которого приятно выпечкой пахнет, она их пустые желудки ласкает своим запахом, поэтому они тихо спешат на него и садятся на коленки, лезут под длинные столы, которые укрывает до самого пола скатерть.
— Просто положи руку и нащупай что-то, когда найдешь, хапай, — приказывает младшему Хосок и ожидает, когда Чонгук это сделает.
— Мне руку за это не отсекут? — Чонгук слушает брата и руку из-под стола подымает, которой по поверхности блуждать начинает: там какое-то блюдо нащупывает, хватается за него и тянет под низ.
— Твои руки чище лезвия меча отца, ты думаешь они не узнали, чьи они? Они не посмеют, потому что им голову за руку твою отсекут, — убеждает его брат в обратном и глазами заставляет его действовать, а тот слушается и тянет по столу блюдо, на что ощущает чужую ладонь на своей, которая больно шлёпает. И возмущение со стороны беты, которая прокричала единое «маленькие воришки, я до вас доберусь!»
— Бежим! — Хосок брата за ткань туники хватает и за собой тянет, а Чонгук даже то блюдо успевает схватить и с собой забрать.
Они забегают в покои старшего брата и валятся на роскошную постель, тяжело дыша, смотрят на каменный потолок, на котором ещё различный орнамент нарисован.
— Хосок, смотри, — улыбается на все лицо младший, показывая блюдо в своих руках, на котором красиво лежит кусок телячьего мяса.
— Прекрасно, — они ждать не умеют, если захотели прямо сейчас поесть, украсть свежее с кухни, значит так оно быть и должно. Они остались довольны, сыты, вот только Хосок настоял на том, чтобы кусочек брату оставить и угостить омегу, и Чонгук, лишь томно вздохнув, согласился.
— Шрам будет, — обводя пальцем рану Чонгука, которая уже перестала кровоточить, лишь засохшей кровью сделала рубец и корку, которая не позволяла течь сукровице.
— Буду смотреть на него и сожалеть, что не двинул рукой, в которой меч держал, чтобы вонзить в его глотку, из-за жалости к отцу, — Чонгук несёт в руках блюдо с куском мяса, идёт в покои отца с их уже покойным папой, который больше не будет дышать в этой комнате, которая все ещё пахнет его запахом, родным и любимым.
— Будешь смотреть на него и ещё больше сил набираться, которые в конечном итоге сосредоточишь на отца и добьёшь, — того в покоях уже нет — он в банкетном зале, где командует бетами, как и что делать для ужина, на который пригласил главнокомандующих территориями, которые дань собирают с бедных рабов в Рим, который процветает и золотом наполняется. Те территории только и захватили, чтобы обирать бедных людей, которых в рабов превратили и последнее забирают, не только монеты, но и здоровье, силы и сынов. Последних в войска тянут на верную смерть, пролить кровь за правителя, который этого даже не оценит — не узнает об этом, ведь такая судьба в альф — воевать, как и по принципу, что омеги рожать должны.
— Юнги, — улыбается Хосок, когда видит, как малыш ручками своими маленькими к брату тянется, а тот его к себе берет, обнимает, греет своей грудью крепкой. Чонгук рядом стоит, на малыша смотрит, который ни в чем не виноват, он ведь тоже дышать и жить хочет, а если бы Чонгук рассказал — и Юнги не было бы, а так жизнь ему тем, что язык за зубами держал, подарил, которую он заслуживает, как и все люди в Римской Империи. Люди, которых уничтожает их отец, ведь души чужих его не интересуют, лишь власть и величие.
— Покорми его, Чонгук, — тот тянет малыша к младшему, который не берет его, но в пальцы кусок мяса хватает и к губам омеги прислоняет, который своими маленькими зубками его грызть во рту начинает.
— Мы не дадим тебя в обиду, Юнги, — обнимает омегу Хосок, к себе и младшего альфу тянет, чтобы и тот почувствовал тепло своего родного брата, чтобы тоже полюбил.
— Пошли, я смою с тебя кровь, — Хосок целует в лобик малыша и укладывает его в кроватку, пока Чонгук проводит напоследок по личику Юнги и улыбается ему, тихо шепчет, чтобы Хосок не слышал: «Всё-таки смогу тебя полюбить». Старший лишь улыбнулся, ведь услышал, что так страшно пытался скрыть брат.
— Хосок, ты самый сильный альфа, ведь умеешь любить меня и Юнги, ты умеешь заботиться о нас, даже когда нашего папы не стало, ты не расстраиваешься, ты продолжаешь нас утешать, а я продолжаю винить тех, кто не виновен, злиться и хотеть убить тех, кто виновен, и скучать за теми, кого уже не вернуть, — Чонгук следом за братом идёт, который ведёт его в купальню, где хочет промыть рану младшему, которая, скорее всего, превратится в небольшой шрам на щеке.
— Слабый тот, кто показывает свою силу, Чонгук. Так же и с мудрыми, ведь мудрые никогда свою мудрость не покажут, кто покажет — тот на самом деле глуп, а кто глупость показывает — мудрый, — Хосок в помещение его заводит, которое паром наполнено, ведь в купальнях горячая вода набрана, а тот руку там смачивает и по щеке брата проводит, размазывая кровь по лицу красными пятнами.
— Наш отец играет в мудрого, но на самом деле глуп, он показывает силу людям, пугая их, но на самом деле слаб, — шипит от попадания горячей воды Чонгук, наблюдая за пальцами брата, которые разводят по его лицу кровь.
— Он слаб не из-за того, что показывает свою силу, а из-за того, что ранит не в самое сердце, смотря в глаза, а сзади — в спину, потому что боится в глазах увидеть душу, которая овладеет его нутром. Он боится жизни смотреть в глаза, ведь привык только к смерти, которую собственными руками создаёт, — Хосок из купальни брата выводит и слышит, как в зале арфы начинают музыку играть, чужие омеги — хохотать, ведь их отец свою честь очищает после супруга, который её в грязь утопил.
— Мы никогда не узнаем, почему папа так с отцом поступил, но ту правду, которую мы знаем, — пусть она погибнет вместе с ним, а когда будем иметь настоящую свою любовь, возможно, поймём его, — Хосок с Чонгуком спускается в церемонный зал, в котором пышно столы накрыты: они прогибаются от тяжести вкусностей, выпивки, а за столами и лавы гнуться от гостей. Перед ними танцуют омеги под звук играющих арф, на подносах выносят ещё еды беты, приносят выпивки великим альфам, которые все равно под руководством отца. Альфы сели на ступеньки и начали наблюдать за этим праздником, который для них горем пахнет, а не весельем для отца, который свою «честь» от грязи омеги, которого убил, отмывает.
А на столах вкусно пахнут закуски: были яйца и блюда из них, овощи, салат, грибы (в том числе трюфели), морепродукты, сыры с травами, оливки, соусы, фрикасе. Ягнёнок, наполненный чабером и дамасскими сливами, запечённые внутренности рогатых животных, большие туши мяса, а сладкая и дурманящая выпивка соблазняла всех. Кто-то белое вино пил, а кто-то красным давился. Братья сидели на широких ступеньках и из-под высоких балюстрад на этот пир смотрели, слюной давились, и вой их желудков слышали. Всё, что они сегодня на языках чувствовали — это вкус мяса и горя после увиденного Чонгуком и узнанного Хосоком. Папы не стало, не стало и традиции семейного завтрака, обеда и ужина. А отец в агонии из-за своей власти, он отмывает свою честь, которую сам же и кинул в грязь.
Мирель уже и забыл о тех снах, которые ему предсказывают его смерть, потому что вино в свой организм с бокалов пустил. Он после убийства Минджи думал о том, что эти сны должны прерваться, потому что Богам в жертву его отдал, чтобы себя от страданий избавить, которые ему снились. И если это не прекратится, он будет искать в каждом доме, под саму землю заглянет, чтобы найти недавно рождённого омегу, который в снах ему является. Он каждого убьет, чтобы не оставить того, кто мог бы прятаться под другим омегой.
Он истребит новорожденных омег, чтобы продолжать захватывать мир и истреблять ненужных правителей.
Он найдет того самого, который во сне ему является, и убьет его.
Ведь он был рождён, чтобы умереть, но не убить.
А сон был дан, чтобы показать смерть, а не отстранять её и спастись. От смерти не убежать.
Он был рождён, чтобы убивать, но в его жизни появился тот, кто заставит их умереть.
* * *
Даже алкоголь не помог альфе, на этот раз он уже в одиночестве проснулся в своей постели, в которой этим утром просыпался со своим омегой, которого уже нет в живых, потому что он собственными руками его убил. Мирель по привычке тянется к пустому месту, где когда-то лежал его омега, но нащупывает лишь пропасть, в которую так и хочется прыгнуть, потому что такие сны и заставляют это сделать.
Альфа вновь видел этот сон, в котором его убивает маленький, новорожденный омега, который во сне уже падал с рук его покойного омеги и шел с мечом на правителя, и уверенно вонзал в самое сердце ему этот меч, смотря в глаза, в которых нет ни добра, ни чести, лишь одна грязь, которую точно ему не смыть. На данную минуту Мирель знает, что ему делать, он уже и к балкону не идёт, не осматривает ту луну, в которой пытался высмотреть того, кто убить его хочет, найти этого маленького убийцу.
Он найдет.
Поэтому Мирель надевает на свое обнаженное тело длинную белую тунику из шелка и перед тем, как спуститься к своим воинам, наблюдает за омегой в кроватке: его плоть укрывает белоснежная простынь, а из-за того, что были приоткрыты ведущие на балкон двери, ветер развевал красивые волосы этого малыша. Вокруг его губ были следы от сочного мяса, которым накормили его братья. Этот малыш ел последний раз только тогда, когда был жив его папа, когда же его не стало — он обречён на голод и холод, потому что больше такого тепла, какое давал ему его папа, не будет.
Мирель пальцами вытирает следы от мяса вокруг его пухлых губ, а потом целует в лоб и покидает помещение, ведь сейчас будет отдавать приказ на то, чтобы начали убивать тех, кто так же может быть прекрасен, как и Юнги. Мин Юнги — сын конюха Мин Чонина, который погиб в бою за земли, которые никогда не будут их — лишь правителя, который рабов туда запустит. Альфа спускается по коридорам, держится пальцами за перила широких ступенек из большого камня, на которых ещё и выцарапаны различные рисунки животных.
— Правитель Чон, — увидев, как подходит к нему альфа, с уважением произносит стражник и клонит голову перед ним, который сутками стоит перед воротами во дворец и защищает территорию и спокойствие их правителя.
— Позови мне Фи, — направляет Чон, и альфа мгновением бежит во дворец, в то место, где обычно находится учитель Чонгука и Хосока — воин, который своей спиной правителя закрывает, управляющий пещерами, где сидят заключённые, колониями, где тяжко работают рабы и Колизея, где проводятся бои за честь. Бои, чтобы развлечь публику, и просто казнь заключённых, которые свои ценности поставили выше своего правителя.
Мирель пока спускается вниз, где находится кухня, на которой обычно готовят пышные банкеты и выносят всё в главный зал, где со вчерашнего вечера будут омеги, вино, музыка арф, много вкусной еды, потому что после такой грязи на его честь нужно три дня её очищать чистым вином Рима, чистой едой и грязными омегами с гарема, в который привозят лишь самых красивых, которых захватывают на новых территориях. Альфа видит, как работа кипит, ведь на следующий вечер ещё больше еды нужно наготовить, кто-то убирает то, что не доели, кто-то готовит зал к следующему застолью, а кто-то тяжело продолжает работать над едой, которая скоро будет стоять на пышном столе.
— Где Чонхи? — шипит альфа, ищет главного бету, который управляет кухней, а когда рабочие слышат голос правителя, бросают свою работу, замирают и со страхом голову опускают, кланяются, а кто-то из поваров-бет произносит, что Ким Чонхи ушёл в такую рань забирать у поставщика продукты, которые привезли из территорий, где собирает, выращивает все продовольствие рабская сила.
— Тогда передайте ему, что сегодня на столах должно быть побольше вина, — злится альфа, потому что тем вечером выпивки было мало, и он все равно увидел тот сон, который быстрее его убьет, чем этот омега мелкий.
Но дело не в выпивке, это яство, которое ждёт его. Это его плата за кровь, которую он проливал на освященных Богом территориях, которые он для людей создавал, а не для войн и рабства. Кровь за кровь.
— Слушаемся, повелитель, — если можно было бы сказать, сколько есть под нашими ногами земли, то эти беты бы сказали, потому что от страха перед этим правителем они головы свои под девять кругов ада суют, чтобы показать, как сильно они уважают, боятся, принимают его власть и хотят жить, поэтому будут хоть из кожи вылезать, в самое пекло лезть, лишь бы Мирель почуял власть и остался доволен.
— Вас зовёт правитель, — холодными устами молвит стражник, оповещая альфу о том, что ему пора, тот сидел на камне и наблюдал за заключёнными в дыру в земле. Там внизу пещера, где ждут своей смерти те, кто не принял власть Миреля, те, кто крал, и не только рук лишатся, но и скоро казнь в Колизее от пасти льва познают. Фи на ноги встаёт, ощущая, как сильно натирают его пальцы соломенные тапки, которые ещё и лозой перевязаны, но когда видит заключенных — вмиг замолкает, те босые, голые, голодные, от жажды умирают, в холоде, в сырости. Альфа находит повелителя в саду, в котором он часто сидел со своим омегой Минджи и смотрел на двоих альф, играющихся с лошадью.
— Звали, повелитель? — Фи стоит за его спиной, а тот лишь осматривает стену из роз, которые закрывают вид на реку, она пахнет тоже кровью, потому что там на дне упало столько туш от его меча, что и пальцев всех взятых римлян не хватит.
— У вас будет самая лёгкая война, которая для меня самая сложная, — альфа на ноги встаёт и к воину подходит, который хмуриться начинает, когда слышит вновь слово «война», но не понимает «легкая», разве такое бывает?
— Когда солнце осветит нашу землю, вы должны начать убивать всех новорожденных омег за стенами этой крепости, а когда убьете всех в Риме, направляйтесь дальше, ищите всех, кто родился совсем недавно и убивайте, даю на это четыре дня, столько же, сколько мне этот омега во сне и являлся, — Мирель, наконец-то, облегчение чувствует, когда произносит это «убивайте», ведь последние четыре дня лишь во сне наблюдал, как убивают его, как лишают власти и шлют на дно той реки, в которой он похоронил всех своих врагов.
— Младенцев? — удивляется воин, хоть и видал вещи устрашающие, на что Мирель улыбаться начинает и головой машет.
— Разве в этом слове есть что-то странное? — есть лишь та странность, что Мирель считает это просто словом, ведь это тоже люди, которые хотят жить, дышать, существовать.
— Нет, мой владыка, — тот голову склоняет и ищет под ногами своими ад, который захватит его туда, чтобы не делать того, что произнес его правитель.
— Вашему владыке опасность грозит именно от новорожденного омеги, поэтому убейте их, не позвольте, воины мои, чтобы я процедил сквозь пальцы свои свою власть.
А если новорожденный в семье будет альфой, то делайте метку на его ключице из горячего металла меча, — альфа покидает воина, который ушёл собирать войска для похода за стены дворца и начать убивать тех, кто грозит своим дыханием их правителю.
А через пару часов тридцать тысяч войск были раскиданы по территориям, которые были присоединенные к Риму, и Фи наблюдал за каждым ребенком-омегой, которому отсекали голову, за тем, как рыдают их родители, как проклинают вслед и воинов и того вождя, который приказал это делать. За стенами дворца правителя Чона было убито три тысячи двести три новорожденных омег, которым отроду была неделя-две, а кому-то и вовсе один день.
Новорожденным альфам, которые встречались им, делали метку, доставая меч и факелом нагревая холодное железо, которое через пару минут становилось, словно адское пламя, и прикладывали к правой ключице альф, давая им метку милосердия и знак того, что он им не грозит опасность. Древесным углем ставили метки на двери, чтобы сюда не заходили больше, ведь здесь чисто.
Фи губы от диких криков альф кусал, которые сильно терпели горячий меч на своей плоти, на которой после него кровавый след оставался, после чего он станет шрамом. А ещё страшнее, когда воины, которые за кусок хлеба и кубок вина были готовы на все, что прикажет их правитель, которого они уважают, будут бороться до конца, ведь верят в его будущую Империю соединённой в одно целое Италии.
— Мы его не отдадим! Будьте вы и ваш правитель прокляты! — видя, как из его рук забирают счастье, которое только недавно воздух этого жестокого мира познало, кричит омега — папа этого малыша, которого из его рук отбирают и на его глазах голову рубят и её бросают в большую колесницу, где этих голов младенцев уже больше трёх тысяч. Это как доказательства правителю того, что они убили всех.
— Вырвать ему язык, — Фи глазами на омегу показывает, который проклинать не останавливается, на кровавую землю смотрит, которую пролили с плоти его маленького ребенка. А когда он видит, что таких, как его омега, куча — теряет сознание, но в себя приходит от сумасшедшей боли, а глаза открывает только тогда, когда позволяют на язык его посмотреть, который ему под ноги бросили.
— Говорить позволяет только Чон Мирель, твой правитель, а проклинать тем более, разве у тебя было такое разрешение? Я не слышал. Поэтому и лишился своего черного языка, — но Фи замирает, когда этот омега палец вверх подымает, давая знать, кто есть и кто позволяет ему говорить и проклинать.
— Убить, — хладнокровно произносит Фи и бьёт лошадь, которая бежать дальше продолжает, чтобы искать тех, кто грозит опасностью их вождю. А за спиной слышит последние вопли того, кто лишился не только малыша своего, но и своей жизни за то, что поставил высшие силы выше правителя.
— Почему он сказал нам снять свои туники, Хосок? — Чонгук держится крепко за руку своего старшего брата, который ведёт его за воином, ему правитель приказал привести ему его альф с обнаженными торсами, чтобы и им метку дать, которая будет его успокаивать, что и его дети не грозят опасностью для него.
— Не бойся, Чонгук, так нужно, — Хосок и сам не понимает, что происходит, видит своего отца, который в руках держит тот святой меч, которым он много кого лично на играх в Колизее убивал, когда они с братом присутствовали на его битве.
— Подойдите ко мне, — зовёт их лезвием меча к себе альфа, на что воин их оставляет, а Чонгук в глаза отца всматривается, свою ненависть за вчерашние события показывает, что лишь забавляет Миреля, ведь видит в нем будущее Рима, которое с такими дьявольскими глазами не только вернёт центру его территории, но и весь мир захватит. Но сейчас Чонгуку в его девять лет это не нужно, он хочет лишь того, кого больше к жизни не вернуть — его солнце, которое освещало ему путь, но погасло.
Но это погасла жизнь его папы, потому что солнце живёт в душе Чонгука, которым он умеет управлять.
— И детей своих убить решил, как и папу нашего? — шипит ему Чонгук, на что его первым альфа хватает и в руках держит, а Хосок на бег взрывается, чтобы брата освободить, но получает пощечину от отца.
— Лучше стой, пока умеешь, потому что на коленях перед собственным отцом стоять — это слабо, — доламывает альфу отец, и Хосок кусает внутреннюю сторону щеки и сдерживает свой гнев, наблюдая за тем, что же с Чонгуком будет делать отец.
— Это не больно, — удерживая сильного альфу в своих руках, который пытается вырваться из его хватки, произносит Мирель, держа в горячих угольках меч, который прислоняет к обнаженной правой ключице Чонгука, а тот начинает сильно кричать от дикой боли. Хосок сдерживает свою злость, чтобы не кинуться к отцу, не забрать у него этот меч и метку на шее оставить, вместе с кровью смешать и смерть дать на вкус попробовать, но стоит на месте и ждёт своей очереди, ведь верит в слова отца, что он слаб.
— Переоценил, кричишь как омега, — отбрасывает Чонгука альфа, произнося, опускает меч вновь в уголь и пальцем к себе Хосока подзывает, который не сопротивляется, идёт, чтобы доказать, что он не слаб, он выдержит эту пытку, которая останется на его правой ключице меткой о том, что он силен.
Чонгук гневу не позволяет собой управлять, лишь лёжа на траве в саду, смотрит на то, как его брат этот жестокий путь на своей плоти получает и до крови свою губу кусает, не издаёт ни звука, и отец довольно отпускает его, и хвалит, а потом оставляет меч в угольках. Чонгук замечает это, видит, что отец отвлечён, поэтому альфа бежит к этому мечу, в руки его хватает, а потом прикладывает к щеке своему отцу, который скулить начинает, а Чонгук лишь в улыбке расплывается от этой победы, хоть и с кровавым лицом на траве лежит, после сильного удара с кулака отца.
— Переоценил себя ты, скулишь как слабак, — Чонгук впервые победу ощущает, и она ему начинает нравиться, он теперь понимает отца, когда он властвует, он ещё хочет, ведь попробовал эту тьму и больше хочется.
— Ты ещё жив, потому что на тебя великие надежды, а за то, что на отца уже второй раз меч поднимаешь тебя накажут, будешь три дня сидеть с заключёнными и рабами в пещере, не жрать, не пить, не дышать, познай то, как выживают твари, а точнее — умирают, — Мирель тунику поправляет, которая по полу волочится, пальцами кровавую щеку потирает, на которой будет шрам как и в половину младенцем альф в империи. Тот пальцем к себе стражника подзывает, которому приказывает сына своего забрать в пещеру к Фи на три дня.
— Я не тварь, я Дьявол, который и по твою душу вернётся, — шипит ему Чонгук, которого волокут по траве, а Хосок за ним бежит, но отец его не пускает.
— Это же твой сын! — с гневом произносит Хосок, видя настоящую сущность своего отца, наблюдая за тем, как его младшего брата тянут, а тот уже и не сопротивляется, сам ногами идёт за стражником, давая взглядом Хосоку знать, что всё хорошо, он справится, это ведь три дня, которые не будут длиться вечность.
— Которому нужно показать, кто такой отец! — альфа кричит и тянет за собой Хосока, а сын до последнего спину младшего проводит глазами, который скрывается за деревьями этого сада.
— Он его увидел вчера, когда убивал нашего отца и сегодня показал, кто на самом деле, — грубит ему Хосок, на что отец швыряет его в покои и закрывает там на три дня. Пока не вернут Чонгука, он за эти двери не выйдет, потому что знает эту братскую любовь, знает, как Хосок умеет воровать еду и делиться с братом.
Мирель в свои покои заходит, где омегу ревущего видит, который скорее всего есть хочет, потому что уже сутки нормально не кушал после смерти его папы. Альфа берёт небольшой кинжал, ручка которого полностью отделанная красными камнями, а в остром лезвии свои глаза настоящей твари видит, ведь метку и для своего малыша делать собирается, отдельно для омеги, который не грозит опасностью. Тот проводит ему острием кинжала по лицу: от брови и до самого нижнего века, не задевая сам глаз. Кровь течет по его лицу, и владыка произносит:
— Голоден? Тогда пей, — он пальцем обводит его капли крови и по губам мажет, которая так и останется там, это лишь напугало малыша, который её слезами смыл.
А Хосок за стеной слышит, как кричит его братик, кулаками бьёт в двери, в надежде открыть их, но он и правда очень слаб… Он очень боится, что отец что-то сделает с тем, кто не является ему сыном. Хосок думает, что отец узнал и убивает их с Чонгуком Юнги, но Мирель лишь наивно поставил ему метку кинжалом, которая говорит о том, что этот омега не из его сна и не грозит опасностью, ведь это его сын кровный с Минджи, он его не убьет.
Возможно это тот, который прячется в его снах в подобии младенца.
А Мирель слышит, что войска к дворцу прибывают и на острые копья, которые на стене стоят головы младенцев надевают, чтобы показать правителю сколько за этот день они убили тех, кто грозит ему опасностью. Альфа на балкон выходит, наблюдает за тем, как луна освещает головы маленький омег, в которых он не узнает того, кто ему во снах является, тот спускается со злости к Фи, который дышит запахом молодой крови, которая толком дышать не умела, а только училась.
— Здесь нет того, кто меня убьет! Продолжать убивать! — приказывает, видя, как по стене бежит кровь, а потом видит, как кровавую колесницу с бочек водой смывают, в которой эти головы были.
— У нас ещё три дня есть, Чон Мирель, — воин кланяется, но от этих слов альфе лучше не становится.
— В пещере Чонгук, если ты вздумаешь накормить или напоить его, то я твою голову лично на копья на стене насаживать буду, — Фи уже слышал от стражника, что в пещере сын правителя сидит, но не поверил в это, ведь знает, как сильно его любит отец и никогда бы себе не позволил бросить альфу дышать одним воздухом смерти с заключёнными и рабами, которые ненавидят правителя и его детей, поэтому готовы убить его. Фи замечает на его щеке рану от горячего меча, но задать вопрос смелости не набирается, ведь видит его недавнее поражение с кем-то.
— Ваше слово — закон, Чон Мирель, — клонит голову воин и смотрит на то, как отдаляется правитель, а Фи спешит в пещеру, где надеется все ещё увидеть живого альфу, в котором познают великую кровь и убьют.
Фи спускается вглубь земли по широким, каменным ступенькам, где дышать становится тяжелее, но лишь одна дыра сверху даёт дышать им. Альфа сквозь металлическую решетку видит Чонгука, который сидит посреди пещеры и смотрит в ту дыру, которая свет луны в сырое и гнилое помещение пускает. Где даже пара трупов есть, поэтому дышать ещё тяжелее.
— Диаволо! — кричит Фи, на что Чонгук слышит свое прозвище, а на самом деле настоящее имя. Тот видит за решеткой своего учителя и улыбается ему, прислоняя палец к губам, показывая, чтобы тот молчал, ведь он свою беседу с луной ещё не окончил, а потом на ноги подымается и к решетке подходит, где ярче Фи увидеть может.
— Что произошло? — альфу всё ещё интересует, почему он тут, а второй вопрос задать хочет, кто ему помог с образом, ведь Чонгук был весь в грязи, в ободранной ткани и кровавым лицом, которое уже не под образом, а создано кулаком его отца.
— Вы меня научили сражаться, теперь я остановиться не могу, но в третий раз обещаю, что убью его, — Чонгук шепчет, чтобы заключённые сзади не услышали их и не догадались, что это за альфа прибыл к ним.
— Кто тебе помог? — показывая пальцем на его грязный вид, очень тихо шепчет Фи, но заключённые всё равно ничего не слышат, потому что рядом тот, кто их жизнями заведует.
— Стражник, он вымазал меня и дал мне одежду какого-то раба, а вот это, — показывая на засохшую кровь на лице, улыбается Чонгук, продолжает: — Я всё равно выиграл.
— Видел, — улыбается ему в ответ Фи.
— Ты сможешь без воды и еды три дня? — воин в его глазах такого дьявола видит, которому это всё не нужно, ему крови отца попить дайте, плоти отца съесть и ему будет достаточно.
— Но они же как-то могут до последнего, — Чонгук просит ближе учителя приблизится, чтобы тихо шепнуть ему на ухо просьбу, чтобы никто не услышал, а тот повинуется и к решетке ухо прислоняет, в которое младший шепчет «позаботься о Хосоке» и мгновением получает ответ от Фи, который греет душу альфе «этот альфа ещё не знает, как он на самом деле силён, она в нем вот здесь, как и у тебя, вот только ты её уже познал», пальцем показывая на сердце Чонгуку, произносит Фи и покидает пещеру, оставляя альфу одного дальше беседовать с луной о будущем, которое с правителем Чон Чонгуком будет намного лучше.
Но когда они власть познают, то поймут своего отца.
— Почему ты тут? — произносит какой-то заключённый альфа, который выглядит очень сомнительно, как будто был убийцей маленьких альф и когда вспомнил прошлое руки вмиг зачесались.
— Я покушался на жизнь правителя, сумел поставить лишь горячим лезвием меча след на его щеке, но в следующий раз обещаю, что убью, — альфа произносил это так убедительно, что после секундных издевательств в его сторону и смеха все начали верить ему и голову клонить.
А он сидит посреди пещеры, смотрит на луну, чувствует, как ему поклоняются рабы и заключённые, и познаёт власть, которую у отца отберёт и построит новые правила в Риме.
Вот оно — будущее Рима. Вот он — будущий правитель Империи. Вот он — дьявол, который из ада рай сделает. Дьявол, который конец в начало превратит. Начало поражения Чон Миреля. Начало правления Чон Чонгука.