Веберы. Достояние

Железнодорожное сообщение в начале двадцатого века в Европе превосходило те масштабы, которые сразу приходят в голову. Поезда на угле развивали скорости свыше ста пятидесяти километров в час. В самых оживленных узлах всё было автоматизированно до нельзя. Железная дорога и поезда, как явления, существуют в сознании людей уже почти сто лет, и стали обыденностью даже для простого люда. Каждая развитая страна, освященная благами промышленной революции, была изрезана железнодорожными магистралями, добраться из одного конца страны в другой можно было на поезде и за существенно меньшее время. Локомотив и рельсы просто требовали обслуживания, а сами дороги — управления. С более философской точки зрения, поезд пришелся народу, как нечто, что может облегчить им жизнь. Человечество всегда работает на это. Благодаря свирепому желанию совершать меньше действий, человек придумал телефон, чтобы можно было поговорить на расстоянии, радио, чтобы слышать, что происходит на другом конце света без преград и лишних перемещений, и множество других открытый, упростивших человеческое существование. Как говорится, далее от людей требовалось только жить в мире и согласии.

Марк и Александр добрались на поезде до города Лилль на севере Франции, откуда до побережья и на пароме достигли города Брайтон на южном побережье Англии. Паспорта были проверены не раз, пришлось объясняться за работу в полиции, но уровень английского у Зайцева позволял с таможенниками даже поругаться. Однако, их пропустили на посту и даже пожелали хорошего пребывания. Наконец, ранним утром десятого апреля они оказались в Брайтоне. Нужно было успеть до отправления парохода, занять удобную позицию для просмотра в отдалении от порта, поэтому молодые люди, заряженные предвкушением от встречи с поистине интересным объектом, незамедлительно отправились в Саутгемптон.

За окном пролетали утренние туманные пейзажи, холмистые, ещё не окрашенные зеленью травы виды с серым, дождливым небом. Для сравнения, Франция была более светлой, хотя проезжали они её уже поздним вечером и ночью. Германия радовала закатами на фоне площади Рёмерберг и фонтана правосудия. Польша красовалась дневными красотами, под уже сходящим весенним солнцем, а западные границы России — утренней поздней зарёй. Каждое место было по-своему великолепным.

Сойдя на перроне Саутгемптона, Александр обратился к своим часам, потом на те, что возвышались над вокзалом, и указал Марку. Вебер, стряхнув сонную пелену с глаз, подошел и резюмировал, глядя на задумчивое лицо Зайцева: — Часовой пояс другой. Тем более Гринвич, это мы под них подстраиваемся. — Марк отошел в сторону, смеясь, а Зайцев метался в непонимании спросонья успевают они или нет. Вебер в конце концов вернулся и просто потащил лучшего друга за руку.

Время было полдесятого утра, и, будь у них знание, они могли бы не торопиться. Только отбыл из Лондона поезд, который везет пассажиров первого класса к океанскому доку, поэтому времени до отплытия у русских туристов был вагон.

Саутгемптон был весьма разбавленным водой городом. Рваный рельеф заставлял градостроителей возводить ступенчатые уровни для постройки домов. Здесь почти не было высоток выше трех этажей. Всё уходило на оснащение и обслуживание порта. Жители города часто работали исключительно на доках, принося пользу одному из крупнейших транспортных водных узлов во всей Европе. Просторы пролива Ла-Манш тянулись под серым английским небом, словно визуально затягивая за собой пришвартованные у берегов лодки, серо-синее побережье в туманную даль Атлантического океана.

Романтическое поднятие на пригорок в районе северо-восточнее дока по сколотым каменным лестницам и песчаным тропкам далось сонным путешественникам нелегко, но доставило какое-то удовольствие. Пригорок с жухлой прошлогодней травой, где до ближайшего окна было метров четыреста, с одинокой, согнувшейся осинкой у каменного забора пришелся кстати для просмотра за отплытием. Марк, обернувшись в свою дорожную епанчу, встал возле ограды, позволив ветру тормошить выбившиеся из пучка локоны, и закрыл глаза. Александр взобрался немного позже, догнал друга и вцепился в его плечи руками, выдыхая. Вебер от этого прервал созерцание, обернулся, но Зайцев уже с большим удовольствием смотрел вперед, в сторону океанского дока порта Саутгемптона, где стоял Титаник. Великолепная машина без единой помарки, грандиозно возвышалась над волнами. Возле него мелькали люди, такие маленькие и несуразные по сравнению с огромным творением человеческих рук и разума. Зачастую это потрясало больше всего — мысль, на что ещё способен человек, если он смог сделать такое? Ведь людскому интеллекту и амбициям нет предела.

Раздался колокол со стороны порта, и Александр недоуменно воскликнул: — Ещё час ждать? С ума сойти, мы рано. — И прислонился спиной к забору, запрокинув голову.

— Это лучше, чем если бы мы опоздали. — Посетовал Марк, — В конце концов, ты хотел наладить режим, чтобы не ложиться в три ночи. Вот, сейчас сутки не поспишь, сегодня вечером вырубишься, как миленький.

— Мне главное сейчас не вырубиться. — Сказал Зайцев, — В момент, который я ждал больше года.

— У меня Вовка, младший брат мой, очень хотел солнечное затмение увидеть. — Вспомнил Марк с улыбкой, — Вот, в третьем году, ему семь лет было, он вечером говорит всем: «Я спать», а сам дождался, пока родители уснут, залез на стол свой в комнате, и стал караулить. Утром я захожу его будить, а он на столе спит «калачиком». Попытался его переложить, так он проснулся, говорит в слезах, что проспал затмение. Мы с отцом потом прочитали, что да, действительно было, в три ночи, а он ребенок с выверенным режимом, конечно, он заснул. Следующее, которое он потом увидел наконец было аж в седьмом году. Тогда он уже себе режим испортил, не пропустил. Он мне потом в письме писал, что толком ничего не увидел.

— Обидно. Всегда все самое заветное по большей части происходит внезапно. — Посмеялся Зайцев, прикрывая глаза рукой, — У тебя правда такие хорошие отношения с братом? Даже не смотря на разницу?

Марк смутился, но ответил: — Да, он на десять лет меня младше, но как по мне, это даже больше закрепило моё хорошее к нему отношение. Родители к десяти годам успели меня залюбить, так что то, что их внимание могло переключиться на Вову, это меня не особо задевало. Всю мамину беременность они морально меня готовили, объясняли, что теперь нужно будет заниматься младшим, потому что он не такой самостоятельный, как я, и ещё ничего не умеет. Конечно, отца как раз в то время, когда родился Вова, назначили в министерство, у него не хватало времени, мама не могла разорваться, поэтому я просто был с ней, пока она сидела с Вовкой. Мне тоже хотелось к нему заботу проявить. Когда он стал постарше, я его ходить учил, потом говорить. Я, конечно, учился в Лицее, потом работал, но старался проводить с ним больше времени. А в пятом году я уехал учиться во Францию, откуда приезжал раз в год летом, и каждый раз он встречал меня первым. — Вебер замолчал на пару секунд, сняв с лица улыбку, — В марте восьмого, когда не стало отца, он меня ждал, и все те дни, что я был, ни на шаг не отходил. А потом его в пансион при Царскосельской гимназии отправили, поскольку он остался один, я уехал доучиваться последний год. Ну, с лета девятого мы живем вместе, дома, всё спокойно. Он уже взрослый, семнадцать лет почти, я и подавно, так что ни о каких склоках и речи не идет.

Александр, выслушав рассказ Марка, робко коснулся его плеча, дождался пока Вебер обратит на него внимание и спросил: — Прости, просто всегда хотел спросить, случая не было. Если можешь ответить, что случилось с твоими родителями? Твоего отца часто упоминают, что он был хорошим человеком.

— Люди благодарны ему, потому что он был юристом, спасал действительно невинных людей от несправедливого суда, причем вне зависимости от их состояния. Он брал меньше всех денег, но занимался большим количеством дел. Он не раз разбирался в высших судах, а когда вступил на службу в министерство юстиции, добрался и до Сената. Было много клиентов, которые уважали его за принципиальность и профессионализм. — Марк понурил голову, сведя зубы, и продолжил, — Он умер в марте восьмого года, его нашли мертвым на мелководье Безымянного озера ночью. Вечером ушел из дома и не вернулся. Решили, что это было самоубийство, так как отца уволили из министерства и семья чуть ли не сводила концы с концами. Матери плохо стало, развился, как сказали врачи, параноидальный психоз, ещё до моего приезда её забрали в психиатрическую лечебницу, там она и умерла весной десятого. Расследования смерти отца не было толком, мне ничего неизвестно, но я не уверен, что он был на такое способен. Но он часто заговаривал со мной про жизнь без него. Говорил обязательно вернуться в Россию после университета. Я и не планировал оставаться в Европе, а после случившегося так и подавно.

Настало сочувственное молчание. Зайцев испуганно смотрел на лучшего друга, закусывая губу, словно сдерживал любые комментарии, но их и не было. Опершись поясницей о забор, Александр положил руку на плечо Вебера, продолжая молчать. Поднимался ветер, у берегов вдали клокотали волны, солнце слабо просвечивало сквозь плотную занавесь облаков, роняя одинокие лучи на горизонт пролива.

Марк, не любящий долгие паузы, особенно в таких темах, обратился к Зайцеву: — Я про твою семью тоже ничего не знаю. Может, расскажешь?

Александр, убедившись, что Вебер спокоен и в его глазах не пропитан тяжелый траур, усмехнулся, склонив голову, и, скрестив руки на груди, заговорил: — У меня семья… очень специфичная. Вы же, Веберы, дворяне?

— Да, нетитулованные, но в паспортах указано дворянское происхождение.

— Вот, а моя семья очень даже титулованная. — Улыбнулся Александр и посмотрел слегка загадочно, — Неужели фамилия не знакомая?

Марк отозвался, что его семья не часто вращалась на светских вечерах в Петербурге, поэтому он мало осведомлен о каких-то известных в свете людях, только нахватался по мере своей вовлеченности из-за профессии. На ум ему пришло только одно: — Знаю Юсуповых, Разумовских, Шереметевых, те, что при дворе. Их так много, не запомнишь всех.

Зайцев решил начать отстраненно, как будто рассказывает выученную наизусть сказку: — На Руси, век эдак восьмой, появился зажиточный крестьянин, который начал отлавливать зайцев и делать из них шапки, шубы. Закрепилась за ним фамилия Зайцев. Его потомков даже нашествие монголов не сломило. Их военачальники влюбились в эти заячьи тулупы, не трогали особо местность, где Зайцевы жили. Потом много веков дальше они занимались этим предпринимательством, осели в Москве, даже Иоанну Грозному достался их товар, а там получили разрешение на экспорт. Зайцевы уже в купцах ошивались, до бояр недалеко было. А потом Романовы пришли. Была Софья Алексеевна, а Зайцевы как раз в Преображенском жили. Вот, сын Зайцева, Андрей, с Петром Алексеевичем с детства в его потешных полках «служил», нашел наш император в нем хорошего соратника, так Андрей сопроводил его на престол, в Великом посольстве был с ним, Петербург видел во время основания. Так, спустя время, в тысяча семьсот двадцатом году Андрей Иванович Зайцев получил потомственное дворянство и титул князя, а также земли на западе губернии. И стоит особняк на Английской набережной уже сто пятьдесят лет.

Зайцев выдохнул, точно вспомнить это было для него неподъемной задачей. Вебер понял, что к чему и тут же ошарашенно глянул на друга с вопросом: — Так ты сын князя Зайцева?

— Ага, третий. — ответил Александр, — Нас восемь детей в семье, я четвертый. У меня четыре брата и три сестры. Один из старших братьев умер тринадцать лет назад, тоже что-то вроде паранойи было, в приступе он ранил мать и кинул меня в стену, а потом покончил с собой. А всё из-за ссоры с отцом. Наш папа никогда не жаловал, когда что-то идет против его воли. Я-то почему тут? Живу в однокомнатной квартире на Миллионной, которую сначала арендовал, а потом выкупил, и у меня нет приставки князь к фамилии. Я просто хотел стать полицейским. Это отцу совсем не понравилось. Ругался он жутко, до рукоприкладства дошло, поэтому сдал меня в Пажеский корпус, как только мне семнадцать лет исполнилось. Я больше с семьёй не виделся. Отец, конечно, думал, что я за ум возьмусь, в армии служить буду, но везение оказалось сильнее, я попал под распределение и выбрал службу в полиции. Теперь я официально позор семьи и своим родителям больше не сын. Иногда кажется, что оно к лучшему.

Марк, выросший в образцовой, любящей семье, смотрел на подобные рассказы с ощущением некого неудобства, точно это не может быть правдой. Связываться узами брака, заводить такое большое количество детей, чтобы они выросли в страхе или вообще были изгнаны из-за того, что родители не хотят их выслушать и поддержать, кажется, как минимум странным, но Вебер не жил в «розовых очках», поэтому понимал, что такие семьи сплошь и рядом, вне зависимости от социального положения и возраста. Наслушавшись таких историй, Марк был в глубине души счастлив, что рос в иных условиях. Больше удивляла такая легкость Александра — в нём даже не мелькала неловкость и паника, он по прошествии стольких лет смирился, и нашел в этом плюсы. Всё-таки, какую бы он жизнь жил сейчас, если бы всё тогда пошло по воле отца? Зайцев резюмировал, что если родители не хотели принимать его личность, то не стоили они всей боли, какую можно было только испытать.

— В конце концов, это по первости было одиноко и тяжело. — Сказал Александр, — Я со своим темпераментом не мог долго по этому поводу страдать. Сразу принял факт, что сейчас всё зависит только от меня, и влился. Мне понравилась взрослая, независимая жизнь вдали от вечеров и почтительных поклонов. Суровая реальность, крестьяне, я как будто с небес спустился. Стал работать столько, сколько смогу, после выпуска снял квартиру, служба пришлась по нраву, даже со всеми ограничениями. Знакомые появились, какие-то взаимодействия с людьми, и всё наладилось. Жить в спокойствии и защите для меня всегда хуже, скучнее. А потом ты появился — человек, в котором я впервые увидел того, кто считается с моим мнением, видит во мне способности на равных. Мой лучший друг, которому я доверяю больше, чем себе, и никакая семья теперь не сравнится.

Скованно и счастливо улыбнувшись, Марк подал Зайцеву руку, заглядывая в глаза. Уверенность в этом человеке ни разу не подвела Вебера, как в лучшем друге, напарнике и заместителе, все дела, расследованные вместе, операции и старания достичь лучшего результата. Марк был солидарен во многом, ведь Александр тоже оказался человеком, не осуждающим за каждый шаг, а наоборот идущий нога в ногу, с похожим мышлением и навыками. Решительность Вебера, сообразительность Зайцева, принципиальность и смелость обоих сделали из них потрясающую команду, готовую взять на себя даже самое запутанное дело. Ухватившись за руку, Александр обнял Марка за плечо и глянул в сторону порта.

— Вот это толпа. — Восхищенно выдал Зайцев, всматриваясь в маленькие фигуры людей, входящих на борт по сходням. Люди самых разных слоев населения, дворяне и простые лесорубы поднимались одним путём, их ждало одно и то же путешествие, которое после могло развернуть тысячи судеб. Невозможно загадывать наперед, куда причалит «Титаник» в их жизни, но в данный момент эти люди вступают в новый путь. За этим легче просто наблюдать.

С ракурса пригорка можно было наблюдать и за палубой. Экипаж в фуражках мелькал, затягивая узлы. Столбы труб монументально возвышались, отбрасывая тень. Вышло солнце, развиднелась даль пролива, вода, наслаиваясь, рябью проходила вдоль берега и шаталась из стороны в сторону. Её белый цвет на горизонте сливался с облаками, создавая перспективу бесконечного шара. В другую сторону от дока тянулись луга и дороги Англии, украшенные апрельским солнцем. Морской ветер трепал волосы и заставлял щуриться, но не хотелось упустить ни секунды происходящего. Работники завершали погрузку багажа и почтового груза, пассажиры вступали на борт. Журналисты на корабле и за его пределами делали бесценные снимки, записывали всё, что происходит и брали интервью у пассажиров и экипажа. Всё шло к сенсации, утренние газеты не только в Великобритании сообщали о происходящем. По всей видимости и в России «Известия» не упустили шанса сообщить об этом.

Без десяти двенадцать прозвучал оглушительный гудок, сигнализирующий, что отправка состоится через десять минут. Посадка совсем скоро завершилась, тросы укрепили, шлюпки привязаны, на палубе не осталось никого, кроме матросов и отряда командира. В доке оживились буксиры, пришвартованные корабли по близости визуально прижались к берегу сильнее. Флаги на столбах ритмично развевались, превращая Юнион Джек в звездное полотно и обратно.

Часы показали полдень. Солнце гордо восседало на посветлевшем небе в окружении облаков, словно тонуло в них. Морские волны подхватили груз неподъемного Титаника, пароход сошел в фарватер, буксиры сбросили тросы, и корабль своим ходом двинулся вдоль причальных стенок. Грациозно перекачиваясь на взбаламутившейся глади воды, Титаник оказался дальше от дока, выходя навстречу большому водоему. Люди, наблюдающие за этим, замерли вот предвкушения, не веря происходящему у них на глазах. Пароход шел четко, равняясь с пришвартованными двумя другими пароходами. Вдруг, раздался приглушенный треск, второй пароход с низкой кормой заметно качнулся, как маятник, и медленно стал двигаться углом к Титанику. Буксиры стали активно цепляться за любую возможность остановить выдвинувшийся борт, который вот-вот бы столкнулся с лайнером. Один из них, быстро обойдя оба корабля, зацепил низкий пароход своим тросом и всеми возможными силами двинул его к суше. Корма судна с символическим названием «Нью-Йорк» едва коснулась Титаника, отклонившись к берегу в ничтожном расстоянии от лайнера, которое для наблюдения со стороны было незаметно. Титаник отогнали буксиры, а «Нью-Йорку» стали искать новое место. Все наблюдающие, экипажи кораблей и работники порта, выдохнули, обратив взгляд к небу.

Александр и Марк, для которых расход двух пароходов проходил с самого выгодного ракурса, чтобы можно было точно расценить степень близости кораблей в самый критичный момент, не сдержали эмоций. Зайцев отскочил от ограды, громко воскликнув.

— И кто-то после этого скажет, что рукопашные поединки или эта отвратительная грызня собак на деньги лучше? — возмутился Александр, — Сколько эмоций от одного отправления корабля. Безумно!

Марк, оглянувшись на друга, резюмировал, что этот великолепный борт, своим выходом затмивший все спортивные соревнования, ждет историческая известность.

— Боже мой, как я доволен! — говорил возбужденно Зайцев, расправляя волосы, — Спасибо, что согласился, это мой первый и лучший отпуск в жизни…

— Каков наш план? — спросил Вебер, оглянувшись, — Сон отпал, нужно чем-то заняться, у нас обратные билеты только на завтра. Куда теперь? В гостиницу, или...?

Александр глянул на друга с его любимым выражением восхищенной загадочности, точно в его голове уже созрела весьма авантюристичная и как всегда дельная затея. Марк, который это мог различать с закрытыми глазами, вопросительно глянул на Зайцева, что сравнил время на часах и указал в сторону вокзала.

— Поехали в Ливерпуль? — Без лишних предисловий предложил Александр, — Проведем вечер там, утром на поезд сразу до Брайтона и успеем в Лилль на поезд. Говорят, в Ливерпуле хорошие бары на национальных переулках, и воздух чистый.

Отказывать в немыслимо заманчивом предложении было бы некрасиво, поэтому Вебер осторожно ухватил друга за плечо и кивнул в сторону виднеющейся отсюда станции. Александр зашагал следом, подбирая длинный подол плаща из-за высокой травы.

В Лондоне в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году открылось первый в мире метрополитен. Сорок девять лет уже поезда немыслимым образом в столице Британской империи ездят под землёй. Много кто решил перенять эту идею, раз поезда строить научились, рельсы прокладывать тоже. Пора ускорить передвижения и включить в этот процесс новую для мира штуку — электричество. К двенадцатому году двадцатого века метро уже было в десяти городах в пяти странах мира. Казалось бы, не уже, а только, но для уровня развития мира в то время это было больше удивительно. Только представить, что на метро ездят на работу господа в цилиндрах и фраках по моде, с пенсне и моноклями, словно не чиновники, а актеры театра, забывшие переодеться. Метро принимает по несколько миллионов человек в год, сообщает разные части города. Раньше, чтобы добраться с севера на юг, требовалось терпение доехать на карете часа за три, теперь же хватало меньше часа. Город становится всеобъемлющим, а значит человек контролирует каждый его угол. Страны, и без того заполненные железными дорогами, теперь нашли новое, удобное и практичное место для их проложения, совершенствуются и прокладывают путь не только по тоннелям, но и в будущее страны.

— Недавно открылось метро в Гамбурге. Судя по фотографиям, в это вложены приличные деньги. Немцы хорошо стремятся на мировую арену, в их приоритетах уже никто не сомневается. — Рассуждал Марк в процессе разговора, занимающего их в поезде. Тюль вечно норовил влезть в лицо, поэтому Вебер держал его рукой, постоянно оглядываясь, не мешает ли он соседям сзади. В вагоне стоял крепкий запах табака. Может, тянуло и с топки поезда, но хотелось всё списать на недобросовестных господ, решивших курить на ходу, в вагоне с деревянными полками.

— Мы живем в такое время, что новые государства стремятся занять как можно более выгодные позиции, при этом все позиции давно заняты другими странами, крупными и старыми. Воюют за колонии в Азии и Африке, а там уже все давно поделили Англия с Францией. Естественно, им надо отцепить какую-то часть. — Посетовал Александр, — Вон, самый яркий пример я вижу с Италией и Турцией. Воюют за территории на севере Африки, где Киренаика, считают, что османам оно уже ни к чему.

Зайцев подозрительно оглянулся в боязни наткнуться глазами на какого-нибудь русскоговорящего турка, но в вагоне практически пусто, и сидели они в центре, куда обычно никто не садится. В начале вагона сидела женщина, видимо, дворянка, а чуть позади мужчины в обычных дорожных накидках и один среди них с шайкачей набекрень.

— Турция слабеет, это факт. Не сказать, конечно, что мы шибко процветаем, но мы идем на уровень, нам нужно просто интегрироваться в Запад, как бы там не было, мир сейчас заправлен в сторону капитализма, если мы продолжим гнуть пальцы, что у нас свой мир и нам ничего такого не надо, мы просто останемся на уровне со всем этим восточным миром. — Сделал вывод Марк, достаточно категорично, но это было его сформированное годами мнение, — Мы входим на новую эру истории, здесь нет места империям, надо уходить в демократию. Республика во Франции показывает пример, это не так страшно, просто не надо бредить этой короной. Государство в первую очередь для людей, живущих в нём.

— Я с тобой согласен, пока правительство делает упор на мнимую честь, у нас социальная разница бешеная, инфляция и нестабильность. — Усмехнувшись, Зайцев демонстративно прошептал: — Деноминацию бы… — Выдохнул через зубы, улыбаясь, и обратился к Марку, — Всё, сворачиваем, а то на вокзале дадут по шапке и посадят за радикализм.

Вебер отвел глаза, смеясь, заправил надоевшую штору за спинку сидения и вернулся к другу: — Тогда давай про метро. У нас его хотя бы планируют? А то такая красота, я же был в Парижском метро, великолепная вещь. Ему было всего пять лет, когда я там был. Пару станций в центре, а какой ажиотаж. От Триумфальной арки до Венсенского замка за двадцать минут можно доехать.

— У нас? — не рассчитав громкости переспросил Зайцев, осекся тут же, — У нас? Угу, девяносто девять лет назад твой тёзка изобрел проходческий щит — огромную трубу для горных работ. На основе этого построили тоннель под Темзой, сейчас там метро. К чему я это? Этот проект изначально предназначался для Петербурга. Тоннель под Большой Невой. Вот только Его Величество Александр Павлович скончался, и проект у нас был свёрнут.

Марк, смешав сочувствие и удивление, откинулся на спинку кресла и сказал печально: — Зато у нас Транссиб есть. — Зайцев, засмеявшись, отвернулся.

Поезд продолжал движение по рельсам ещё какое-то время, но вдруг остановился, за окном показалась станция города Бирмингем, города тысячи торгов и центра Англии. Пар вылетел из-под колес, и наконец прекратилась надоедливая тряска. В вагоне ничего не изменилось, только женщина встала, и Марк увидел её испуганное лицо. Предупредительно осмотревшись, Вебер не увидел ничего подозрительного и со всё той же полицейской бдительностью, приподнялся, глянув назад. Шевеление на креслах позади привлекло внимание остальных пассажиров. Господин в шайкаче склонил голову в сторону соседа, который на чистом русском этому возмущался. Видя, что без помощи не обойтись, он стал оглядываться. Тогда Зайцев обратился к нему с вопросом: — Что случилось?

Мужчина в плаще удивился и пояснил, указывая на соседа: — Он пьян! Причем вусмерть.

Марк, замучившийся выворачивать шею, встал со своего места, прошел назад и склонился над согнувшимся в три погибели мужчиной, так, что его национальная сербская шапка свалилась на пол. Не зная, на каком языке к нему обращаться, Вебер тронул его за плечо, но сосед добавил раздраженно: — Я его знаю, посол в Балканские страны.

— Заместитель посла. — Серьёзно поправил Марк, заставил его поднять голову и, убедившись в невменяемом состоянии дипломата, кивнул: — Юрий Андреевич Конов, правильно? Как Вас в таком состоянии в поезд пустили?

Зайцев, подойдя к другу, озадаченно осмотрел посла и, приблизившись к лицу Марка, шепотом дополнил, пока Конов пытался выговорить что-то невнятно: — Бывший заместитель. Его уволили полторы недели назад, как раз за это самое, — И показал известный жест из двух пальцев, после обратившись к Конову: — Пока мы стоим, давайте врача позову? А потом уже доедете куда вам надо, трезвым? — дипломат не мог ему ничего толком ответить. Недовольный Марк просто попросил Александра сходить за дежурным врачом.

Оставшись наедине, так как сосед тоже ушел прогуляться, Конов поднял на Марка вполне осознанный, опьяненный тяжестью взгляд и, кивнув в сторону, выдал негромко: — Там женщина, помогите ей. Вы же полицейский. — Вздохнув, Марк покачал головой и ушел в другую сторону вагона к своему месту.

Однако, Вебер заметил, что женщина, прикрывая руки шляпкой, озирается по полу, полкам для багажа и креслам близ себя, что-то приговаривая, словно наседка. Марк услышал, что она говорит по-французски.

— Excusez-moi, — обратился Марк на чистом французском, что женщина от неожиданности даже присела, — vous cherchez quelque chose[1]?

Она вздохнула и сказала, всё так же на французском: — Серьги пропали. С большими камнями и гравировкой на замке. Куда делись, ума не приложу. В поезде я точно их сняла, только куда положила — забыла.

Вебер, убедившись, что в сумках всё проверено, и по тайным карманам тоже, спросил не выходила ли она из поезда — ответ был отрицательный. Тогда, ещё раз осмотревшись, Марк, прокручивая в голове создавшийся образ серёг, обратил внимание на цепочку у женщины на шее — на ней болтались две сережки с некрупными рубиновыми вставками. Вебер указал дворянке на них. Женщина прижала руку к груди спокойно и выдохнула.

— Боже мой! Я и забыла, чтобы не потерять прикрепила их к цепочке. — Восхитилась она, — Этот ювелирный набор подарок моего сына, так распереживалась, спасибо! — Марк закивал, не видя в своем свершении ничего сверхъестественного, и оглянулся на Конова, над которым уже стоял уставший врач, а подле них Зайцев, подрабатывающий переводчиком. Оказалось, дипломат не силен в английском, за что, вестимо, и был сослан в балканские страны.

[1] (фр.) Простите, вы что-то ищете?