VI
Потом, при воспоминании об этой минуте, Раскольникову представлялось всё в таком виде. Послышавшийся за дверью шум вдруг быстро увеличился, и дверь немного приотворилась. -- Что такое? -- крикнул с досадой Порфирий Петрович. -- Ведь я предупредил... На мгновение ответа не было, но видно было, что за дверью находилось несколько человек и как будто кого-то отталкивали. -- Да что там такое? -- встревоженно повторил Порфирий Петрович. -- Арестанта привели, Николая, -- послышался чей-то голос. -- Не надо! Прочь! Подождать!.. Зачем он сюда залез! Что за беспорядок! -- закричал Порфирий, бросаясь к дверям. -- Да он... -- начал было опять тот же голос и вдруг осекся. Секунды две не более происходила настоящая борьба; потом вдруг как бы кто-то кого-то с силою оттолкнул, и вслед за тем какой-то очень бледный человек шагнул прямо в кабинет Порфирия Петровича. Вид этого человека с первого взгляда был очень странный. Он глядел прямо перед собою, но как бы никого не видя. В глазах его сверкала решимость, но в то же время смертная бледность покрывала лицо его, точно его привели на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали. Он был еще очень молод, одет как простолюдин, роста среднего, худощавый, с волосами, обстриженными в кружок, с тонкими, как бы сухими чертами лица. Неожиданно оттолкнутый им человек первый бросился было за ним в комнату и успел схватить его за плечо: это был конвойный; но Николай дернул руку и вырвался от него еще раз. В дверях затолпилось несколько любопытных. Иные из них порывались войти. Всё описанное произошло почти в одно мгновение. -- Прочь, рано еще! Подожди, пока позовут!.. Зачем его раньше привели? -- бормотал в крайней досаде, как бы сбитый с толку Порфирий Петрович. Но Николай вдруг стал на колени. -- Чего ты? -- крикнул Порфирий в изумлении. -- Виноват! Мой грех! Я убивец! -- вдруг произнес Николай, как будто несколько задыхаясь, но довольно громким голосом. Секунд десять продолжалось молчание, точно столбняк нашел на всех; даже конвойный отшатнулся и уже не подходил к Николаю, а отретировался машинально к дверям и стал неподвижно. -- Что такое? -- вскричал Порфирий Петрович, выходя из мгновенного оцепенения. -- Я... убивец... -- повторил Николай, помолчав капельку. -- Как... ты... Как... Кого ты убил? Порфирий Петрович, видимо, потерялся. Николай опять помолчал капельку. -- Алену Ивановну и сестрицу ихнюю, Лизавету Ивановну, я... убил... топором. Омрачение нашло... -- прибавил он вдруг и опять замолчал. Он всё стоял на коленях. Порфирий Петрович несколько мгновений стоял, как бы вдумываясь, но вдруг опять вспорхнулся и замахал руками на непрошеных свидетелей. Те мигом скрылись, и дверь притворилась. Затем он поглядел на стоявшего в углу Раскольникова, дико смотревшего на Николая, и направился было к нему, но вдруг остановился, посмотрел на него, перевел тотчас же свой взгляд на Николая, потом опять на Раскольникова, потом опять на Николая и вдруг, как бы увлеченный, опять набросился на Николая. -- Ты мне что с своим омрачением-то вперед забегаешь? -- крикнул он на него почти со злобой. -- Я тебя еще не спрашивал: находило или нет на тебя омрачение.. говори: ты убил? -- Я убивец... показание сдаю... -- произнес Николай. -- Э-эх! Чем ты убил? -- Топором. Припас. -- Эх, спешит! Один? Николай не понял вопроса. -- Один убил? -- Один. А Митька неповинен и всему тому непричастен. -- Да не спеши с Митькой-то! Э-эх! -- Как же ты, ну, как же ты с лестницы-то тогда сбежал? Ведь дворники вас обоих встретили? -- Это я для отводу... тогда... бежал с Митькой, -- как бы заторопясь и заранее приготовившись, ответил Николай. -- Ну, так и есть! -- злобно вскрикнул Порфирий, -- не свои слова говорит! -- пробормотал он как бы про себя и вдруг опять увидал Раскольникова. Он, видимо, до того увлекся с Николаем, что на одно мгновение даже забыл о Раскольникове. Теперь он вдруг опомнился, даже смутился... -- Родион Романович, батюшка! Извините-с, -- кинулся он к нему, -- этак нельзя-с; пожалуйте-с... вам тут нечего... я и сам... видите, какие сюрпризы!.. пожалуйте-с!.. И, взяв его за руку, он показал ему на дверь. -- Вы, кажется, этого не ожидали? -- проговорил Раскольников, конечно, ничего еще не понимавший ясно, но уже успевший сильно ободриться. -- Да и вы, батюшка, не ожидали. Ишь ручка-то как дрожит! хе-хе! -- Да и вы дрожите, Порфирий Петрович. -- И я дрожу-с; не ожидал-с!.. Они уже стояли в дверях. Порфирий нетерпеливо ждал, чтобы прошел Раскольников. -- А сюрпризик-то так и не покажете? -- проговорил вдруг Раскольников. -- Говорит, а у самого еще зубки во рту один о другой колотятся, хе-хе! Иронический вы человек! Ну-с, до свидания-с. -- По-моему, так прощайте! -- Как бог приведет-с, как бог приведет-с! -- пробормотал Порфирий с искривившеюся как-то улыбкой. Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие на него пристально посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из того дома, которых он подзывал тогда ночью к квартальному. Они стояли и чего-то ждали. Но только что он вышел на лестницу, вдруг услышал за собой опять голос Порфирия Петровича. Обернувшись, он увидел, что тот догонял его, весь запыхавшись. -- Одно словцо-с, Родион Романович; там насчет всего этого прочего, как бог приведет, а все-таки по форме кой о чем придется спросить-с... так мы еще увидимся, так-с. И Порфирий остановился перед ним с улыбкой. -- Так-с, -- прибавил он еще раз. Можно было предположить, что ему еще что-то хотелось сказать, но как-то не выговаривалось. -- А вы меня, Порфирий Петрович, извините насчет давешнего... я погорячился, -- начал было совершенно уже ободрившийся, до неотразимого желания пофорсить, Раскольников. -- Ничего-с, ничего-с... -- почти радостно подхватил Порфирий. -- Я и сам-то-с... Ядовитый характер у меня, каюсь, каюсь! Да вот мы увидимся-с. Если бог приведет, так и очень, и очень увидимся-с!.. -- И окончательно познаем друг друга? -- подхватил Раскольников. -- И окончательно познаем друг друга, -- поддакнул Порфирий Петрович и, прищурившись, весьма серьезно посмотрел на него. -- Теперь на именины-с? -- На похороны-с. -- Да, бишь, на похороны! Здоровье-то свое берегите, здоровье-то-с... -- А уж я и не знаю, чего вам пожелать с своей стороны! -- подхватил Раскольников, уже начинавший спускаться с лестницы, но вдруг опять оборачиваясь к Порфирию, -- пожелал бы больших успехов, да ведь видите, какая ваша должность комическая! -- Почему же комическая-с? -- тотчас навострил уши Порфирий Петрович, тоже повернувшийся было уйти. -- Да как же, вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: "Ты убийца, ты убийца..." -- ну а теперь, как он уж сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: "Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!" Ну, так как же после этого должность не комическая? -- Хе-хе-хе! А-таки заметили, что я сказал сейчас Николаю, что он "не свои слова говорит"? -- Как не заметить? -- Хе-хе! Остроумны, остроумны-с. Всё-то замечаете! Настоящий игривый ум-с! И самую-то комическую струну и зацепите... хе-хе! Это ведь у Гоголя, из писателей, говорят, эта черта была в высшей-то степени? -- Да, у Гоголя. -- Да-с, у Гоголя-с... до приятнейшего свидания-с. -- До приятнейшего свидания... Раскольников прошел прямо домой. Он до того был сбит и спутан, что, уже придя домой и бросившись на диван, с четверть часа сидел, только отдыхая и стараясь хоть сколько-нибудь собраться с мыслями. Про Николая он и рассуждать не брался: он чувствовал, что поражен; что в признании Николая есть что-то необъяснимое, удивительное, чего теперь ему не понять ни за что. Но признание Николая был факт действительный. Последствия этого факта ему тотчас же стали ясны: ложь не могла не обнаружиться, и тогда примутся опять за него. Но, по крайней мере, до того времени он свободен и должен непременно что-нибудь для себя сделать, потому что опасность неминуемая. Но, однако ж, в какой степени? Положение начало выясняться. Припоминая, вчерне, в общей связи, всю свою давешнюю сцену с Порфирием, он не мог еще раз не содрогнуться от ужаса. Конечно, он не знал еще всех целей Порфирия, не мог постигнуть всех давешних расчетов его. Но часть игры была обнаружена, и уж, конечно, никто лучше его не мог понять, как страшен был для него этот "ход" в игре Порфирия. Еще немного, и онмог выдать себя совершенно, уже фактически. Зная болезненность его характера и с первого взгляда верно схватив и проникнув его, Порфирий действовал хотя слишком решительно, но почти наверное. Спору нет, Раскольников успел уже себя и давеча слишком скомпрометировать, но до фактов все-таки еще не дошло; всё еще это только относительно. Но так ли, однако же, так ли он это всё теперь понимает? Не ошибается ли он? К какому именно результату клонил сегодня Порфирий? Действительно ли было у него что-нибудь приготовлено сегодня? Да и что именно? Действительно ли он ждал чего или нет? Как именно расстались бы они сегодня, если бы не подошла неожиданная катастрофа через Николая? Порфирий почти всю игру свою показал; конечно, рискнул, но показал, и (всё казалось Раскольникову) если бы действительно у Порфирия было что-нибудь более, то он показал бы и то. Что такое этот "сюрприз"? Насмешка, что ли? Значило это что-нибудь или нет? Могло ли под этим скрываться хоть что-нибудь похожее на факт, на положительное обвинение? Вчерашний человек? Куда же он провалился? Где он был сегодня? Ведь если только есть что-нибудь у Порфирия положительного, то уж, конечно, оно в связи со вчерашним человеком... Он сидел на диване, свесив вниз голову, облокотясь на колени и закрыв руками лицо. Нервная дрожь продолжалась еще во всем его теле. Наконец он встал, взял фуражку, подумал и направился к дверям. Ему как-то предчувствовалось, что, по крайней мере на сегодняшний день, он почти наверное может считать себя безопасным. Вдруг в сердце своем он ощутил почти радость: ему захотелось поскорее к Катерине Ивановне. На похороны он, разумеется, опоздал, но на поминки поспеет, и там, сейчас, он увидит Соню. Он остановился, подумал, и болезненная улыбка выдавилась на губах его. -- Сегодня! Сегодня! -- повторил он про себя, -- да, сегодня же! Так должно... Только что он хотел отворить дверь, как вдруг она стала отворяться сама. Он задрожал и отскочил назад. Дверь отворялась медленно и тихо, и вдруг показалась фигура -- вчерашнего человека из-под земли. Человек остановился на пороге, посмотрел молча на Раскольникова и ступил шаг в комнату. Он был точь-в-точь как и вчера, такая же фигура, так же одет, но в лице и во взгляде его произошло сильное изменение: он смотрел теперь как-то пригорюнившись и, постояв немного, глубоко вздохнул. Недоставало только, чтоб он приложил при этом ладонь к щеке, а голову скривил на сторону, чтоб уж совершенно походить на бабу. -- Что вам? -- спросил помертвевший Раскольников. Человек помолчал и вдруг глубоко, чуть не до земли, поклонился ему. По крайней мере тронул землю перстом правой руки. -- Что вы? -- вскричал Раскольников. -- Виноват, -- тихо произнес человек. -- В чем? -- В злобных мыслях. Оба смотрели друг на друга. -- Обидно стало. Как вы изволили тогда приходить, может во хмелю, и дворников в квартал звали и про кровь спрашивали, обидно мне стало, что втуне оставили и за пьяного вас почли. И так обидно, что сна решился. А запомнивши адрес, мы вчера сюда приходили и спрашивали... -- Кто приходил? -- перебил Раскольников, мгновенно начиная припоминать. -- Я то есть, вас обидел. -- Так вы из того дома? -- Да я там же, тогда же в воротах с ними стоял, али запамятовали? Мы и рукомесло свое там имеем, искони. Скорняки мы, мещане, на дом работу берем... а паче всего обидно стало... И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что кроме дворников там стояло тогда еще несколько человек, стояли и женщины. Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал. Лицо говорившего не мог он вспомнить и даже теперь не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то ответил ему тогда, обернулся к нему... Так вот, стало быть, чем разрешился весь этот вчерашний ужас. Всего ужаснее было подумать, что он действительно чуть не погиб, чуть не погубил себя из-за такого ничтожного обстоятельства. Стало быть, кроме найма квартиры и разговоров о крови, этот человек ничего не может рассказать. Стало быть, и у Порфирия тоже нет ничего, ничего, кроме этого бреда, никаких фактов, кроме психологии, которая о двух концах, ничего положительного. Стало быть, если не явится никаких больше фактов (а они не должны уже более являться, не должны, не должны!), то... то что же могут с ним сделать? Чем же могут его обличить окончательно, хоть и арестуют? И, стало быть, Порфирий только теперь, только сейчас узнал о квартире, а до сих пор и не знал. -- Это вы сказали сегодня Порфирию... о том, что я приходил? -- вскричал он, пораженный внезапною идеей. -- Какому Порфирию? -- Приставу следственных дел. -- Я сказал. Дворники не пошли тогда, я и пошел. -- Сегодня? -- Перед вами за минуточку был. И всё слышал, всё, как он вас истязал. -- Где? Что? Когда? -- Да тут же, у него за перегородкой, всё время просидел. -- Как? Так это вы-то были сюрприз? Да как же это могло случиться? Помилуйте! -- Видемши я, -- начал мещанин, -- что дворники с моих слов идти не хотят, потому, говорят, уже поздно, а пожалуй, еще осерчает, что тем часом не пришли, стало мне обидно, и сна решился, и стал узнавать. А разузнамши вчера, сегодня пошел. Впервой пришел -- его не было. Часом помедля пришел -- не приняли, в третий пришел -- допустили. Стал я ему докладывать всё, как было, и стал он по комнате сигать и себя в грудь кулаком бил: "Что вы, говорит, со мной, разбойники, делаете? Знал бы я этакое дело, я б его с конвоем потребовал!" Потом выбежал, какого-то позвал и стал с ним в углу говорить, а потом опять ко мне -- и стал спрашивать и ругать. И много попрекал; а донес я ему обо всем и говорил, что с моих вчерашних слов ничего вы не посмели мне отвечать и что вы меня не признали. И стал он тут опять бегать, и всё бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а как об вас доложили, -- ну, говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись, что бы ты ни услышал, и стул мне туда сам принес и меня запер; может, говорит, я тебя и спрошу. А как привели Николая, тут он меня, после вас, и вывел: я тебя еще, говорит, потребую и еще спрашивать буду... -- А Николая при тебе спрашивал? -- Как вас вывел, и меня тотчас вывел, а Николая допрашивать начал. Мещанин остановился и вдруг опять положил поклон, коснувшись перстом пола. -- За оговор и за злобу мою простите. -- Бог простит, -- ответил Раскольников, и как только произнес это, мещанин поклонился ему, но уже не земно, а в пояс, медленно повернулся и вышел из комнаты. "Всё о двух концах, теперь всё о двух концах", -- твердил Раскольников и более чем когда-нибудь бодро вышел из комнаты. "Теперь мы еще поборемся", -- с злобною усмешкой проговорил он, сходя с лестницы. Злоба же относилась к нему самому: он с презрением и стыдом вспоминал о своем "малодушии".