новогодний момент
Трое суток почти непрерывной работы выматывают так, что строчки кода мельтешат даже под закрытыми веками, а спина ощутимо хрустит при попытке выпрямиться. Хочется рухнуть и уснуть прямо тут, но диванчик в серверной, на котором Разумовский урывками дремал в последние дни, вызывает стойкое отвращение. Нужно принять душ, чисто символически выпить, чтобы немного расслабиться, и вот тогда уже отключиться часов на двенадцать. В идеале — с Олегом под боком, но тут уж как повезёт: Серёжа смутно представляет, который сейчас час. На всякий случай проверяет время: надо же, поздний вечер, как удачно, тогда шансы есть.
Перед Олегом ему немного неловко. Все эти три дня Волков заботливо и привычно притаскивал ему еду, неодобрительно, но тихо бухтел про трудоголизм и нездоровый режим и иногда безуспешно пытался втянуть в разговор, когда они сталкивались в коридоре. Разумовский отвечал невпопад, полностью погружённый в свои мысли, и торопился вернуться к работе. Не самое вежливое отношение к близкому человеку, хоть Олег никогда и не обижается на подобное, только переживает.
После горячего душа жить становится немного легче, после первого глотка вина — не изысканное, конечно, но довольно неплохое — мозг начинает понемногу сбавлять обороты, успокаивая лихорадочно крутящиеся в голове мысли. Захватив бокал и поддерживая норовящий сползти с плеча халат, Серёжа бредёт в спальню, надеясь, что Олег уже там. Но первое, что он замечает, заглянув за дверь, заставляет его усомниться в устойчивости собственной психики. Или, как минимум, в своём восприятии времени. Он на всякий случай проверяет дату на экране телефона. Да нет, вроде, всё верно.
— Олег, ты знаешь, какой сегодня день? — на всякий случай уточняет он. Возможно, сейчас просто не его очередь сходить с ума, хотя было бы обидно: он за все эти годы как-то привык, что Волков относительно адекватен. Смотря с кем сравнивать, конечно.
Тот, кстати, выглядит подозрительно довольным для человека, обмотавшего комнату новогодними украшениями в конце ноября. Расслабленно сидит себе на кровати и смотрит так, словно затеял что-то и теперь ждёт, когда Серёжа попадётся.
— Двадцать девятое ноября, — продолжает Разумовский, не дождавшись ответа. Он уверен в своих словах, он же только что проверил. Ну ладно, почти уверен.
— И? — Олег равнодушно отводит взгляд, утыкаясь в планшет, но звенящее предвкушение никуда не девается.
— Ещё даже не декабрь, — Серёжа, скосив глаза, на всякий случай проверяет ещё раз. — Тебя покусали дикие маркетологи, когда ты ходил за продуктами? Или ты решил, что мне для стабильности кукухи нужна небольшая встряска? В таком случае поздравляю, она удалась.
Олег дёргается, но вовремя понимает, что это всего лишь неудачная шутка. Виноватый вид быстро сменяется томным.
— Подумал, что ты с твоим графиком рискуешь в следующий раз вынырнуть уже в феврале, так что нужно ловить момент, — поддевает он, заинтересованно разглядывая застывшего в дверном проёме Серёжу. От одного этого взгляда, словно прикасающегося к телу то тут, то там, становится жарко. — Ну чего ты переполошился? Ты же любишь праздники.
— А ещё я люблю, когда они приходят по расписанию, — душу всё ещё скребёт непонятная обида за этот то ли розыгрыш, то ли сюрприз. — И квартиру украшать предпочитаю сам, — а вот это уже заговорила усталость, придирка глупая совершенно, он обычно только рад, когда Олег решает ему помочь с такими сентиментальными вещами. — Хорошо, я понял, у нас Новый год растянется на месяц. Ты хотя бы ёлку без меня наряжать не стал, я надеюсь?
— Серый, да ты чего? Ну повесил я в спальне пару гирлянд, остальные комнаты не трогал даже. Ты правда из-за этого обиделся?
Усталость, всему виной дурацкая усталость. Дожили: из-за такой ерунды чуть не поцапались. Серёжа выдыхает, чувствуя, как расслабляются плечи, делает глоток вина. Надо было всю бутылку захватить, пожалуй.
— Ладно. Я люблю Новый год, мне нравятся гирлянды, я рад, что остальных комнат это безумие не коснулось, хотя бы потому, что из нас двоих безумие должен привносить я. Но скажи, пожалуйста, вот эта хре… эта штука над тобой — это что?
— Это то, ради чего я всё затеял, — Олег говорит уже не так уверенно. Кажется, Разумовский сбил ему весь радостный настрой, ну класс, молодец, Серёжа, так держать. — Это омела. Ты же знаешь, что надо делать под омелой, Серый?
И вот стой посреди спальни теперь и думай: то ли рассмеяться, то ли зацеловать его, то ли плакать начать от всего и сразу. Сюрприз он захотел сделать. Соскучился, сидя буквально в нескольких метрах. Ждал, когда этот приступ бешеного трудоголизма закончится и в постели, да и вообще везде, снова станет не одиноко. Очень хочется начать извиняться, но он тогда не остановится, пока не извинится вообще за всё. Так они до следующего вечера просидят, а у них обоих явно были другие планы. Значит, надо иначе.
— Омела, говоришь? — заинтересованно тянет Разумовский. Он приближается к кровати нарочито медленно, чтобы в карих глазах снова разгорелась заинтересованность. Не с тем связался, Олег за эти годы наловчился быть провокатором ничуть не хуже.
— Впрочем, я понимаю, ты устал, да и я тоже, можно просто лечь спать, — равнодушно говорит он и потягивается. Он красив в этом движении почти невыносимо, остаётся только замереть и любоваться. Или, со стуком поставив бокал на тумбочку, опереться коленом в нескольких сантиметрах от бедра, нависнуть, перехватывая потемневший взгляд, и целовать, целовать до одури, чтобы без слов сказать: я тоже скучал.
Олег тянет его на себя за бёдра, обнимает, скользнув ладонями под халат, и Разумовский отвлекается на пару секунд, чтобы судорожно выпутаться из лишней одежды. Переутомлённый мозг словно одурманен, прикосновения кажутся обжигающими и обволакивающими. Олег тоже стягивает с себя футболку, и соприкосновение тела с телом приносит одновременно спокойствие и возбуждение. Серёжа недовольно хмыкает, когда Волков отстраняется, и тянется за очередным поцелуем, но его мягко останавливают.
— Тебе нужно отдохнуть, — пальцы сжимаются на плече, выдавая обеспокоенность. — Ты когда последний раз спал?
— Волч, ты нормальный вообще? — фыркает Разумовский. — Сперва омелу эту свою тут вешаешь, завлекаешь меня всячески, а как до дела дошло — так сразу вдруг «тебе нужно отдохнуть»? Нет уж, смирись, тебя сейчас будут всячески любить.
— А почему это сразу меня, а не тебя? — Олег откидывается на подушку, закинув руки за голову. Судя по его довольной улыбке, спорить он не собирается, ему просто интересно услышать ответ. Значит, надо придумать что-нибудь одновременно нелепое и неоспоримое.
— Потому что я три дня торчал за компом, и мне нужно больше двигаться.
#сероволки #зарисовка
Волков смеётся, и его снова хочется зацеловать. На этот раз сопротивления нет, и Серёжа вжимается всем телом, трётся, чувствуя, как нарастает в них обоих возбуждение. Сминает губами губы, прикусывает, языком ласкает чужой язык — сколько раз они уже целовались, а ему всё мало, хочется снова и снова. И касаться тоже хочется снова и снова, жадно сжимая такое знакомое, такое неизменно изумительное и любимое тело, бережно проходясь пальцами по старым шрамам, не давая себе выпасть из этой жаркой нежности в сожаления. Он соскальзывает немного вбок, чтобы было удобнее пройтись ладонью по члену Олега, заставляя того податься бёдрами навстречу.
— Такой нетерпеливый, — выдыхает он прямо над ухом. На пробу пробирается пальцами дальше и замирает в радостном удивлении, — серьёзно? Ты подготовился?
— Предполагал, что ты захочешь, — у Олега на лице настолько дьявольская самодовольная улыбка, что Разумовскому хочется попросить у него мастер-класс. Или автограф. Конечно, не прямо сейчас, сейчас есть занятие поважнее, но всё же приятно видеть, как близкий человек перенимает некоторые твои черты и доводит их до совершенства.
— Обожаю тебя, — только и говорит он, осторожно проверяя пальцами, насколько Волков растянут. Тот, жмурясь от удовольствия, ёрзает, пытаясь лечь так, чтобы им обоим было удобно. Смазка уже начала подсыхать, и Серёжа тянется за пузырьком, чтобы добавить ещё. — А если бы я устал настолько, что не захотел бы?
— Тогда бы я лежал тут грустный и нетрах-ааах-анный, — ирония в ответе сбивается на стон от прикосновения скользких пальцев и немного теряет убедительность. — Давай уже, а то уснёшь в процессе прямо на мне.
— Какой-то ты слишком наглый для человека, который страдал тут без меня три дня, — шея Олега так и манит пройтись по ней языком и прихватить зубами, и Серёжа не отказывает себе в этом удовольствии, пока смазывает себя и потирается членом, ещё не входя, а только дразня. — Напомни в следующий раз связать тебя гирляндой.
В карих глазах от этих слов вспыхивает совсем уж адское пламя, и в тот же момент Разумовский входит сразу на всю длину. Останавливается, давая привыкнуть, целует нежно, словно прощаясь перед той бурей, которая последует за этим. Толкается бережно раз, другой, и убедившись, что Олегу комфортно, отпускает себя, сразу наращивая темп, словно издеваясь над собственной измотанностью. Тело под ним плавится совершенно, мечется, пытаясь получить ещё больше удовольствия. Пальцы впиваются в спину; будь у Волкова ногти обрезаны не так коротко, точно бы остались царапины, а так разве что пара синяков на лопатках завтра проявится. Серёжа движется рвано — уставшее тело слушается не так хорошо — но их обоих это устраивает. Он оставляет мокрые поцелуи и пятна засосов на плечах, на шее, над ключицами, а потом, когда его уже не хватает ни на что, кроме торопливых глубоких толчков, сопровождаемых хлюпаньем смазки и шлепками кожи, просто утыкается лбом Олегу в плечо и загнанно дышит. Уже почти на грани он приподнимается: хочется смотреть в глаза, хочется застать момент, когда любимое лицо исказится в оргазменном наслаждении. Он держится, как может, чтобы дождаться этого, чтобы не кончить первым, и оказывается наконец вознаграждён самым потрясающим зрелищем. Олег запрокидывает голову, жмурится почти болезненно, приоткрывает рот в последнем страстном и жалобном стоне, и Разумовский чувствует горячие брызги на своём животе и позволяет себе сорваться оргазм, забирающий последние его силы.
***
— Мне, кстати, понравилась идея с гирляндой, надо будет опробовать, — эта мысль кажется достаточно важной, чтобы вынырнуть из долгожданной полудрёмы.
Олег обнимает его крепче.
— Мне тоже, а сейчас спи. Завтра про гирлянды поговорим.