#войнахудожников
Историческое здание завода по консервации моллюсков, построенное в 1873 году на набережной Куинси-стрит, представляет собой двухэтажное кирпичное строение площадью 6482 квадратных фута (1976 метров). Когда я подъезжаю на арендованной машине, Грир ждет меня снаружи.
- Вау, классная машина, - восхищается она. Я краснею.
- Я взяла ее в аренду. Внутри она не очень большая. Мне действительно нужно вернуть ее в Сиэтл и купить машину.
- Здесь тебе машина не нужна, - говорит она. - И ты всегда можешь воспользоваться моей.
- Спасибо.
Эта доброта заставляет меня чувствовать себя неловко. Обычно это я оказываю всем помощь. Оказавшись внутри, мне требуется минута, чтобы глаза привыкли.
- Вау, - восклицаю я.
Засмущавшись, Грир опускает голову. Здесь много места, деревянные балки и бетонный пол. Мне кажется, или тут пахнет соленой водой?
- Я ничего не делаю с этой частью. Подумывала о том, чтобы открыть ее для общества. Позволить им использовать это пространство для встреч и прочего.
Я следую за ней вверх по лестнице в гостиную.
К моему облегчению, я вижу, что здесь намного уютнее. Небольшая кухня освещена мягким светом, и там стоят три зеленых барных стула. Грир одержима свечами, фиолетовым цветом, и фиолетовыми свечами. Конечно, для меня это не новость. Я смотрю на ее татуировки и быстро отворачиваюсь, когда она поворачивается ко мне лицом.
- Кухня и гостиная, - говорит она. - Знаю, знаю. Я просто люблю этот цвет. Из кухни/столовой коридор ведет к двум спальням. Грир открывает дверь слева, и я сдерживаю улыбку, когда вижу большие окна и люк в крыше.
- Ух ты, - выдыхаю я, заходя внутрь. - Не спальня, а мечта.
- Она твоя, - улыбается Грир. В комнате стоит двуспальная кровать и две тумбочки. Я собираюсь заполнить полки всяким барахлом: бумагой, жвачками, заколками для волос.
Когда я оборачиваюсь, то вижу большой дубовый комод и дверь в мою собственную ванную.
- Шкаф в ванной, - говорит она мне. - Я живу по соседству. Пожалуйста, не здоровайся со мной по утрам.
Не могу представить ее себе иначе, как веселой и дружелюбной, но ладно.
Грир не показывает мне свою спальню. Она тоже фиолетовая? Или вопреки всем правилам она синего цвета? Если ли там гигантский плакат с Томом или огромные плюшевые медведи? Она ведет меня в читальный зал, который на удивление заполнен красками.
- Почему она не называется покрасочной мастерской? - спрашиваю я.
Грир выглядит смущенной.
- Не знаю.
После этого говорить особенно не о чем, потому что ее картины прекрасны. Действительно, нечестно быть такой красивой, как Грир, и к тому же обладать таким талантом. Я теряюсь во всей этой воде, в этой ряби.
В них так много мотивов и вариаций. На одних картинах вода прозрачнее, чем на других. Под поверхностью виднеются гладкие белые камни или немного песка.
- Вау, Грир. В них так много скрытого смысла. Они прекрасны. - Грир смущенно опускает голову. Мне нравится в ней это. Скромные художники всегда производят на меня впечатление. Она выглядит очень неловко, поэтому я прошу показать остальное. Закончив экскурсию, она помогает мне отнести чемоданы в дом, и я выписываю ей чек.
- Почему ты рисуешь рябью? - спрашиваю я, когда она идет к холодильнику. Грир спотыкается. Не сильно, но заметно.
Она отвечает, но стоит спиной ко мне, а я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы заметить изменение в ее голосе.
- Причина и следствие, - отвечает она. Когда оборачивается, в руке у нее бутылка воды. Она отвинчивает крышку и делает глоток. - Мы думаем, что можем контролировать свою жизнь, но наша жизнь контролирует нас. И все, что касается нашей жизни, управляет нами. У людей меньше власти, чем они думают. Это просто реакции, которые мы контролируем.
Она говорит это с такой убежденностью. Отчасти я в это верю.
- Значит, мы все просто сидим и ждем, когда что-то начнет покрываться рябью? - спрашиваю я.
Что заставило меня увидеть этот сон? Конечно, это была не я. И все же этот сон перевернул мою жизнь. Он заставил меня все изменить.
- Думаю, да, - произносит она.
- Но в наших силах выбирать, как реагировать. Это кое-что значит. - Я расстраиваюсь, и не знаю почему.
Грир пожимает плечами.
- Так ли это? Или прошлые переживания управляют нашим выбором? Но я знаю, это страшная мысль.
- Мне нравится математика, - выпаливаю я.
Грир смеется.
- Мне не нравится думать, что у меня нет права выбора, - признаюсь я. - Это возможно и правда, но она пугает меня.
- Поэтому мы и занимаемся искусством, Элена, - говорит Грир. - Искусство - это война против того, что мы не хотим чувствовать. Это битва цвета, слов, звука и формы, и она бушует за или против любви.
Боже, Том, ты чертовски глуп. Дэлла?
Я хочу, чтобы Грир мне все рассказала. Как будто мне нужно знать, кто я и почему я не очень хорошо рисую. И я хотела бы узнать в чем смысл жизни, потому что думаю, что у нее есть ответ.
Она спрашивает, не голодна ли я, и я вру, говорю да, хотя только что поела. А потом наблюдаю за тем, как она готовит Панини в модном прессе. Она выжимает апельсины вручную и протягивает мне чашку сока. Он сладкий и с мякотью. Никто еще не выжимал для меня апельсины, разве что парень из «Джамба Джус».
За эти две минуты я узнала от Грир больше, чем за всю историю человечества.
- Я бы хотела, чтобы ты научила меня всему, что знаешь о жизни, - прошу я. - Ты готова сделать это?
Она оборачивается и бросает мне апельсин. Он бьет меня по лбу.
- Я ничего не знаю о жизни, - смеется она.
- Ладно, но я пытаюсь найти себя.
Грир ухмыляется.
- Это, моя дорогая, самая страшная вещь, которую ты когда-либо сделаешь.
- Почему это?
- Потому что тебе может не понравиться то, что ты узнаешь.