Равнодушие
1+5 заказ, ПЛЮС
Отсутствие страха смерти/физ.увечий.
Примечание: кому-то уже начали приходить результаты по литературе, я все еще жду русский...
Персонажи: Федор, Дазай (ВДА), Чуя, Дзено.
Примечание: Закрой небо рукой.
Мы не помним, как нас зовут,
Дорогой мой друг.
Федор
Достоевский сам никогда не отличался буйностью характера и яркостью эмоций: возможно, в первое столетие своей жизни он и сохранял в себе человеческие черты, которые были дарованы ему свыше, но уже на третье столетие он стал тем, каким был в привычном для окружающих понимании — Демон во плоти, который стал таким по велению случая, а не из собственного желания отгородиться от мира грешников и невеж. Изначально его твоя личность заинтересовала, потому как он прекрасно виделч что она настоящая, не наигранная и честная: ты из принципа никогда не врала и не фальшивила, в отличие от Николая, потому у Федора была незримая доля уважения к тому, что ты пыталась побороть грехи своих предков и приблизиться именно к его чистому идеалу. Достоевскому было с тобой спокойно, как в тихой гавани: ты не выводила его на эмоции, которыми сама никогда не обладала, не раздражала его своим потоком сознания, как Гоголь, и не билась в страхе перед одним его брошенным невпопад взглядом, как Сигма, его собственное творение. Он часто думал о том, что твое нутро может быть ему полезно, потому как если ты не осознаешь концепцию чувств и на все тебе равнодушно, ты можешь стать высшей ценностью в качестве инструмента, который можно бросить на съедение костлявым псам: однако вскоре он отказался от этой мысли, чувствуя непонятное метание органов внутри не принадлежащего ему молодого тела.
♡♡♡♡♡♡♡
Ты стояла у самого входа, наблюдая за игрой Федора, которую самые изысканные критики назвали бы пиком человеческого искусства: все таки, десятилетия тренировок давали Достоевскому свои иссохшие плоды. Однако тебя это не интересовало ни с какой точки обозрения; ты не могла не признать красоты музыки, но не понимала смысла ее существования — потому всегда твоя похвала выходила слегка дежурной, отчего Достоевский внутренне затаивал обиду от того, что ты не признаешь его таланта, как Гоголь, который делал это всегда шутки ради, чтобы сразу же вставить какой-то странный анекдот про виолончели, или как Сигма, который восхвалял тонкие мужские руки ради того, чтобы его поскорее отпустили домой, в Казино, и он более не имел встреч с Достоевским хотя бы ближайший месяц. Изначально Федор замечал вашу с ним схожесть: но сейчас, понимая, что тебе безразлично абсолютно все, а у него самого все еще сохранились какие-то интересы и запрятанные в глубине чувства, он начал охватываться желанием исправить положение дел — если ты была приближена к его ангельскому идеалу, ты обязана была стать им полностью без каких-либо возражений и следовать указаниям Федора насчет любого совершенного в твоей жизни действия.
Музыка не трогает струн твоей непроглядной души, искусство не вызывает взрывы чувств, чтение утомляет монотонностью, не погружая в мир воображения, общение загоняет в рамки собственной интровертности: в принципе неизвестно, какая житейская радость может доставить тебе не то что удовольствие, а любую эмоцию — положительную, нейтральную или отрицательную. Федор, как разум, ищущий познания, хотел для самого себя раскрыть твою загадку, не имея на это каких-либо прагматических намерений: он лишь хотел узнать, запомнить и удовлетворить бущующее эго, которое никто и никогда не подвергал нападкам или сомнениям. Он сделал знак рукой, дабы ты подошла ближе и, когда ты приблизилась, указал на стул напротив, кажется уготовленный для тебя одной, пока его не займет какой-нибудь Николай Гоголь, дабы вновь выводить Достоевского на эмоции: сейчас именно Федор хотел вывести тебя на эмоции.
— Что вы хотите?
Достоевский пожал плечами, не находя подходящего слова для описания своего действия; наученный многовековым опытом и различными событиями, именно сейчас он стушевался, совсем на себя непохожий и ведомый слишком греховным желанием, которое ему когда-то даровали, но которому он до этого никогда не поддавался — любовь, а может быть и похоть.
— Ты поведуешь мне все тайны своей души.
На твоем лице не дрогнул ни одие мускул: тебе нечего было скрывать или замалчивать, потому как ты не понимала смысла испытывать чувства.
— У меня их нет.
— Неужели?
Виолончель опустилась рядом, встав ровно на полукруглое дно, пока ее обладатель не отрывал взгляда ни от одного сантиметра поблескивающей под люстрой кожи.
После долгих разговоров, которые утомляли тебя: кажется, усталость — единственное, что ты чувствовала: Федор сложил явную картину того, что ты можешь иметь даже нечеловеческое происхождение или яркие расстройства психики: кроме как психопатии, он никак не мог по-другому объяснить твою личину. Ни эмпатии, ни страха, ни доброты — ничего нельзя было в тебе найти. Тебя не пугали его резкие прикосновения, хотя ты прекрасно знала о его силах, не раздражали шутки Гоголя, который по наставлению самого Федора постоянно пытался загнать тебя в ловушку своих садистических фокусов, вызывавших отвращение у всех, кроме тебя, не напрягало поведение Сигмы, который становился неуправляемым, когда дело касалось его Казино, ставшего ему долгосрочным пристанищем. Достоевский хотел увидеть в тебе хоть одну эмоцию; ты же закрывалась в выделенной тебе комнате, особо ни с кем не контактируя и предпочитая постоянным приключениям уютную, но сырую комнату, в которой не было ничего, кроме предметов первой необходимости: потому как тебя, в общем, ничего и не интересовало настолько, чтобы посвящать этому свою жизнь.
С такими людьми тяжело всем, но не Достоевскому, любимым занятием которого было познавать не только тайны давно наскучившего мира, но и человеческой души, воплощения которой он сотни раз видел в столь различных меж собой людях, что до сих пор хранил в себе каплю удивления от того, что многранность никогда не заканчивалась; тебя можно было без сомнения отнести к определенному типажу, но полное равнодушие и отсутствие реакции на любую его манипуляцию вызывало в нем интерес еще больший, чем это чувство вообще могло в нем быть. Ни единной доли страха не проскочило в твоем сердце за годы служения Достоевскому, пытавшемуся игры ради возродить в тебе либо когда-то давно утерянные эмоции, либо вселить их в тебя впервые. Эспер, лишь из своих благонравственных, что редко, и теплых побуждений хотел показать тебе настоящую жизнь, которую сам в последний раз видел множество лет назад.
♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡
Ты безэмоционально подражала всем присуствующим, отбивая четкий ритм аплодисментов, причина которых тебе не была понятна: постановка Ревизора, которой все так наслаждались, не вызвала у тебя ни смеха, который овладел Достоевским от понимания всей картины, ни глубоких мыслей о казнокрадочнистве, сохранившимся в мире и поныне. Федор разрывался между постановкой, на первой премьере которой когда-то присуствовал лично, и тобой, которая не показала ни одной морщинки, увлеченная, кажется, лишь местным чаем, стоившим в разы дороже обычного, но не отличавшимся ничем от остальных сортов. Николай весь день повторял тебе, что ты счастливица, раз сам Достоевский пригласил тебя на свидание; ты отвлеченно отвечала, что это лишь «интересный опыт», цитируя Федора; Гоголь, несмотря на это, продолжал что-то лепетать, даже заявляя, что завидует тебе самой черной завистью и хотел бы оказаться в родном театре, которй ежедневно отыгривал в своей жизни, а не волочиться на очередные поиски непонятно чего, что так нужно было Достоевскому. Заслышав тихий кашель со стороны спутника, одетого по последней моде в деловой костюм без родного плаща, ты обернулась в его сторону, пропуская мимо ушей все, что пытались донести тебе актеры. Федор протянул ладонь, дабы ты вложила свою: ты ответила на жест без смущения, страха или удивления, покорно подчиняясь желанию управителя.
Его пальцы были настолько холодны, что пробирали тебя до мурашек в костных тканях: иногда к тебе приходило яркое ощущение, что перед тобою находится оживший труп, восставший не так давно, чтобы напитаться людским теплом бурлящей крови. Взгляни ты чуть глубже, чем на его действия, смогла бы заметить на его лице хорошо скрытое волнение и смятение, что были так ему не присущи: логичнее была бы здесь лукавая ухмылка от чувства собственного превосходства над твоей тлеющей женской фигуркой, но Федор готовился к этому слишком долго, обманными путями выясняя то, что может понравиться той, у которой не было ни предпочтений, ни интересов, и которая довольствовалась всем, что давал ей Бог в распростертые ладони, испещренные линиями судьбы. Федор сам не заметил как та, которой он пытался внушить эмоции, начала вызывать у него чувства, оставшиеся в далеком прошлом, когда не достиг он еще первого мучительного столетия под гнетом рабства и опеки.
Ты, рассматривая под тусклым светом люстр в антракте между являениями блестящий аметистами перстень, как заученные слова, сказала:
— Спасибо.
Но Достоевский был рад даже такому: ему не могло показаться, что твой тон голоса стал немного выше, а губы на миллиметр растянулись, норовясь показать улыбку алых губ.
♡♡♡♡♡♡♡♡♡
Учитывая твое бсстрашие и невоспроиимчивость к внешнии воздействиям, крыса легко мог пользоваться тобою и отправлять на смертные бои: будь ты иным человеком, не обладающим столь притягательными глазами, с твоей личностью распрощались бы довольно быстро и безболезненно. Но ты была собою, и Федор, несмотря на все свои внутренние терзания, не мог с тобою так поступить; благо, Фукучи было на тебя все равно, потому Достоевский мог полноправно считаться твоим единственным хозяином и обращаться так, как он возжелает. Если бы он пожелал запереть тебя в его хладном мире, полного разочарования и синей ностальгии по ушедшей юности, — ты бы не воспротивилась; не сопротивлялась ты и его резким мимолетным прикосновениям, которые чаще походили на судорожный припадок окончательно больного: Достоевский не только грезил почувствовать плоть ангела своей мирской плотью, но и проверить границы ему дозволенного, почувствовать лимит твоего доверия к его персоне. Приятная дрожь от пальцев до самых кончиков волос, явственное биение немолодого сердца, внутренний жар, расыпялемый по все поверхности кожи — все это Достоевский не мог забыть, и все это ему не нравилось.
Вечера на юге Росии были немного душными и давящими на грудь, но отличались ощущениями свободы личной: в окружении печально склонившихся гор сразу вспоминались Федору мечты Николая о свободном птичьем полете, от которого оба из них были так далеки; колыхающаяся от легкого ветра, не приносящего с собою прохлады, задевала босые ноги Федора, вызывая у него яркие физиологические реакции; твои шаги отдавались где-то в отдалении, пока ты, сосланная вместе с Федором на не то отдых, не то задание по поиску информации, обустраивала быт, заканчивая затянувшуюся готовку: внезапно взбрело в голову Достоевского, что ему хочется печенья, а отказать ему было с твоей стороны непозволительно. Федор, в целом, не нуждался в твоем обязательном присутствии, но заранее представил, как ему будет скучно в полном одиночестве; одиночество было бы ему не столь мучительно, но при возможности провести время в компании идеала он не хотел эту возможность упускать.
Даже величественные горы старого Кавказа не произвели на тебя должного впечатления: хоть и рассуждала ты о них глубоко, замечая настоящую красоту природы и описывая ее, как высшее творение, она не влияла на твое состояние, угнетенное от непонимания чувств и эмоций; да будь у тебя хоть какие-то страхи за свою существование, ты могла бы считать себя человеком мыслящим и разумным — но, словно маникен, влочила свое отсутствие мыслей по небу. Завидев, что ты идешь с уже готовыми кулинарными изделиями, Достоевский непривычно тепло улыбнулся, готовый снова вкусно трапезничать: ни раз за этот месяц он отмечал твои прекрасные кулинарные навыки, на что ты пожимала плечами, обозначая это как естественный человеческий навык, приобретенный ради выживания, а не ради наслаждения. Эспер был готов к тому, что ты, как это всегда и бывало, не присоединишься к его компании до того момента, пока он не даст тебе прямого указания: было то не из-за страха или комплекса смущения, какое испытывал сам Федор в твоем отношении, а из-за особенности склада твоей натуры. Но ты присела напротив, протягивая руку к его чашке, в которой скопились на дне природные горные травы; и не то, чтобы Достоевский протестовал, однако же его это забавляло, потому как никто другой, кроме, возможно, Николая, не осмелился испить из дьявольского кубка.
— Объясни мне, что такое любовь.
Выражение лица Достоевского смешало в себе удивление, лукавость и интерес. Непрерывный ветер ударил сильнее, срывая с пышных деревьев начинавшие желтеть листы, а на небе затягивались пропускающие лунный свет тучи, предвещающие скорый летний дождь, в смеси с грозой и градом, после которого Федору будет так неприятно выйти наружу собственными бледными и худыми ногами; по его спине прошло заигрывающее тепло, забираясь под холку и щекоча мозговую кору. Неужели ты...?
Дазай (ВДА)
— Прекрасная леди, согласны ли вы совершить двойное самоубийство с прекрасным кавалером?
— Согласна.
Кажется, это была любовь с первого слова. Умирать тебе было не страшно: ты в общем плане и ничего не боялась, но что тебе терять в смертный час?
На самом деле, Дазай никогда не был тем, кто легко или часто влюблялся, и не любил тратить время на бессмысленные интрижки, в которых девушкам с его стороны нужны были секс без обязательств и постоянное внимание, а сами они не были готовы прикладывать усилия к пониманию его личной трагедии: потому даже флиртовал Дазай в меру, когда становилось ему совсем невыносимо в этом мире, а никакого другого развлечения на горизонте не виднелось на ближайшую неделю. Из своих речей он также нередко извлекал выгоду, не оплачивая счета или получая некоторые привелегии: никто и не подозревал, что машина куплена им в полцены, а продукты получены за бесценок. Однако с тобою такого резко и по всем фронтам провернуть не получилось: ты не велась на его манипуляции и восхваления прекрасной фигуры и ангельского лика, потому как выражение твоего лица оставалось статично страдальческим и выдававшим желание поскорее покинуть столь прекрасное общество; единственное, что задела одну из нитей души — предложение о двойном самоубийстве, которое ты никак не могла пропустить мимо, и тут же согласилась на полном серьезе, готовая на все. Осаму, не ожидавший такого резкого напора, сам потерялся, не находя слов, потому что при каждом таком предложении он получал категорический отказ. Любая ваша попытка кончалась неудачей с твоей стороны: либо разноцветные таблетки не оказывали никакого эффекта, либо петля подварачивалась так неудачно, что даже не сжимала шею до ее основания, либо ты совершенно необъяснимым образом выживала после падения в спокойные воды с высоты более, чем двадцати этажей: Осаму ловил себя на мысли, что бессмертие твое проклятье.
Своим типом ты до боли напоминала ему близко знакомого когда-то брюнета с белыми прядами, все еще ищущего признания со стороны неполноценного; однако в Акутагаве Дазай мог найти проблески и гнева, и обиды, а ты была тою неприступной стеной, какой в недалекой древности являлась Бастилия. Осаиу делал все, что мог и то, что выходило за рамкр его возможностей, чтобы вызвать на твоем лице человеческое выражение, но каждая все его попытки сводились к тому, что выводил он из себя Куникиду. Подобно Достоевскому, Дазай воспринял твое поведение как намеренную игру, а может и попытку заинтересовать эспера, чьего внимания добивалась каждая вторая. Однако методы бывшего мафиози многим отличались: театру он предпочитал бар, искусству философские размышления о прошлой жизни, испугу шутки, бесконечным потоком сознания лившиеся из его скверного рта. Будь Осаму тобою не заинтересован, он бы даже не попытался разговорить тебя, но погруженный в тебя с головою без видимой на то причины, не смел оставить все в первозданном виде. Ничего, казалось, на тебе не работало, а доселе назинтересованным в этом Рампо вынужденно вступил в игру, пытаясь помочь Дазаю, который, кажется, впервые за долгое время после потери одного неизвестного человека проникся изнутри светлым и теплым чувством, будучи самим воплощением полного его отсутствия. Ты прекрасно видела, что все чувства Дазая наиграны и выкручены до той степени, что уже даже не пытаются быть настоящими, а мужчина все добивался такого же поведения от тебя: глупость, не иначе.
♡♡♡♡♡♡♡
— Ну □, как ты можешь быть такой холодной? — лип к тебе Дазай, пристраиваясь под боком, обхватывая за плечи двумя руками и качая в такт своему движению, не продиктованному чем-то свыше или его организмом; Осаму пытался развеять смертную скуку, пока ты пыталась спокойно выпить, чтобы, может быть, хотя бы в опьяненном состоянии найти в себе погасшую лучину. Осаму, только завидев тебя у подножия старого храма с приличным количеством бутылок, которых с головой хватит на двоих, тут же примостился к тебе за компанию, не замечая протеста с твоей стороны: ты из принципа все время молчала, потому как недавние события, из-за которых ты увидела все прелести жизни, если употребить просрочившиеся таблетки, вызывали в твоем желудке ту самую ветвящуюся спираль.
— Я не холодная, — ответила ты, проверяя температура прикладом ладони ко лбу: Дазай замолчал, дошедши до того смысла, в каком это поняла ты, и старался не засмеяться. Он повел кистью, отрицательно качая головой. — Тогда скажу тебе так: я не понимаю, что я чувствую. Может, моих чувств слишком много...
В том была твоя правда: множество всплесков различных между собою по наполнению, которы когда-то сопутствовали тебе на всем жизненном и мертвенном пути, «схлопнулись» в единый грязный комок равнодушия. Увядающий разум пытался защититься от мира, которы дарил тебе переживания, невозможные для перенесения на детских и юношеских плечах, сломившихся под вереницей обстоятельств. Сейчас ты была всецело к этим событиям готова, но более не распологала способностью прочувствовать все, то что скапливалось в сердце годами, образуя сложную пирамиду наложенных друг на друга мыслей; ты хотела вернуть вкус жизни, обычные человеческие страхи и жажду познания, и даже разочарования испытать не могла, потому как не чувствовала его душой вовсе — только внутри своего мозга, который осознавал чувства, но не позволял их ощущать. Кажется, твои внутренности в скором времени заменят бабочки постоянной скорби.
♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡
— А если я сделаю так? — воспросил Дазай, руками забираюсь под приоткрытую летнюю блузу, под которой таилось кружевное белье, когда-то подаренное самим Осаму. Ты никак не отреагировала, лишь следя взглядом за движениями его длинных рук: касания того, на кого засматривались все женщины в нескольких округах, не вызывали в тебе душевной бури или резкого праведного смущения, которое так не шло к образам взрослых дам, давно переступивших черту беспокойной юности. Переводя взгляд на его профиль около твоего лица, ты пожала плечами, не выражая особенной реакции, будто подобное было примитивной обыденностью, на какую ты дала свое разрешение. — Совсем ничего?
— Совсем ничего.
Дазай закручинился, протягиваясь через спинку дивана и тут же кувырком на него падая, после падения причитая что-то о неудобствах высокого роста; ты даже не рассмеялась или не разозлилась, как Доппо, без интереса открывая книгу на той странице, где остановилась целую неделю назад: Дазай слишком вовлекал тебя в забавы, чтобы ты выкроила время окончить ее пораньше. Осаму уткнулся головой в подлокотник, закидывая икры ног на твои коленки и слишком громко обреченно вздыхая, дабы ты точно услышала его разочарование.
— Дазай, я понимаю, что ты стараешься, но не стоит. — Осаму подмял руку под голову, впериваясь взглядом в проходивших за стеклянной дверью сотрудников, постоянно сменявших друг друга то в одной части здания, то в другой: будь он на несколько лет младше, только пришедший на работу в Детективное Агенство, точно бы не попытался исправить твое положение, в которое ты была загнана по воле судьбины — но сейчас, спустя годы, проведенные в окружении людей, которым не было все равно на его тягостные переживания, хоть часто они любили на него срываться, что-то в Дазае переминилось, и он желал сделать общественно полезное дело, доказав Оде, что жестокий по своему существу человек способен спасти обделенных жизнью.
— Я понял, что у тебя нет страха смерти...что насчет остального? — Ты ответила понятное «Нет», перелистывая страницы в поиске того самого кулиманационного момента, который за неделю успела забыть напрочь, а Дазай все думал и думал, каким скрытым страхом ты можешь быть охвачена: страх чувств? страх жизни? страх потери денег? Ибо, судя по тому, как много приходилось тратиться на прихоти Осаму, который чуть ли не поселился в твоей отдаленной от Агенства квартирке взамен на его небольшую комнату в общежитии, любой на твоем месте начал бы печься за свое финансовое положение. Внезапно его погрязшую во глубине тьмы голову озарила такая великая идея, что он сам удивился своей смышленности: — Мы едем на отдых!
♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡
Ты нашла себе место в мире, заняв льняное кресло на балконе отеля, за которой услужливо заплатил Дазай, располагавший, как оказалось, огромными финансами, которые все еще у него хранились, и он пытался ими не раскидываться, продумывая жизнь наперед; юг Италии поразил самого Осаму до глубины души, по большей части из-за того, с каким усердием пытался он проговаривать английское слова, непонятные большинству из-за его японского акцента: ты же японкой по происхождению не явлалась и намного быстрее изъяснялась с местными, которые не брезговали подметить на иностранном, какая вы прекрасная пара; Дазай часто этого не понимал, потому допытывался у тебя, почему вдруг вам «перепали» скидки на сувениры для парочек. Дазай специально выбирал такие безделушки, ничем не объясняя своего выбора и давая тебе повод задуматься: ты все вопросы отбрасывала, особо не проявляя никакой реакции. Ты начала испытывать несвойственное напряженик, когда Осаму показывал тебе те места, где обычно, если верить всем возможным сайтам в интернете, делали предложение руки и сердца; но красота природы смогла врасти в твое сердце, запуская остановившийся двигатель чувства.
На удивление, Дазай быстро приноровился к изменившемуся укладу жизни, которая должна была совсем скоро закончится: не так просто удалось ему «выбить» с Босса долгожданный отпуск, потому как в Агенстве ты занимала должность личности довольно весомой и полезной, в то время как Осаму почти ничем не занимался, но вы оба, по велению службы, были необходимы детективам. Осаму решил сделать для тебя все, что только было в диапозоне его немалых сил, потому как считал вашу совместную поездку чем-то особенным и тем, что должно запомниться не только ему, но и прекрасной даме рядом: все же, он бы не бросил все свои малочисленные дела ради первой встречной или той, с кем у него имелся бы непримечательный роман — ты стояла выше этого, представляясь ему кем-то, чьего расположения он должен сыскать любыми способами, даже если ради этого он станет совершенно другим человеком, который уж точно завлечет тебя в внезапную влюбленность. Не руководствуйся Осаму главенствующим чувством, он бы и шагу не сделал: но он за короткий срок научился готовке, ведению хозяйства и тем патернам в поведении, которые могли бы привлечь твое труднодоступное холодное внимание. Вскоре он стал осознавать, что ты не владеешь чувствами ни к нему, ни к миру лишь по той причине, что сама перестала осознавать смысл их существования или проявления; устоялось мнение, что они не приносят ничего, кроме безвыходных терзаний, и более приятной целью оказался полный отказ от буйства нейронов, чем принятия этого, как части своей жизни.
Вы удачно, будто Дазай подстроил это специально, выкроили отпуск в августе: месяце, когда вся Италия замирает в ожидании магии ночи. Осаму без каких-либо объяснений «сгреб тебя в охапку» и повел тебя на уединенный мост в центре города, откуда отрывался прекрасный вид на ночное небо, обозримое с каждого положения; он с нетерпением ждал, нервируя самого себя и надеясь, что не прогадал. Он, конечно, хотел попасть на время Феррагосто в первую очередь из-за того, что на юге в этот день подают салаты из столь любимых им морепродуктов: именно этому блюду Дазай за все время незаслуженного отдыха радовался более всего: но не мог упустить возможности вдохнуть в твое сердце впечатления от предстоящего буйства эмоций, отображенных в ярких всполохах неба. Ты стояла тихо, почти неподвижно, надеясь лишь, что тебе не придется снова бросаться в воду за решившим внезапно утопиться Дазаем: однако за весь промежуток времени он ни разу не пыталась свести счеты с наскучившей ему жизнью: а мужчина сжимал твою согревшуюся ладонь так сильно, будто ты могла в любой момент сбежать в темные дебри, затерявшись в горной местности. Только ты хотела задать самый логичный в мире вопрос о цели вашего прибывания в самой отдаленной части города, тут же была оглушена громким хлопаньем взлетавшим в пространство фейерверков, обозначавших окончание затянувшегося празднования Феррагосто.
Все внутренности смешались в одно большое единение, в котором невозможно было зацепиться за что-то одно: восхищение, пробуждение, вознесение. Достаточно было показать тебе красоту и счастье, которое все еще хранил в себе мир, вывести в свет, к которому извилистым маршрутом была проложена непростая дорога на останках угнетения и смерти, которую сам Дазай когда-то и прошел, переступив через себя, сомнения и печали, решив выбрать ту жизнь, которая сможет сделать его хоть на одну треть полноценным существом человеческого рода. Осаму засмотрелся лишь на несколько минут, переводя взгляд из-под полуопущенных ресниц на твое лицо, немного ниже уровня его собственного: на губах твоих впервые заиграла настоящая улыбка, которая не являлась подражанием чьим-то таким же ненастоящиям эмоциям. Перебинтованные, аккуратные, будто выточенные из мрамора мужские пальцы чувствовали, как твои собственные сжимаются от резкого душевного волнения: чувства накатили той волной, какую не испытывал никто из ныне живущих, а резкий страх потерять все это в бессмысленной самоизоляции от внешнего мира резко проник в подкорку мозга, запуская все те процессы, которые доселе оставались в исчезающих картинах прошлой жизни. И волнительно, и страшно, и пленительно; а для Дазая великолепно.
Как только величие красок закончилось, ты тут же приложила свободную руку к щеке, чувствуя, как горишь изнутри; вышла ты из оцепенения нескоро, но Осаму терпеливо ждал, не выпуская тебя ни из плена рук, ни из плена карих глаз.
— Чувствуешь?
С твоих губ не сходила глупая, полная светлой печали улыбка: Осаму спас тебя от заточения сибирского холода.
— Чувствую.
Чуя
— Ты что, такая же смертница?! — восклицал Накахара, ставя ногу в новых лаковых ботинках прямо на твой стол, портя тем самым важные бумаги, которых так дожилался от тебя Босс; ты, с минуту помолчав, пожала плечами, потому как никогда себе такого определения поступков не давала. Арахабаки готов был взорваться на месте, поглощенный неустанным осознанием, что ему в пару постоянно ставят того, кто не боится смерти и ее же ищет; Чуя не мог перетерпеть подобный тип людей, потому предпочитал сторониться их всеми возможными способами. Ты, в добавок к этому, координально от него самого отличалась, будучи личностью, лишенной привычки выражать человеческие черты: ни разу твоя рука не дрогнула, пока наносились удары смертельные, никогда не появлялась милая женская улыбка, когда кто-то делал тебе то, что было приятно всем земным женщинам, ни на каких условиях ты не заводила светстких бесед, сторонясь любого общения с кем-то, помимо внутренного потухшего голоса — ты являлась идеальным оружием и ужасным человеком, как изьяснялся в долгих развязных речах Исполнитель.
Кое без устали учила его терпению по отношению к работавшим с ним единицам ради дальнейшего успеха организации: но как он мог терпеть, когда уже во второй раз ему достался тот, кто не понимает самого себя? По мнению Накахары, ты бесцельно прожигала свою жизнь, не имея ни мечт, ни цели, ни воли к жизни, которая была тебе вверенна в хрупкие руки, не находящие в себе сил нести груз человечности на еще не появившемся горбу: ты предпочла избавиться от ответсвенности за собственное счастье, становясь сущностью выше мирских забот, не обращающей свой взор на мелкие забавы, которыми занимались все, кроме тебя. Чуе видилось, что ты существуешь лишь в некоторых моментах, а в остальных исчезаешь из мира, будто бы никогда не рождалась; даже с учетом того, что вас поставили в дуэт, ты редко появлалась на работе, никогда не объясняя даже под направленным в темя дулом, где прибывала все это время, а связаться с тобою было задачей еще более непосильной — если уж Чуя смог хотя бы один раз дозвониться тебе в нерабочее время, когда твое присуствие было вынужденно обязательным, это уже считалось признаком большого успеха в его провидящих глазах. Потому вскоре, охваченный и интересом, и вечной усталостью твоего отсутствия, он решительно установил во все твои устройства и украшения трекер, который без перебоя поставлял ему информацию о твоем местонахождении, и к которому Накахара обращался тогда, когда ты вновь решила отстранитьчя от надоевшего во всех смыслах мира: узнав, что ты предпочитаешь работе, Чуя был и зол, и ошарашен непониманием.
Вместо миссий ты посещала не сильно знаменитые театральные постановки, рабочее время проводила на самых различных выставках, посвященным разным видам искусства, на которых ты посещала каждое направление в определенный день, а вечера проводила в скрытом ото всех любопытных глаз баре на одном конце Йокогамы, куда резко кто захаживал, однако сам Чуя любил это место особенной пламенной любовью. Говоря по правде, он не располагал правами как-либо тебя останавливать или давить, дабы ты взялась за ответственную работу: он был тебе ни другом и ни родным, потому мог лишь доложить Огаю о служившейся ситуации — но из-за сложившихся обстоятельств в виде его мироощущения он бы ни за что не сдал тебя тому, кому был благодарен больше жизни. С его точки зрения, ты бесстыдно отлынивала от работы, занимаясь всем, чем могла кроме того, чтобы взяться за свалившиеся на узорный стол дела; отчеты все накладывались и накладывались друг на друга, а рука ни разу не притронилась к их написанию. Накахара решил действовать своим излюбленным методом — агрессией, потому как только так можно было донести до оппонента полноту скопившихся недовольств.
— Какого вместо работы ты слоняешься непонятно где?
Ты даже не сжалась под открытым напором, пока руки Накахары так и норовились «вписать оплеуху», как он поступал со всеми непонравившемуся ему людьми; но внутренне он сдерживал себя, раздосадованный и огорченый фактом, что вновь остается в одиночестве тащить все на себе. Твои закутанные в полупрозные чулки ноги не дрожали перед грозной фигурой, склонившейся всем торсом по направлению к выкрашенному лицу, которое изо дня в день становилось твоии холстом, дабы безразличие не ощущалось так явственно, как на естественнном цвете луны. За время напарничества ты подметила для себя одну интересную деталь в поведении Накахары, когда тем овладевали яркие эмоции: исходя из того, что ты не понимала определения чувств и эмоций как такового, твой разум всегда старался запечатлить детали других лиц, дабы применить на собственном — выходило, честно говоря, плохо, и ты не всегда понимала, что уместно в той или определенной ситуации; возвращаясь к Чуе, при самых сильных вспышках гнева его челюсть всегда поджималась, очерчивая яркие мужские скулы, какие проявились только к его полноценным двадцати годам; заметив твой взгляд на этом самом месте, Накахара загнал самого себя в совершенную ловушку, понемногу отпуская гнев и абсолютно теряясь между наказанием и безразличием.
— Я не слоняюсь, а пытаюсь понять.
— Что?
Внезапно его настроение переменилось, возвращаясь в спокойную стабильность, какая являлась обязательством всех вышестоящих, занимавших свои посты по праву, а не по случаю.
— Человека. Или смысл его переживаний, — махнула ты рукой, давая Чуе выбор между двумя фактами, дабы он выбрал тот, который более полно удовлетворит его любопытству. Накахара выдохнул, унимая разразившуюся бурю, создавая между вами неловкую с его и умиротворенную с твоей сторон тишину: для него это было время подумать, для тебя — отметить его задумчивость. Пробормотав под нос что-то невнятное и явно к тебе не относящееся, мужчина удалился под громкий стук каблуков.
♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡
— О, ты и представить себе не можешь, как мне ее жаль. — Кое протянула руку к принесенному ей бокалу вина, пока Накахара открывал уже вторую бутылку одним легким и точным движением штопора. Вновь Озаки решила порассуждать о жизни и ее горькой несправедливости; ты имела такой потенциал в своем развитии, но сама же от него и отказалась, застыв на одном месте подобно вековой статуе и принимая на себя роль удобного оружия, а не человека: в душе вышестоящей все еще осколками хранился гуманизм, и потому она не могла не печалиться о выпавшей тебе по жребию участи. Не могла женщина и не беспокоиться о своем подопечном, который так неудачно выбрал себе объект верной симпатии: ты сама выбрала свой путь бесчуствия — тебе одной по нему и идти.
— Не соглашусь с вами, наставница. Она стала такой не из-за общества, а из-за себя самой.
Говорить о твоем случае с Кое заготовленными фразами — вот чему выучился Накахара с того момента, как между вами проложилась тонкая, хрупкая нить красной судьбы; Озаки понимала его чувства, исходя из одного лишь брошенного слова, обладая необыкновенной проникновенной эмпатией, что помогала не только в вражеских допросах. Чуя залпом опустошил винный бокал, еще больше накладываясь на алкоголь, как самый приличный работающий на износ человек, пока в японском поместье вдалеке раздавались тихие шерканья бегающих по делам слуг: именно сегодня Кое решительно забыла обо всех делах управления, дабы наконец прокопаться через останки души Арахабаки, оставив все на попечение добросовестных подчиненных, доказавших свою благонадежность изнуряющии трудолюбием.
— Но тебе это интересно, не так ли? — Чуя повел плечами, не давая четкого ответа на строго поставленный вопрос: пусть наставница либо удостовериться в своей теории, либо полностью от нее откажется — для него это особой роли не играло, так как он понимал всю безнадежность сложившегося чрезвычайного положения. — Научи ее чувствовать. Это приказ.
А приказов Чуя не ослушивался.
♡♡♡♡♡♡♡♡♡♡
Накахара решил, что лучшим способом восстановления и души, и тела будет организованный лично им небольшой отдых на яхте, бывшей некогда в полном распоряжении Босса, а теперь в исполнительском; мужчина хотел докопаться до сути твоей проблемы, наученный продолжительным опытом с одним из тех людей, кто походил на тебя, но при том выкручивал все эмоции на максимум, часто представая в общественных глазах наигранным перфомансом. Самым сильным удивлением в твоей сути было для него увидеть в твоей сумке: конечно же, «рылся» он там по совершенной случайности, пока ты отошла, дабы наконец снять приевушюся мафиозную форму и сменить ее на легкое полупрозначное платье, а из-под молнии торчала очень занятная бумажка неизвестного происхождения с вычерченными на ней контактами: темную полупрозначную баночку, до краев наполненную таблетками различных форм и размеров, которые не ииели между собой ничего общего, даже предназначения; знакомый с медикаментозной зависимостью, Накахара начал уверяться в мгновенно вспыхнувшей теории о твоей продолжительной наркомании, которая могла привести к данному состоянию тела. Кем был тебе Чуя, чтобы открыто проявлять свое беспокойство или возникшее недовольство по поводу определенных пристрастий? Но он был твоим коллегой, чтобы отгородить тебя от того, что теоритически могло в будущем помешать делам организации. Как только ты вернулась, без стыда показывая все, чем обладала, скрытым под почти невесомой тканью, похожей на тюль, Накахара закатил глаза, отвлекаясь, и тут же приступил к излюбленным допросам.
— Это не наркотики. — Чуя продолжал отстукивать пальцами по сгибу локтя, широко расставив ноги и обозначая своя позицию, потому как уже был немного развязан в действиях под эффектом виски. — Усилители восприятия.
— И ты хочешь сказать, что это не наркотики?
Ты кивнула, не совсем понимая претензий со стороны Исполнителя: он не являлся для тебя близким человеком, по крайней мере официально, но и то лишь из-за того, что ты не понимала принципа строившихся социальных связей, а, по твоему нескромному мнению, остальному миру должно было дыть на тебя плевать, потому как ты не несла важной общественной ценности. Однако Чуе было не все равно, и на то влияли не только бушующие в нем эмоции, но и его тяга к относительной справедливости и возможной правде, какие мог проявлять мужчина, работая в незаконной организации, занимавшейся разрушением этой самой справедливости: он был человеком с определенными устоявшимися принципами, против которых никогда не шел, как бы ему не хотелось нарушить собственно данные обещания — преданность самому себе была выше мирских законов. Все еще держа баночку в руках и смотря то на нее, то на тебя, Накахара упрятал ее в карман брюк, не давая тебе и пальцем вновь к ней прикоснуться, как бы ты не тянула руки, дабы выхватить то, что тебе принадлежало; для Чуи небольшая перепалка, вызванная собственничеством, стала даже небольшой забавой на фоне теплой тишины, давившей на уши.
— Пока сама не поймешь человека, никакие усилители тебе не помогут. — Он прекрасно знал, о чем говорил, потому как сам не мог зваться человеком, лишенный нутра, но не души; ты никак не отрегировала, чувствуя, что что-то, на секунду в тебе зародившееся, потухает также быстро, как и появилось — на мгновение и за мгновение. Чуя, постучав льдом о края стакана, так ничего и не узнавший за вечер, но проведший его довольно приятно, наконец забыв о своих обязанностях и ответственности, перевел взгляд на полную луну, напоминавшую ему о неразделенности: луна сегодня настолько красива, что можно умереть. — Ты попросишь меня о помощи, если захочешь разобраться? — Ты глубоко задумалась: по меркам Мафии, если ты обратилась бы к кому-то, то прослыла слабачкой, которая не в состоянии управиться с самой собою; по меркам общества, ты станешь обычным человеком, который ровно также имеет слабости, а не является бесчувственным орудием. Волны ударились о прочный борт, немного накреняя судно и сдвигая вас ближе друг к другу: благо, ты морской болезнью не страдала, а потому лишь ухватилась за его пиджак, дабы не упасть окончательно в возможную неприличную позу при свете одного лишь светила, пока на борту царила абсолютная укрывающая тьма, погружавшая вас в интимность, разделенную с алкоголем и клубничными сигаретами.
Ты кивнула, а Чуя, кажется, впервые улыбнулся.
Дзено
Сайгику все время думал, что вы с Суэхиро кровные родственники: когда его уведомали, что его утверждение ошибочно, он с одной стороны начал сомневаться в своей гениальности, а с другой все еще утверждать, что вы повязаны холодной кровью. Ты никак не реагировала на его шутки, по большей части из-за того, что они тебя не задевали, а по меньшей — ты просто их не понимала; твой сердечный ритм оставался ровным даже в моменты смертельной опасности, что выводило Дзено из себя настолько, что он нередко кидал тебя под залп орудий, из которого тебя благоверно доставал скупой на чувства Тетте. Ищейка питался людским страхом, ему нужно было слышать то, как сжимаются твои сердечные мыщцы под его напором — но твой организм молчал, что неудовлетворяло мужчину до глубины его собственного садистического нутра. Дзено было невыносимо скучно играть с человеком, в котором не двигалось ни одной струнки навстречу его унижениям, а на лице он не услышал движения хотя-бы одной связки: он прекрасно чувствовал, что оно всегда оставалось отстраненным и холодным, на что жаловалась даже Теруко, давно известная своими методами допросов. Именно тебя Сайгику донимал больше, чем остальных Ищеек, даже больше Тетте, который мог отвечать на выпады со стороны Дзено; ты же молчала практически всегда, не до конца обученная коммуникации, из-за чего Сайгику более всего желал наконец вывести тебя на эмоции.
♡♡♡♡♡♡♡♡♡
Ветер завывал в трещинах забытого и заброшенного европейского храма, куда вы были сосланы, дабы найти контакт с иностранными военными силами: встреча явно не удалась, даже если судить по одному факту того, что сейчас вы были вынуждены скрываться с места преступления, где Дзено немного вышел из себя и совершенно случайно зарубил одного из охраников на те маленькие кусочки, какие были похожи на молекулы; благо, он скрылся при помощи способности, а тебе пришлось спасаться самостоятельно, хоть ты и в общем не имела связи со всем произошедшим кроме как факта нахождения в одном отряде с убийцей. Небольшая передышка не смогла восстановить силы, какие были дарованы высшей хирургией, до конца, но приходилось довольствоваться малым; в твоих движениях не было дрожи, вызванной страхом, а в глазах не плескался океан вечного волнения — ты устала лишь физически, хоть и, как Ищейка, отличалась повышенными характеристиками, разминая пульсирующие ноги, которые были удивительно тонкими для вида твоей деятельности. Дзено с блаженным довольством сел на заросший валун напротив, который когда-то являлся крепкой стеной убежища Бога; ему нравилось наблюдать за тем, как ты теряла силы, кажется, готовая упасть на месте, побив свой самый лучший рекорд по бегу на длинные дистанции. Погони не наблюдалось и не слышалось, но оба вы прекрасно понимали, что по возвращению вас ждет кое-что более жестокое, чем простой выговор от командира; счастье заключалось в том, что кроме ваших двух сторон о таком позоре никто не прознает, потому как сотрудничество планировалось настолько скрытным, что при любом его упоминании обязаны были отрезать непослушные старые языки.
— Не вижу в тебе страха, — недовольно заявил Дзено, закидывая одну ногу на другую и поправляя чуть съехавшую катану от положения, занятого довольно неудобно. Не сказать, что и Сайгику был в самом своем расцвете: такой киллометраж использования способности давал о себе знать, отдаваясь звоном в нежных ушах, которые готовы были свернуться от жестокого напора собственного бессилия. Глубоко вдохнув и сглотнув скопившуюся слюну, заставлявшую тебя хотеть пить еще больше, ты готова была уже отрицательно помахать головой, чтобы промолчать, но быстро опомнилась и заявила, будто с небольшой гордостью:
— Я не знаю, что это. — Наконец отдышка закончилась, и ты смогла вдохнуть полной спертой грудной клеткой; ты не понимала, что бушует внутри тебя, но любой другой сказал бы, что это волнение. Волнение из-за его присутствия.
— Жаль. Надо было оставить тебя там без возможности выбраться.
Дзено желал, чтобы ты взбунтовалась, не мог терпеть, сдерживая себя в оковах приличия, дабы увидеть внутренностями твое сопротивление его едкости. Но сердце было так холодно, что когда Сайгику пытался притронуться к нему, его обдавало ледяной океанической водой; мысли были настолько пусты, что когда он пытался разобраться в них; а по секрету, и в своих тоже; сталкивался с высокой оградой, вымощенной кирпичем и застывшим бетоном; тело не отзывалось настолько, что его будто и не существовало вовсе — может, так оно и было, потому как до некоторых следующих событий Дзено ни разу к тебе не прикоснулся, удерживаемый клеткой своего бьющегося в истерике сознания. Ветер усилился, занося в разбитые окна обрывки только распустившихся листков и комья начавшегося небольшого дождя, который с каждой секундой грозился разыграться сильнее нынешнего; вам не было известно, когда японская делегация соизволит забрать вас на родные острова, потому оставалось прятаться в тени и ждать сообщений по секретным каналам: как минимум, ваше нахождение здесь было расчитано на несколько дней вперед, потому как планировалось полностью связаться с небольшой, но имеющей огромное влияние организацией — Фукучи точно уже уведомили о срыве сделки всеми прекрасными выражениями, какими мог владеть человеческий язык, поэтому оставалось надеяться на протянутую руку помощи, высунутую с борта военного вертолета.
Несмотря на все ментальные ограничения в спектре ощущений, тело твое все еще существовало и продолжало функционировать, подкрепляемое постоянным врачебным вмешательством — как бы ты не пыталась данный факт отвергнуть, вскоре начала трястись от холода, непривычного для Японии; несмотря на все попытки бесушмно закутаться в форму, по стандарту которой выдавался довольно теплый плащ, все старания не увенчались успехом, оставляя тебя закутанную в несколько слоев одежды, под которую все равно пробирался мерзкий холодный воздух, сопровождаемый завыванием в ставнях, сохранившихся в нескольких оконных проемах. Сайгику давно уже погрузился в свои рассказы о расчленении преступников, потому как понял, что от тебя слов не дождешься; он был увлечен собою не настолько, чтобы не чувствовать твою дрожь, так скрываемую под маской безразличия к наступившей погоде. Спустя некоторое время раздумий, за которое его рот не закрылся ни на минуту, Сайгику все-таки решился переступить через себя и, спрыгнув с насиженного мха, от которого исходила столь неприятная сырость, быстро прошел в твою сторону, усаживаясь рядом на прохладный каменный пол, хранивший неизвестные воспоминания: ты укрывалась под небольшой аркой, в силах которой было рухнуть в любой миг, но которая хоть немного укрывала от крупных капель, бившим и по крыше, и в дыры в ней. Ты старалась не обращать внимания, что у тебя, в прочем, прекрасно получалось; от Дзено исходила та неприятная аура, какая бывает только у людей зазнавшихся, закрытых в собственных идеалах и не принимавших светлых людских чувств — но ты никогда не сможешь узнать его истину. Когда на плечи опустился уже второй плащ, ты безразлично посмотрела на Дзено, пытаясь понять порвв его действий: глаза его были всегда закрыты, потому ни одной эмоции невозможно было прочесть на его лице: ни на губах, ни в мимических слабых морщинах, ни между бровей. Он тут же отвернулся, подкладывая под голову фуражку и спиной облокачиваясь на обветшалую стенкуч единственную относительно уцелевшую на фоне остального строения.
— Дзено?
Он только собирался что-то проворчать, но тут же заявил с тем тоном, с каким разговаривал редко, но едко:
— Спать.
♡♡♡♡♡♡♡♡
Взрыв со стороны Фукучи пережить удавалось не многим, но вы с этим справились отлично, по большей части из-за твоей невосприимчивости к его влиянию и из-за высокого положения Дзено, который давно по праву мог считаться всеми конечностями давнишнего наставника, дававшими ему ориентир в запутанном пространстве жизни; как только вас с злостной улыбкой выпихнули за дверь роскошного кабинета, ты тут же почти что сорвалась со всех ног, уставшая и ощущавшая только одно — безмерную скуку, твое единственное чувство среди остальных; Дзено все не унимался, не отставая ни на шаг и идя нога в ногу, чуть ли не дыша в перебинтованный затылок, на который так удачно в том самом храме свалился один из кирпичей, выбившийся из общей броской картины. Сайгику чуть ли не прыгал на месте, впервые слыша, что пульс изменялся, переходя из одного состояния в другое плавно, но стремительно; он надеялся, что то было именно из-за его неустанной близости к хрупкому телу.
— Что, расстроилась? — Его заискивающий тон не производил впечатления: зато производил впечатление желудок, который требовал еды еще три дня назад.
— Есть хочу.
Дзено испустил смешок от столь глупого ответа, тут же начиная пытаться придумать шутки насчет твоей прожорливости; не придумав ничего дельного, он завел старую песню о недавнем происшествии, затрагивая и другие интересные темы, о которых ты ему не ведала, но он всегда про все знал. Будь уверена, что даже когда ты спокойно будешь обедовать на террасе, предназначенной для сотрудников закрытого штаба, Дзено будет сидеть напротив, испуская из себя все слова, какие только знает; непонятно, чего он таким образои добивается, но ему будто только в сласть общаться с подобием стены. Ты никогда ничего не отвечаешь, а если с твоих уст и срываются звуки, они тут же находят свое кривое зеркало в его неумолкающих голосовых связках — у Дзено нет цели, у него есть только минутное наслаждение и ничего более. Он никогда не опустит тебя до того уровня, на каком стоят все остальные Ищейки во главе с Фукучи, находящемся чуть повыше на его пьедестале важности человека, где ты, скрываясь, покоишься на месте незримого идеала, какой Сайгику даже не захочет перевоспитать под себя: твое безмолвие — его вечное удовольствие.