Гейша
Примеч.: время событий - примерно 1860-х.
Персонажи: Кое, Лавкрафт, Мори, Чуя.
Pov: прекрасная незнакомка можео запросто ппленить все мысли несчастного мужчины.
Pov2: отпуская любимую ученицу, Кое все же понимает, как дорожила тем временем воспоминаний.
Кое
— Быть майко нелегко, и ты сама это знаешь, — в который раз за этот несчастливый день твердила Кое, отдергивая руку своей ученицы от лакомого кусочка на чужом столе. Всегда следовавшая правилам и не желавшая показаться перед клиентами неуважающей никого гейшей, Озаки постоянно наставляла и себя, и □ на правильный путь, намекая часто на то, какие цветочные деньги оставят им обслуживаемые мужчины, если те смогут показаться перед ними допрорядочными, милыми и прекрасными японками.
■ сжала ладонь в кулак, сопротивляясь порыву злости и желанию закатить глаза, потому лишь шире улыбнулась публике, кивая головой на очередной заумный вопрос от любопытного бизнесмена. Церемония проходила спокойно, чему Кое, уставшая за столько дней танцевать без устали, несказанно обрадовалась, работая даже энергичнее, чем сама от себя ожидала. Сейчас она могла полностью расслабиться, отдаваясь в льющиеся из пьяных уст речи. Выпив свой первый бокал, она, по просьбе достопочтенного клиента, начала играть выученную мелодию на своем сямисэн, одновременно наблюдая за действиями танцующей майко.
Довольная точными движениями девушки, она снова вклинилась в беседу с тем же рвением, с каким делала это буквально жалкое десятилетие назад, несравнимое с той вечностью, которую она помнит, проведенную в нескончаемых чайных церемониях и культырных фестивалях. Детство с родителями Озаки едва ли помнила: желавшие оплатить долги, они добровольно отдали ее в руки почивших наставниц, а, когда у нее выдался шанс вернуться домой всего на пару дней, Кое без запинок отклонила данное предложение, страшась, что появится преславутое чувство превязанности к людям, так легко продавшим ее.
По окончанию церемонии гейша и майко уважительно поклонились, удяляясь под удолевторенные взгляды множества мужчин: радуясь огромным чаевым, молодая □ не сдерживала эмоций, чуть ли не прыгая на месте, конечно же, в удаленном от чужих глаз месте. Озаки не скрывала тени легкой улыбки и лишь со смешком делала замечания, слегка прикрываясь веером:
— Ты скоро станешь гейшей, □. Веди себя сдер... — Не успела она закончить, как ■ напрыгнула на нее, обнимая чуть ли не до хруста костей: странно было то, как хрупкое женское тело выдерживало больше двадцати килограмм, но Кое было не до того; она, охваченная материнской любовью, с благодарностью обнимала майко, зарываясь в ее волосы. — Если нас заметят, то будет плохо, — прервала Озаки, с легкостью и неким разочарованием снимая с себя, как пушинку, □.
Подставляя лицо под нежные руки Озаки, □ хмурила скрывающиеся под макияжом брови, поджимая покрасневшие губы. Кое, еще не нанесшая на себя макияжа, поправляла падавшие на лицо ученицы густые волосы: она решила сделать прическу после основных процедур, дабы случайно ничего не испортить, как произошло в ее собственный первый день.
— Почему ты так грустна? — поинтересовалась женщина, заметив в движениях девушки скованность, страх перед предстоящим и непонимание того, почему она делает то, что должна была совершить сегодня - настал седьмой день.
— Я боюсь обряда мидзуагэ, — с легкими слезами, которые Кое сразу же смахнула, сказала □. Именно в этот день девушка лишиться невинности, представ перед другими в совсем ином свете — станет гейшей, уважаемой среди мужчин и даже своих подруг в родном доме. Озаки и сама невероятно переживала за судьбу своей ученицы, которая все это время то и делала, что в тайне ото всех жаловалась своей наставнице.
Кое прикрыла глаза, аккуратно взяв □ за щеку, и тяжело выдохнула, все никак не решая начать грядущий диалог, который должен был начаться уже давно, шесть дней назад, но ни гейша, ни входившая во взрослую жизнь майко не были так смелы для этого.
— Ты станешь гейшей, □. Это самое главное: помни об этом весь этот день и всю ночь. — Кое обняла воспитанницу так, чтобы никаким образом не испортить кимоно и случайно не образовать на нем складки: но даже так эти обьятия были наполнеными настоящими чувствами, той настоящей наставнической гордостью, какую испытывала Озаки все время обучения своей непослушной майко: часто называя ту строптивой, непослушной и совсем не подходившей на роль гейши, она знала, что в глубине души обе понимают смысл этих слов.
Хитро улыбнувшись, как жрицы известных храмов, Озаки потянула уголки губ □ вверх, заставляя ту невольно улыбнуться в ответ. ■ рассмеялась, совсем как в детстве: громко и задористо, будто знала, что в соседних комнатах все уже спят, уставшие после изнурительного дня посещений клиентов. Закончив с приготовлениями к обряду, Озаки похлопала девушку по плечам, слегка приобнимая.
— Ты такая же красавица, как и я, — лукаво заметила она, любуясь отражением любимицы в маленьком зеркальце.
— Мне вас не затмить, — в первые за последние несколько лет сделала комплимент □, поражая свою наставницу, не привыкшую слышать от девушки и доброго слова. Быстро удалившись, она оставила Кое в недоумении и легком мандраже. Озаки, молясь за свою майко, уселась за занятие, которое могло хоть как-то занять ее: устроившись на ступеньках, выходивших из ее комнаты в сад, она начала незамысловатую мелодию, наблюдая за огнями за седзи, где сейчас находилась ■.
Новоиспеченная гейша вернулась через пару часов, не желая разбудить Кое и поглощенная темнотой окутавшей все васицу. Новенькая забралась на футон, перед этим раздевшись до нижнего платья и смыв макияж в удобно стоящей рядом бочке с водой. Улегшись, она повернулась к наставнице, чуть не вскрикнув, когда увидела, что той тоже не спится, как казалось на первый взгляд. До самого рассвета две прекрасный гейши делились впечатлениями: □ о сегодняшнем дне, а Кое — о давно минувшем, оставшимся в памяти до самого этого момента. Все еще оставаясь в сладостной истоме, молодая не стеснялась рассказывать обо всем в подробнятях, из-за чего Озаки говорила, что хозяйка точно когда-нибудь оторвет той ее грязный язык.
Лавкрафт
Приглашенный на встречу в Японии, Лавкрафт решил погрузиться в местную культуру, по возможности изучив как можно больше восточного колорита: он занимался поисками различных писем, доступным немногим, вчитывался в книги, чудом оказавшиеся в его библиотеке, расспрашивал жителей некоторых деревен востока, ранее проживаюших в Японии или имевших с нею связь. Говард поражался многообразию данной культуры, ее нескончаемым нюансам и новыми открытиями. Каждый раз перед сном он открывал для себя что-то новое, ранее неизведанное и столь манящее.
Отправиться в Страну Восходящего Солнца Лавкрафту не составило и малейшего труда: даже мучавшая доселе морская болезнь отступила перед диким желанием попасть в место, снившееся ему во снах. Говард, почитаемый среди других бизнесменов, известных в британских кругах, являлся одним из самых влиятельных, из-за чего именно ему был оказан самый доброжелательный прием, на коий Филлипс не обратил и особого внимания в силу сонливости. Члены судна поражались образу жизни Господина, тактично умалчивая об этом в его присутствии. Даже в поле зрения мужчины никто не смелился и заговорить о чем-то с ним связанном, чтобы ни в коем случае не проболтаться. Доверенное лицо Лавкрафта — Джон Стейнбек — не доносил на слуг, если слышал хотя бы упоминание своего Господина, потому Говард спокойно проводил дни на корабле, погруженный уже в изучение памятников и храмов, так распространенных в Японии.
Дом одного из коллег Филлипса поистине выказывал уважение культуре своего обитания: выполненный в настоящем японском стиле, здесь были даже баня и горячие источники, часто пользуемые в кругах не столь состоятельных японцев. Сполна насладившись прибыванием во временном месте жительства, Говард занялся посещениеи различных мероприятий: театры, фестивали, выставки, посещение храмов. Все в этой стране манило его, заставляя тратить все больше и больше, казалось, нескончаемых денег на поездки.
— Мы скоро потратим весь бюджет, Господин, — заметил однажды Джон, переодеваясь для очередного музыкального представления. Говард лениво покачал головой, раскидывая запутавшиеся колтуны волос в стороны.
— Не беспокойся об этом, Стейнбек. Фиджеральд отлично следит за финансами. — Казначей Господина и правда искусно управлял предоставленными ему финансами, не тратя ни одной монеты больше, и ни одной монеты меньше положенной ему суммы. Джон поправил галстук и подал руку Филлипсу, в мыслях прося Скотта больше заботиться о распределении состояния.
Чайная церемония проходила так, как и предполагалась: спокойно и без лишних изъянов, какие могли привести к непониманию с обоих сторон. Мужчины весилились, не понимая, почему же Филлипс, по словам такой состоятельный, не горит желанием присоединиться к общей беседе. Больше всего скудного внимания Лавкрафта, если оно и было, привлекали не суммы, обещанные партнерами, а девушки, развлекавшие их же. О них он еще не читал и дивился легкости их намерений, не понимая, актрисы они или дамы лекого поведения.
Джон поправил галстук своего господина и удалился за ним, попрощавшись со всеми членами встречи и за себя, и за Говарда — сам он все еще находился в недопонимании о сути разукрашенных девушек. Прибыв в поместье, он оставил Стейнбека в доме и, не предупредив даже горничных, направился на улицы города: мимо него, проплывая, сменялись силуэты работяг, пьяниц, школьников. За редким случаем встречались обычный женщины, спещащие домой от подруг, дабы успеть прийти раньше мужа. Именно после встречи с одной из них, Лавкрафт и столкнулся с самой настоящей гейшей - лицом к лицу, она врезалась ему в шею, вынурнув из-за поворота.
— Приношу свои глубочайшие извинения, Господин, — без запинок извинилась она, кланяясь. Украшения слегка позвякивали, отдаваясь эхом на давно пустой улице. Лавкрафт, уморенный недавной церемонией, бросил лишь:
— Ты гейша? — Опрашиваемая слегка удивилась, думая, что кто-то, хоть что-то знавший о них, с первого же взгляда на ее макияж понял ее работу. Но она мысленно пожала плечами, ссылаясь на весьма непривычный вид Господина, что выдавало в нем-таки иностранца.
— Да, Господин, — ответила девушка, распрямляя спину, собираясь уйти по своим делам; было уже заполночь, и, после трех мероприятий, проведенных в танцах и песнях, ей хотелось просто лечь на футон своей родной школы и закрыть глаза, проваливаясь в сон.
— Скажи свое имя и где мне тебя искать, — поинтересовался Лавкрафт, прикладывая руку к своей голове. Девушка удивиламь, скрывая это за хладнокровием, но все же ответила, пытаясь всеми силами не соврать:
— □ ■. Вы найдете меня в окия. Оно одно на весь город. — То было правдой — населенный пункт был небольшим, по сравнению со средними городами той же Англии, и потому искусство гейши не было так развито, как, например, в Киото. Говард кивнул, задумавшись над чем-то и бросил только:
— Прощай. Хочу спать, — прежде чем удалился, сопровождаемый пытливым взглядом незнакомки и царившим в ее очах нескрываемым любопытством.
Филлипс не соврал: он пригласил ее и завтра, и послезавтра, и через неделю. Каждый день в список ежедневных дел ■ входило посещение хотя бы одной чайной церемонии в сопровождении Лавкрафта, который, казалось, и не думал просить ее о чем-то — главным было просто сидеть рядом, слушая рассказы и пожелания других мужчин, пока сам заказчик чуть ли не засыпал, заинтересованный только тогда, когда одна-единственная, ставшая почти родной, гейша обхаживала его.
Потаенным желанием Лавкрафта было только одно — оплатить все долги □, что сделать для него было даже слишком легко, и увезти ее к себе на родину, ведь она, будучи в будущем свободной японкой, могла бы позволить себе такую роскошь. И оно все-таки исполнилось, хоть Говард и задержался в Японии чуть больше, чем планировалось, чтобы присмотреться к гейше, понять, нужна ли она так ему, или это просто игра, которая мимолетно пронеслась в его мозгу и тут же, через месяц-два испарится, как будто ее и не было.
Филлипс не знал, почему эта девушка засела у него в сердце — и не хотел думать. Может, потому, что она вобрала в себя все образы японского искусства, а может потому, что не обращала внимания на его сонливость и образ жизни, большую часть которого составлял сон, как обожали делать знатные английские дамы. Говард не знает — и не хочет знать.
Мори
— Господин Огай, подарки от Господина Фукузавы прибыли, — провозгласил управляющий, кланясь в ноги. Мори удолевторено хмыкнул, поправив полы одеяния, и в сопровождении слуг направился в комнату приема гостей. Там все оказалось готово: начиная с росписей, заканчивая ветками сакуры; чему Господин несказанно поразился.
Устроившись на дзабутон, Мори с довольством сытого кота, ожидал чего угодно от непредсказуемого друга: драгоценных камней, традиционной живописи или, в крайнем случае, слуг. Но то, что он увидел в следующее мгновение, удивило его даже сильнее чем, то что он увидел в прошлфй раз; а то было небольшое количество лошадей настоящих королевских кровей. Перед собой сейчас Мори видел гейшу, подобной которой встречал он на церемониях, посвященных своей дочери.
Огай рассмеялся, подмечая про себя, какой же Юкити хитрец, решивший в самом деле заставить его ахнуть от шока. Гейша, обрадованная нейтралитетом, поклонилась и прошествовала к месту у Господина, поднося к его рту сигару, которую тот незамедлительно принял. Остальные дары смахивали на самые обычные вещи, которые он покупал часто и в обычной жизни — Фукузава решил зацепить Мори другим, более приглядным даром.
Шли дни, а □, прижившаяся в поместьи гейша, каждый день посещала покои Огая, окрашивая их прекрасной музыкой, сладкими фруктами и красочными танцами, часто сопровождаемыми веером или какой-нибудь росписной ширмой, бёбу. Мори, засматриваясь на плавные, как у цапли, движения девушки, часто забывал о своей работе, перекладывая ношу на доверенных лиц, которые вскоре и распустили слухи о новом пристрастии своего господина.
— Станцуйте для меня, — попросил Огай, пригубив новую партию саке. □ безоговорочно повиновалась, принимая изначальную позу и взяв в один рукав веер. Самым странным было то, что Мори сам взялся за инструмент, ссылаясь на обучение игры на нем в детстве.
«Рождение бабочки» — выученный ею наизусть танец, который в школе ее заставляли повторять чуть ли не каждый час, полностью вживаясь в роль той самой бабочки. □ часто стеснялась показывать свои чуства через движения, но, когда она полностью вкладывала себя в походку, в направление рук, во взмахи веера, она открывалась совсем с другой стороны.
Рукава метались под приглушенным светом, а пробивающееся в окно лунное свечение находило свое отражение в аккуратно закрученных локонах. Аккуратные руки вырисовывали самый настоящий сюжет, посвященный крохотному в жизни людей событию, но для природы — такому прекрасному и волшебному. Выдохнув по окончанию мелодии, молодая гейша поклонилась и присела рядом с Господином, сразу же получая в свою чашу немного саке.
— Благодарю, Господин, — сказала □, сразу же принимаясь за выпивку. Огай погладил ее по волосам, что было недопустимо для гейши - но сейчас, когда их никто не видел, девушка позволяла подобное, понимая, что ничего не можео с тем поделать; хоть сама она была и не против.
Оставшиеся несколько часов молодые люди провели за угощениями, выпивкой и разоговорами о различных странах; любимая тема ■, которую Огай в ней поддерживал, говоря, что такое направление очень подходит благородным дамам вроде нее.
В первую зиму шестидесятых Огай твердо решил отдохнуть вместе с □ где-нибудь в уединенных горах, подальше от токийской суеты и любопытных ушей прислуги. Поехал он оттуда в сопровождении лишь нескольких подчиненных, не вызывавших каких-либо подозрений. Все проходило более чем гладко: красивые горные пейзажи, грациозная японская живопись, висящая в каждой комнате дома, бодрящие горячие источники, занесенные толстым слоем снега деревья, уютные футоны. □ настораживало лишь то, что спустя несколько дней отдыха, Огай пересилил ее в свои личные покои, оставив уже обжитую комнату пустовать без хозяина.
Его дочь — Элис, названная почему-то зарубежным именем — бунтовала против такого, говоря, что Огай сделал это только с одной грязной целью; ■ всеми силами пыталась думать, что это не так, хоть и свежо помнила еще своих коллег по школе, часто продававших иные услуги. Мори все время отнекивался, занимая девочку чем-то другим, из-за чего она быстро забывала о своем гневе, переключаясь на новые кимоно, в то время как отец мог спокойно отдохнуть в компании гейши, развеселенный горячительными напитками и прекрасной музыкой.
— Почему же ты стала гейшей? — перешедший уже на «ты» спрашивал он, закусывая свежими мидиями. □ раскрыла веер, притворно краснея и прикрывая лицо.
— Отец так оплатил свои долги, Господин, — не уверенная еще в своем отношении к Огаю ответила она, не сумев притронуться к еде: по правилам нельзя было даже задумываться об этом, но Мори, удостоив девушку своим теплым отношением, разрешал ей пойти против правил, хотя она долго — до сих пор — не решалась этого сделать.
— Ты зла на него? — поинтересовался Огай, занятый мыслями о том, смог бы он простить своего отца, если бы он продал его, чтобы отплатить за ошибки прошлого. □ неуверенно пожала плечами, горестно качая головой из стороны в сторону.
— Не знаю, Господин. — Она отпила налитого ей саке, пряча веер в рукав кимоно. Румяные из-за макияжа щеки сейчас покрывались совсем не той краской — она была живой, настоящей. Огай хмыкнул, сделав девушке замечание, повторяемое не раз за эти полгода:
— Для тебя просто Мори. — □ кивнула в знак согласия, как делала всегда после какой-то просьбы Господина; но всего лишь один раз, во сне горячки, она назвала его так, как он и просил, неосознанно и неконтролируемо. Огай был рад даже такому: хоть она и дремала, ощущая поглотившее ее тело жар, □ все равно оставалась для него той прежней, которую он знал.
Внезапно в комнату залетела Элис, не постучавшись и не предупредив, сразу же извещая всех в комнате о своей проблеме:
— Ринтаро, у меня порвалось кимоно! — верещала она, топая ногами и налеая на отца, чуть не зацепив собой хрупкий чайный столик. Она сразу же показало место разрыва ткани, сопровождая все это гневныит вздохами. — Это та горничная виновата! Я говорила ей, что оно очень дорогое, а ей плевать! — все гневалась и гневалась девочка, пока Мори, поглаживая ее по голове, говорил, что он купит ей точно такое же. — □, накажи ее! — рыдала Элис, мотая ногами из стороны в сторону.
— Конечно, Госпожа, — хмыкнула девушка, получая теплый взгляд Мори и задорный возглас Элис: казалось, дочь Господина сейчас вовсе не ненавидела ее.
Долго еще обиженная выплескивала эмоции, получая утешения от Мори и рассудительные советы от □, которую считала своей соперницей ровно до этого момента.
Чуя
Накахаре все время рекомендовали одну и ту же девушку в местном окия: она посещала каждую деловую встречу, сполна отрабатывая полученные деньги и радуя гостей лишь своим присутствием — по большей из-за того он и выбирал □ из списка предложенных ему гейш. Молодая, совсем недавно вступившая в свои права, она знала, чем развлечь заскучавшего гостя, как поддержать любые беседы, а телом своим она владела полностью, показывая не только мастерство, но и страсть, часто не присущую женщинам ее работы.
Вскоре Чуя, завороженный ■, переступил через гордость, и сделал ей выгодное предложение, от которого она долго пыталась отказываться.
— Приходи ко мне. Я заплачу, — предлагал он, всматриваясь прямо в глаза □: сумев выкроить из загруженного графика лишние минуты, Чуя, откуда-то знавший ее расписание слишком точно, тайком пробрался в сад окия, куда в свободное время ходила девушка.
— Господин, я могу спуститься до такого только в рамках приличия, — заговорщеским шепотом говорила она у самого уха парня, озираясь по сторонам в страхе увидеть наставницу или, хуже того, какую-нибудь сплетницу, которая неприменно доложила бы маме о таком позоре.
— Я только того и прошу, — с недопониманием ответил Чуя, думая, что никогда бы не спустился до того, о чем она сейчас размышляла. □ нахмурилась, потом покачала головой в думах и вынесла вердикт:
— Куда и когда мне приходить? — Накахара победно ухмыльнулся, обрадованный маленьким выигрышем в борьбе с самим собой.
Вечер следующего дня протекал, как и всегда, размеренно и спокойно: на радость □ официальная встреча была всего одна, потому она могла спокойно расслабиться в компании гостей и не думать о предстоящем. Попрощавшись, девушка удалилась и тут же поспешила в сторону заветного поместья, расположенного совсем рядом с чайным домом. Тихо пробрашившись через неохраняемую территорию, □ поспешила к окончательному месту встречи — скрытое за листвянным пологом углубление, окруженное со всез сторон растениями.
— Приветствую, Господин, — чинно поздоровалась □, придерживая кимоно, волочившееся по земле. Накахара ласково улыбнулся, качнув головой, и сказал, убирая прядь волос с лица:
— Я проведу тебя в комнату, только будь тише. — Он взял ее под руку, удостоверясь в комфортности положения, и через незаметное в темноте ночи седзе провел ее в большую комнату. Слуг в доме не оказалось: для секретности, Чуя предварительно отослал из подальше.
Удобно устроившись сам, перед этим осветив комнату, он посадил рядом с собой □; все убранство комнаты говорило о подготовленности парня: чай был заранее заварен, само помещение вычищено и убрано, даже разложенные для удобства подушки свидетельствовали о предварительной подготовке.
— Вы что же, сами обсутроили комнату, Господин? — с нескрываемым удивлением спрашивала девушка, рассчитывая, что всем этим занималась прислуга, а не молодой человек.
— М...Да, можно и так сказать, — довольно ухмыльнувшись, ответил Чуя, не ожидая услышать в ответ это:
— Вы очень старательны, Господин. — Накахара удивленно глядел за действиями молодой гейши: он не понимал, чем заслужил похвалу в таком, казалось, простом деле. Чуя вскоре вернулся в привычное расположение духа, когда девушка предложила отведать ему травянного чая.
Не зря □ взяла с собой инструмент: уставший после тяжелого дня, господин пожелал услышать знаменитую по всей Японии музыку гейш — и он получил желаемое. Погружаясь в собственнын размышления, Накахара с наслаждением закрывал глаза, а воспоминания, будто наяву, вставали перед его глазами. Чуя протяжно выдохнул под конец мелодии, сразу же отмечая:
— Так же прекрасно, как и говорят. — □ улыбнулась на подобное, шуточно кланяясь, чувствуя полное доверие к этому человеку. В этот вечер, рядом с ней, он отпускал привычную ему вспыльчивость и полностью погружался в беседы обо всем, что только приходило в голову.
Причина становления гейшей, на удивление самого Накахары, крылась даже не в долгах или надобности заработать хоть какие-то деньги. □ сама захотела стать такой девушкой, дабы обладать не только внешними данными, но и развитым духовным миром, что в их время было огромной редкостью. Тянувшаяся к искусству, ■ злоупотребляла своим здоровым сном и часто ходила сонная, но зато довольная. Накахара, узнав о таком образе жизни, все чаще ругал ее, признавая, что это ему вовсе не безразлично; делал он это через гордость и дикое смущение.
— Вы раньше не были с девушками? — смеясь, задала ■ вопрос, интересовавший ее все время такого странного знакомого. Чуя чуть не подавился чаем и сразу же воскликнул:
— Я-то?! — Девушка умилительно кивнула, хлопая густыми ресницами: сейчас она была без макияжа. — Был конечно! — недовольно ответил он, складывая руки на груди и кося взгляд в сторону стоявшей неподалеку ширмы.
— Сакура красивее меня? — лукаво сказала она, прикрыв лицо веером и постукивая тонкими пальцами по своей ноге, стыдливо не прикрытой хотя бы ночным одеянием.
— Возможно, — усмехнулся Накахара, отпустив бывшее смущение, на что девушка обиженно отвернулась, театрально помахивая веером в попытках изобразить настоящую оскорбленность. Чуя погладил ее по волосам, запуская пальцы между прядок, на что □, немного потянув время, рассмеялась.
Чуя, без преувеличения, обожал эту девушку также, как свою мать — и то было взаимным чуством. Каждая их тайная встреча доказывала это, заставляя двоих молодых людей привязываться друг к другу больше и больше, погружаться в чужие души и планировать следующее свидание, — как не пытались они отрицать, это определенно было не менее, чем настоящее свидание.