Взросление
С той памятной поездки в деревушку на севере минуло шестнадцать зим. Тогда король Ким Намджун вернулся в замок, везя величайшее чудо на руках- последнее из ныне известных, живых яиц дракона.
Драконы всегда славились своей способносьтью к адоптации, и когда над их видом нависла угроза вымирания они сумели обуздать внутрених зверей и научились превращаться в людей. Драконье яйцо могло пролежать в тайнике матери сотни лет, прежде чем наступала благоприятная пора для его рождения, это делало их ещё более необыкновенными и ценными.
Доставленное в тёплый замок яйцо начало быстро развиватся: за две недели увеличившись размерами почти вдвое, а сердцебиение малыша выровнялось и стало частым и уверенным. Стоило видеть глаза белокурого малыша Чимина в которых плескалось такое безграничное счастье и любовь, когда глава семьи собрал всех вечером в уютной гостинной около горящего камина и наказав беречь больше жизни передал яйцо альфочке. Чимин с самого детства обожал драконов, каждый раз с обожанием слушая истории отца и смотря картинки в красивой книжке Хосок-хёна, которую тот иногда даже разрешал потрогать.
С того дна маленький принц и ещё не родившийся малыш-дракон всегда были вместе. Чимин мог часами лежать на кровати перед сном и расказывать дракончику сказки и истории, он засыпал обнимая яйцо и просыпался вместе с ним,ходил на улицу и на занятия положив дракончика в плетёную корзинку и подкидывая туда для теплоты горячие угольки. И вот через месяц, когда на небе впервые за долгое время взошла необычайной красоты полная голубая луна на месте яйца появился маленький чёрноволосый омежка, с изящьными чертами лица, губками бантиками и чёрными, как самая тёмная ночь, глазами. Его назвали Юнги.
Намджун с Хосоком, который долгое время изучил драконов, собирая древние книги и монускрипты, очень удивились такому рождению малыша: они были проктически полностью уверены, что на свет тот появится драконом. Тогда собрав в скором порядке скромный богаж Хосок отправился далеко на Запад, туда, где ещё жили люди, знавшие драконов. Через восемь долгих месяцев, за которые Юнги сильно подрос, научился ползать и что-то без остановки щебетал только на ему понятном языке всюду ходившему за ним Чимину, Хосок вернулся в Сноудон со старым шаманам, который самолично вырастил двух братьев драконов когдато давно попавших к нему в руки и сейчас живущих где-то за океаном.
Шаман стал учить маленького омегу справляться со своими силами, к трём годам Юнги стал по своему желанию превращатся в дракона, до этого делая это хаотично и в моменты испуга или страха. Однажды нерасторопная нянечка уронила тарелку с только пригатовленнай на завтрак кашей, маленький омежка так испугался, что превратившись в маленького дракончика спретался под слоями одежды в сундуке, где его потом и нашли волновавшиеся Чимин и маленький Чонгук.
С Чонгуком Юнги сразу нашел общий язык. Омежки-ровесники они проктически росли вместе. Маленькому дракону очень нравилось играть с волосами друга, заплетая их только в ему понятные прически.
Но больше всего Юнги тянулся к Чимину, куда бы тот не пошел, омежка всегда следовал за ним. Альфа души в нём не чаял, постоянно балуя и ведясь на поводу у щенячьих глазок, в которых иногда проскакивало что-то такое, что было только у дракончика, что-то неудержимо-дикое, от чего сердце Чимина трепыхало как загнанная в угол, беспомощная, но такая красивая бабочка. На самом деле Юнги рос очень спокойным ребёнком. Он любил читать сидя у расписного окна на подоконнике, подложив под спину падушку, что когда-то давно подшумок унёс из комнаты альфы, и смотреть, как где-то на холмах, на пробирающем до костей морозе строгие учителя гоняли уставшего, от изнурительных тренировок Чимина, чьи уже длинные, белые как снег косы танцевали причудливый танец вторя взмахом меча в наливающихся силой руках.
Чимин обожал запах Юнги, ещё слабый, но уже такой манящий, свежий аромат земляники, налившейся на редком летнем солнце, оттого ещё более сладкой и желанной, который так хорошо сочетался с его запахом раннего туманного утра, прелой травы и леса. Чимин любил вечера, когда проказница-метель завывала за толстыми стенами их надёжного замка, а он устроившись на шкуре медведя перед горящим камином, посадив такого невесомого Юнги на свои колени всё вдыхал и вдыхал манящий, с каждым годом всё более раскрывающийся аромат любимых ягод с ещё влажных после вечерних купаний волос Юнги.
Первых гон, настигнувший Чимина в шестнадцать лет прошел тяжело. Три дня он не выходил из своих покоев, весь измучившийся, с испаренной на лбу, рубашкой насквозь пропитавшейся потом, у которой от постоянных метаний по разворушённой постели поотлетали пуговицы, он не находил себе места, не понимая своего измученного организма. Лишь Намджун заходивший вечером с прохладным компресом и обтирающий горячее, словно раскалённая лава тело спящего сына, видел как крепко тот прижимает к себе фиотетовый платок, которым Юнги когда-то перевязал ему пострадавшую на тренировке руку и понимающе улыбался, уходя оставляя поцелуй на взъерошенной макушке.
После этого между ними что-то поменялось. Наконец учуявший в маленьком драконе не только друга, брата, но и омегу альфа рвался на волю, из последних сил сдерживаемый внутри растерянным подростком. О Юнги хотелось заболится, его хотелась обнимать, накрывать по ночам вторым одеялом, потому что тот вечно мёрз, целовать в румяные от мороза щёки и защищать от надоедливых сверстников, которые вечно приставали к симпатичному омежке.
Юнги хотелось сделать своим, спрятать, как величайшее сокровище в мире, и никому не показывать. Но Чимин не мог себе этого позволить. Лишь тёмными морозными вечерами с разыгравшейся за окном бурей, когда дракончик под покровом ночи пробирался в комнату альфы, залазил под тёплое пуховое одеяло в горячие обьятья и мерно сопел, уткнувшись своим милым носиком тому в запаховую железу. Чимин позволял себе засыпать обнимая любимого, но ещё слишком маленького, чтобы знать это омегу, а потом на утро, когда наваждение спадало ненавидел себя за проявленную слабость, вкровь разбивая костяшки на тренировках и изводя себя до полуобморочного состояния, чтобы сил хватало только на то, чтобы доползти да кровати и не думать о чёрных, таинственных, как ночь глазах.