Теперь никто не навредит мне.
Акт I — Солнце бежит рядом
«Когда свет падает на глаза, даже ветер становится свидетелем детства.»
Вечер.
Солнце, будто устало, медленно сползает за горизонт. Трава щекочет ноги. Воздух пахнет теплом и землёй.
Я бегу по полю.
Каштанка плетётся позади — толстенькая, как бочка, с белой мордой и тяжёлыми лапами.
Она смешно фыркает, будто сердится на собственный вес.
Алюша — бежевая, как взбитые сливки, смесь болонки и ши-тцу — почти догоняет, уши её развеваются, глаза блестят от радости.
А впереди, наравне со мной, Димон. Высокий, изящный. Его вытянутая голова поворачивается ко мне, и он гавкает коротко — «гав-гав!» — словно говорит:
«Эй, хватит, ты же устанешь!»
Я улыбаюсь, но дыхание сбивается.
Пот стекает по лбу, щекочет шею.
Воздух режет грудь.
— Ха… ха… ха… — только и слышно в голове.
Сердце колотится — тук-тук… тук-тук…
"Хватит!" — шепчу сам себе и останавливаюсь.
Поле вдруг становится тихим. Лишь кузнечики стрекочут — црр… цррр…
Акт II — Дом, где пахнет деревом
«Тишина — это не отсутствие звуков. Это дыхание между усилиями.»
Поднимаюсь по ступенькам из плитки. Каждая — как удар током в ноги.
Открываю дверь — она скрипит протяжно, будто вспоминает старые времена.
Собаки пролетают мимо меня внутрь, когти цокают по полу — тук-тук-тук!
Я снимаю кроссовки. Прохладный ветер из кухни дует в лицо.
Он пахнет супом, деревом и вечерним небом.
Приятно.
Я в чёрных хлопковых шортах и белой футболке.
Кожа блестит от пота.
Бицепсы едва выпирают — но я чувствую их. Своё тело. Свою силу.
Беру коричневый стул — его поверхность гладкая, свежая, пахнет лаком и летом.
— Бам! — ставлю его возле запертой двери.
Раньше через неё заходили гости, а теперь — только пыль да паутина.
Из кармана достаю красные перчатки.
Порваны, изношены, но живые.
Они как память — не бросишь.
Сжимаю перекладину турника.
— Раз… два… восемь… — медленно, чувствуя, как мышцы горят изнутри.
Зубы сжимаются. В висках пульсирует.
Шея на уровне железа, руки дрожат.
Становлюсь на стул.
«Я стану сильнее. Чтобы уметь защищаться.»
Эта мысль звучит громче, чем сердце.
Потом — тишина.
Я лежу на диване, планшет светит синим.
Жду.
Когда мама и папа вернутся с работы.
Акт III — Удар тишины
«Иногда сила — это не удар. Это отказ ударить в ответ.»
На кухне булькает кастрюля.
Я наливаю собакам суп.
Куриные кости падают в миску, хрусь! — треск, запах мяса.
Хвосты машут, миски звенят о пол.
Мир снова живой.
Дверь хлопает. Бух!
— Как же я устала… — выдыхает мама.
Она идёт ко мне.
Короткие каштановые волосы, родинка на щеке, малиновая футболка прилипает к плечам.
Глаза усталые, но тёплые.
— Тимофей, за уроки.
Я морщу лоб.
— Не хочу.
Она делает шаг.
Тяжёлый. Быстрый.
Бежит. Замах.
Я успеваю уйти вправо — воздух свистит у щеки.
— Ударь себя по губам! Иначе пожалеешь! — кричит.
Я чувствую, как кровь шумит в ушах.
Сердце — тук-тук! тук-тук!
— Я буду защищать! Чтобы показать, что я сильный! — кричу я в ответ.
Разворачиваюсь. Иду вверх по лестнице.
Она бьёт кулаками по спине.
Бух-бух-бух!
Боль быстрая. Не страшная.
Тело дрожит, но не ломается.
Спина — это мышцы. Они привыкли.
— Это всё?! — оборачиваюсь.
Она замирает.
— Тебя били в детстве. Ты терпела. Но я борюсь!
В воздухе — запах пота, супа и обиды.
Но где-то под всем этим…
Пахнет силой. Моей.
Собачьим дыханием у двери.
И закатом, что ещё горит за окном.
Акт IV — Утро, что пахнет железом
> «Иногда солнце встаёт не ради света, а ради того, чтобы увидеть, кто проснётся другим.»
Утро.
Свет режет глаза.
Золотой, холодный, без тепла.
Комната наполовину светлая, наполовину тёмная.
Солнечная полоса лежит поперёк пола, как нож, разделяющий день и ночь.
Я прищуриваюсь — за окном всё в облаках.
Собаки уже проснулись.
Каштанка зевает. Вытягивает короткие лапы и подвывает.
Будто ей снится, что мы опять бежим по полю.
Димон стоит у двери.
Жёлтые глаза в полумраке. Настороженные.
Запах каши из кухни смешивается с запахом мокрой земли.
Дождь оставил капли на крыше.
Кап… кап… кап… — будто часы без стрелок, медленно отмеряющие момент, когда что-то должно случиться.
Хлоп!
Хлоп!
Кеды. Рюкзак скрипит. Ремни режут плечо.
На стене — тень мамы. Мелькает в свете окна.
Не говорит. Только взгляд. Тяжёлый. Пустой.
Свет ложится на лицо. За спиной — тьма.
Двор тихий. Сырой. Пахнет железом.
Гравий шуршит — шрр… шррр…
Дыхание идёт в такт шагам.
Внутри жжёт — вчерашняя злость, медленная, как уголь под кожей.
И тут вспоминаю вчера.
Школьный коридор. Шум. Смех. Слишком громкий.
— Смотри, герой! Опять с синяками? — сказал Ярослав.
Он высокий. Русоволосый. С веснушками.
Узкие глаза. Тонкая усмешка, которая не доходила до глаз.
Рубашка наполовину расстёгнута. На рукаве следы ручки. Под ногтями грязь.
Я не ответил. Только посмотрел.
Он отвёл глаза. Но поздно — я запомнил.
Дорога вдоль поля.
Земля блестит, будто зеркало.
Свет бьёт в глаза. Грязь и солнце — вместе.
Трактор вдалеке — брррр… бррррр…
Велосипедист мимо. Запах мазута — горький, металлический. Как кровь.
Во дворах лают собаки.
Гав!
Недостроенный дом. Красный кирпич. Подвал в землю.
Слева машины — Вруум!
Калитка. Берёзы и сосны создают тень.
Младшие кричат за окнами.
Школа — коробка из бетона. Окна мутные.
На подоконнике ворона — тук-тук-тук.
Я смотрю. Она ждёт.
Мгновение — улетает, оставляя чёрное перо.
Коридор. Запах мокрых курток. Мел. Пыль.
Смех. Толчки.
Смех режет, как нож по стеклу.
Я иду. Не улыбаюсь.
Учительница здоровается.
Я киваю.
Сажусь. Пальцы холодные.
Ручка на столе — чёрная, металлическая.
Провожу пальцем. Холод скользкий. Как сталь.
Снаружи обыденно.
Внутри дрожит. Струна натянута до предела.
Кулаки сжаты. Кожа белеет.
Хочется вдохнуть. Грудь не слушается.
"Сегодня я не позволю," — думаю.
Кому? Им? Себе?
Звонок. Дзииин!
Все подскакивают.
Я остаюсь. Тишина.
Сердце — тук-тук… тук-тук… тук-тук…
Тишина растягивается.
Долго.
Мгновение кажется вечностью.
Время медленно тянется, как растоптанная резина.
Я чувствую: скоро.
Очень скоро.
Никто не успеет понять, зачем.
— Отдай, это моё! — крик за спиной.
Термос. Переброски. Смех. Прыжок. Звон крышки.
Тишина перед бурей.
Момент, когда всё замерло.
Кажется, что воздух держит дыхание.
И тут — неудачный бросок.
Термос падает на мою парту.
Ярослав подбегает. Берёт термос.
Он замирает. Дрожит подбородок.
Пульсирует вена на шее.
Термос выскальзывает — дзинь!
Он пятится.
Кролик. Путь к спасению? Нет.
Я поднимаюсь.
Шаг. Быстро.
Рефлексы. Интуиция.
Ярослав спотыкается. Падает.
Бам!
Держится за парту.
— П-погоди… я не хотел… — шепчет.
Первый удар — голова.
Тупо.
Голова отскакивает.
Край парты.
Мозг выключается.
Белый шум. Звон в ушах. Мир меркнет.
Возвращается боль. Резкая. Вязкая.
Следующий удар — лицо.
Рёбра.
Воздух — рывок, как из проколотого мяча.
Он дёргается. Закрывает голову.
— С… стой! — всхлипывает. — Хнык…
Каждый удар — глухо.
Будто по мокрой земле.
Ступня скользит. Хруст под ней.
Глаза стекленеют. Слёзы с кровью.
Хрип — страх, детский, беззащитный.
Паника. Шок. Боль.
Дверь.
— Что тут происходит?! — крик учительницы.
Я отступаю.
Сверху смотрю.
Он лежит. Дрожит. Пытается встать.
Ноги не слушаются.
— Он кидался термосом, — ровно.
— Я боялся. Преподал урок.
Голос чужой, ровный.
— Я… про-просто… играл… — хнычет. — Не хотел…
Красное лицо.
Опухшие глаза.
Разбитая губа.
Сломленный ребёнок.
---
Дома.
Пол скрипит.
Мама бежит.
— Ты что наделал?! — дом дрожит.
Я молчу.
Переодеваюсь.
Капюшон падает на плечи.
Сердце бешено колотится.
Лёгкие сжимаются.
Кажется, кожа на руках горит.
Всё равно.
— Теперь школа не хочет, чтобы ты учился со всеми! — резко хватает за шиворот.
— Будешь один!
Я поднимаю голову.
— Отлично. Так никто не навредит мне.
Хватка ослабевает.
Она без слов.
Я чувствую её дыхание.
Тяжёлое. Тёплое. Обжигающее.
Рука сползает.
Оставляя синяк.
Я ухожу в комнату.
Дверь закрыта.
Тишина.
Внутри — эхо её крика.
Бьётся в висках.
Словно остатки бурного дня.
---
Оставаясь один, понимаю:
После первого удара — ничего не чувствовал.
Боль, злость, страх — исчезли.
Мозг выключился.
Кто-то другой действовал вместо меня.
«Мама бьёт, когда больно.
Я бил, когда боялся.
Мы искали не силу — а покой».
Ладони — пустые.
Холодные.
Железо на вкус — не кровь. Вина.
Свет и тьма замкнулись в круге.
Утро началось и кончилось одинаково.