Как душили одноклассника.
Акт I. Утро
«Насилие оставляет шрамы, которые никто не видит, кроме тебя.» — Мишель Ортега, психолог
Мне одиннадцать. Первое сентября.
Новый дом. Новая школа. Не с родителями. С чужими-родными.
Солнце режет глаза. Щурюсь. Белые вспышки не исчезают.
Воздух тяжёлый, пахнет пылью, старым ковром, карвалолом и влажной тряпкой.
Тёмные стены. Две кровати: одна ровная, как плита; другая — моя — мятая, горячая.
Шкаф с царапинами, будто когтями.
Шаг. Пол скрипит — скрииип — звук застревает в ушах.
Убираю правую ногу. Ставлю скрип. Это — игра.
— Люблю узнавать новые звуки, — шепчу себе, ухмыляясь.
"Ведь нюх у меня слабый. Слух сильнее. Он часть меня."
С улицы ломают пенопласт. Хрршш… Противный звук.
Хочется заткнуть уши. Не затыкаю. Слушаю. Внутри тикает.
(Стоп. Часов нет. Откуда звук?)
— Тимофей, к столу! — дедушка заходит мягко, зовёт меня.
— Хорошо. — Отвечаю, одевая чёрные шорты и белую футболку. Короткая блондинистая стрижка. Голубые глаза. Овальная голова. Пухлые бёдра.
Он идёт на кухню. Я следую за ним.
"Теперь всё будет по-другому. Здесь я смогу быть в безопасности. Не вернусь к родителям, да?"
Акт II. Кухня
«Каждое насильственное действие меняет не только тело, но и душу ребёнка.» — Джейн Смит, детский психолог
Кухня. Борщ только что закипел. Кислый, густой, горячий запах.
Сало с чесноком размазываю по хлебу жирной коркой.
Бабушка накладывает в тарелку.
Хрустальное блюдо. Пар греет лицо. Беру ложку. Дую. Глотаю.
— Вкусно. Спасибо, — говорю, поедая ложку за ложкой.
— Будешь сметану? — дедушка протягивает упаковку.
Я беру. Ложу ложку сметаны. Борщ почти белый. Пробую. Освежает.
— Кушай больше! — бабушка слегка вскрикивает, заботливо. — Исхудал совсем со своей «мамой».
"Может, я больше не буду засыпать голодным…?" — мелькает мысль.
Но всплывают воспоминания. Мне восемь.
Не поспевшие абрикосы. Беру одну. Кушаю. И так до прихода мамы.
— Стой! Не кушай, — мама берёт абрикос у меня. Вздыхает, глядя на слегка оранжевые плоды.
"Почему? Что я сделал не так?" — думаю. Никто не объясняет.
Во рту кисло. Токсично. Щёки — шары. Рву. Земля покрывается рвотой. Воняет.
Мама берёт меня за руку.
— БОЛЬШЕ НЕ КРОШКИ В РОТ! — взрывается она, шаги быстрые, но тревожные.
---
Акт III. Ночь и сон
«Травма детства — это незримая тюрьма, где крики прошлого слышны в каждом ударе сердца.» — Патрисия Фрай, психотерапевт
Ночь. Пытаюсь заснуть.
"Ты не голодный. Просто спи. Завтра будешь есть." — уговариваю себя.
Слюна течёт, глотаю. Поток нескончаем. Засыпаю.
Сон.
Десятки собак слева и справа. Добрые, верные. Я знаю каждую.
Бегут друг на друга, словно дикие. Но они — друзья.
Падают, спотыкаются. Зубы в крови. Бездыханные тела. На земле — откушенные хвосты. Последние — две собаки. Они меня ждут.
Я кручусь. Сердце — в висках.
— Не надо! Остановитесь! — вскрикиваю.
Мама вскакивает. Красные глаза собак в ночи. Зубы смикаются у живота. Кровь летит. Одна — мне на лицо.
— Аааа!!! — реву, судороги сжимают тело. Махаю руками.
Мама хватает меня. Дышит учащённо. Руки дрожат.
— Ч-что с тобой? Тебе снится страшный сон? — спрашивает, глаза полны страха.
Я молчу.
— Говори! Я хочу помочь! — трясёт меня, сердце её бьётся как ураган.
Это было больше, чем сон. Каждая умершая собака. Укусы. Кровь. Вгрызается в меня, истязает изнутри, как черви.
Но я знаю: они — мои друзья. Добрые. Я их любил.
---
Акт IV. Настоящее
«Дети помнят всё, даже когда взрослые считают, что они забыли.» — Нэнси Картрайт, исследователь детских травм
Чёрный хлеб шершавый, крошки царапают нёбо.
Помидор трещит под зубами, как чужой хрящ. Холод ползёт по животу. Глотаю быстро. Височные артерии пульсируют.
Тук… бум… ххрип…
Сердце сбивается. Перескакивает. Подсчёчина от мамы. Удар ремня от папы. Не моё время. Чужое.
Пальцы дрожат. Кулаки сжаты. Слюна прилипает. Зубы стучат. Шея напрягается. Мышцы подрагивают.
Акт I. Двор
«Мир молчит, но не пуст.»
Девятиэтажки серые, глухие. Деревья шепчут сухими листьями.
Запах сырости, подъездной кошки. Впереди — школа трёхэтажная. Краска облупляется, словно обгоревшая кожа.
Внутри пахнет потом, резинкой, мокрой тряпкой.
Слишком шумно. Голоса других сливаются в писк. Хочется прижаться к стене. Не прижимаюсь.
Глаза прыгают: кроссовки. Трещина. Лампочки. Кроссовки. Каналы в голове щёлкают сами.
---
Акт II. Физкультура
«Сколько выдержит тело, если душа уже кричит?»
Два одноклассника. Шёпот.
— Ты любишь эту потоскуху.
— Хватит меня задирать! — вскрикивает один. Рывок. Пальцы сжаты на горле. Воздух рвётся хрипом.
— Я задушу тебя до смерти! Нет человека — нет проблемы! — ревёт он. Второй сжимает его руки, когтисто, яростно.
Зал густеет. Воздух липкий. Горло сжимается. Кххх. Тело дёргается. Судороги по плечам. Ноги дрожат. Грудная клетка колеблется.
Мир за окном спокоен. Птицы поют. Солнце пробивается сквозь окна. Тишина. Лишь хрип одноклассника её нарушает.
Тук… — сжимаю кулак.
Тук… — микродвижение пальцем.
Тук… — раздираю предплечье.
Голоса внутри: «Сколько? Сколько? Сколько?» — сбиваются, рвутся. Один орёт, другой смеётся, третий дышит в ухо.
Смотрю: суставы белеют, подбородок дрожит. Висок пульсирует. Каждое биение — нож. Сколько выдержит?
Вдруг голос. Изнутри.
— Тебе не надоело? Скажи: я хочу исчезнуть!
— Нет!
— По-почему? Всё прекратится… в один момент… как… ст-страшный сон!
— Скажи! Скажи! Скажи!!! — слова повторяются как мантра. Я не хочу, но меня вынуждают.
— Я хочу исчезнуть, чтобы больше не видеть насилия. — говорю я, тихо, почти себе.
Учителя врываются. Руки разрываются.
— Отпустите его! — кричит второй. Пытается вырваться из хватки.
— Насилием дело не решить! Нужно говорить! — вскрикивает учитель.
Воздух хрипит. Один кашляет. Другой исчезает. Шум возвращается. Я стою. Слушаю. Держусь за ритм. Это спасло. Кусаю губы. Вкус тёплой крови во рту. Спина напрягается.
---
Акт III. Дом
«Каждое биение — нож под кожей.»
В прихожей пахнет нафталином и табаком. Бабушка — низкая, худая, морщинистая, горбатая. Платок узлом на голове. Щурится, будто свет враг. Глаза острые, как иглы. Пальцы костлявые, ногти жёлтые.
— Надень сапоги. Иначе замёрзнешь под дождём! — голос сухой, хлёсткий.
— Нет. — коротко, резко.
Бух. Сапог в висок. Глухой щелчок. Мир сжимается. Во рту медь. Холод ладоней. Язык прилипает. Воздух царапает горло.
— Тебя дома мало было? Нужно исправить. — говорит бабушка спокойно и жёстко.
Сердце — ффффф. Пятка стучит — тук-бам.
Пальцы дёргаются. Сжимаю её запястья. Тёплые кости под кожей. Пальцы немеют. Дыхание хххрип-хххрип. Шипение змеиное. Я не думаю.
Тёмные глаза бабушки. Трещина в стене. Блики на металле сапога.
Дедушка врывается. Высокий, крепкий, тень. Пахнет табаком и мазутом.
— Ты что делаешь?! Тимофей, я тебя защищу! — слова как камни. Ладони — клещи, шершавые, царапают. Рывком разжимает мои пальцы. Бабушка исчезает.
— Не бей ребёнка! — дед кричит. Я слышу гром, не слова.
Тук… — скрип пола.
Тук… — шёпот других.
Тук… — резкое прикосновение. Птицы в груди бьются. Висок дрожит. Голоса: «Ещё! Ещё! Ещё!»
Хоровод. Один шепчет: «Стоп».
Другой ржёт: «Сильнее».
Тишина падает резко. Звон в ушах. Пальцы ищут занозу. Нет. Ковыряю. Держит.
«Это не впервые», — холодный голос внутри. Без лица. Помню комнату у родителей. Руки мамы и папы. Слова били не хуже сапога. Учился не плакать: сжимать челюсть, кусать щёку, глотать крик.
Дыхание поверхностное — внутри меньше шевелится. Если слушать удары — можно пережить.
Дыхание рвётся. Сердце тяжёлое, груз на груди. Пальцы дрожат. Кулаки сжаты. Слюна прилипает. Зубы стучат.
Тук… — бабушка. Хрупкие пальцы дергаются, как струны. Ритм впивается в виски, ладони, позвоночник.
Бум — дедушка. Громко, остро. Удар молота. Сила проходит сквозь пол, кости дрожат.
Ххрип… кхх… учителя. Лёгкие, рваные, спотыкаются, врезаются в ухо. Сливаются с сердцем.
Всё вместе — бешеный метроном. Проходит сквозь стены, пол, шкафы. Страх. Контроль. Угроза.
Бьёт в виски. В ладони. В позвоночник.
Тук-бах… тук… тук… — мир бьётся, а я внутри него. Маленький. Уязвимый. Нет спасения.
Поворачиваюсь. Не могу. Каждый удар — в грудь, скручивает живот. Сердца сливаются в рваный хор.
Дыхание рваное, горло горит.
Тук. Пауза. Тук-туп.
Каждое биение — нож под кожей, в ладонях, в позвоночнике.
Считаю не секунды, а сердца. Чужие и свои.
Бьюсь с ритмом — он бьёт меня обратно. Я — маленький, мир огромен. Никто не держит мою руку.
Насилие повсюду. В стенах, швах пола, в ложках. Не уходит с переездом. Приезжает со мной. Как запах старого ковра.
Значит, быть другим. Камнем. Стеклом. Никто не сядет. Не заглянет. Не проникнет.
Эмоции? Лишние. Как обои, которые сорвут.
Лучше — спина ровно. Зубы сжаты. Дышать поверхностно.
И слушать удары.
Тук… бах… тук… ххрип…
Ждать. Когда снова ударит.