Благой лотосовый терем

Прошло ещё несколько дней.

Фан Добин наконец заметил кое-что странное... В последние несколько дней он играл в вэйци с Фу Хэнъяном, и хотя этот «Юный безумец» советник Фу образцово вёл всевозможные дела ордена «Сыгу», но в вэйци ему ужасно не везло, так что Фан Добину особенно нравилось с ним играть. Будучи весьма самонадеянным, Фу Хэнъян проигрывал всё больше, и за несколько дней проиграл Фан Добину несчитанные сотни раз, но всё равно не сдавался.

В этот день, выиграв у Фу Хэнъяна три раза, Фан Добин наконец вспомнил, что в последнее время его не отпускало странное чувство — кажется, он давно не видел и тени Ли Ляньхуа, ни днём, ни когда вечером слонялся без дела, ни даже во время еды! Этот негодник ведь НЕ МОГ СМЫТЬСЯ?

— Ли Ляньхуа? — Фан Добин пинком распахнул двери аптеки Ли Ляньхуа, и увидел, что мебель аккуратно расставлена, книги и свитки разложены в безупречном порядке, оконный переплёт начисто вытерт, наклеена новая оконная бумага, а в углу составлены друг на друга два пустых керамических горшка. — Ли Ляньхуа? — Он прошёл внутрь и огляделся: на столе под пресс-папье лежал лист белой бумаги. — Этот несносный никогда не напишет и пары слов «я уехал»... 

По состоянию комнаты он уже догадался, что Ли Ляньхуа и правда уехал, причём неизвестно когда. Поднеся записку ко глазам, он тут же уставился на неё: там было вовсе не два слова «я уехал», а весь листок был сплошь исписан мелким почерком — Ли Ляньхуа оставил целое послание на десять тысяч слов, что стало для Фан Добина неожиданностью.

«Разрисованная кожа, разрисованная кожа, разрисованная кожа, разрисованная кожа...» — весь лист бумаги был испещрён этими двумя словами. У Фан Добина на миг позеленело перед глазами — увидеть такое средь бела дня, держать в руках — аж мурашки по спине побежали, он судорожно вдохнул — несносный Ляньхуа умом тронулся? Решил смыться — и ладно, зачем столь старательно писать такое?..

Одним словом, даже такое великое дело, как возрождение ордена «Сыгу», не смогло удержать несносного Ляньхуа на месте, и он улизнул. Фан Добин сжимал в руках листок, исписанный словами «разрисованная кожа», и почему-то его сердце дрогнуло от страха. Вдруг вспомнилось, как Ли Ляньхуа сидел на кровати, закутанный в одеяло, и смотрел пустым взглядом, словно не он был в этом теле, а им овладел какой-то незнакомый злой дух, с любопытством взирающий на мир вокруг.

У несносного Ляньхуа точно какие-то секреты. Фан Добин сунул записку за пазуху, и первой его мыслью было обратиться не к Фу Хэнъяну, а к Сяо Цзыцзиню.

Услышав об уходе Ли Ляньхуа, Сяо Цзыцзинь ничуть не удивился, однако когда развернул листок, исписанный словами «разрисованная кожа», заметно дрогнул, а затем бесцветно произнёс:

— Техника внутренней силы, которой владеет Цзяо Лицяо, называется «разрисованная кожа». Она способна зачаровать всех, вероятно, именно благодаря тому, что практикует такую злодейскую технику обольщения. Тем, кому недостаёт решимости, трудно устоять перед её соблазном. Чем больше человек использует демоническую технику «разрисованной кожи», тем прекраснее становится его внешность и тем сильнее — жажда крови, он может натворить множество невообразимых дел.

— Откуда Ли Ляньхуа узнал, что Цзяо Лицяо практикует «разрисованную кожу»? — удивился Фан Добин.

Сяо Цзызцинь бросил на него взгляд, но не ответил, только тяжело вздохнул. Этот человек единственный смог устоять перед техникой обольщения Цзяо Лицяо, если не он знал, что она использует «разрисованную кожу», то кто? У Ли Сянъи было непревзойдённое боевое мастерство... Но он ничего не сказал. Этот кропотливо исписанный листок вызывал у него странное чувство — казалось, среди множества слов «разрисованная кожа» таилось недоброе предзнаменование...

Хозяин Благого лотосового терема Ли Ляньхуа ушёл с пика Сяоцин ни с кем не попрощавшись, но для ордена «Сыгу» это не стало большим потрясением. Фу Хэнъян хоть и удивился, но подумал, что, скорее всего, от этого человека для ордена не было бы пользы, а после того, как его разоблачили, он осознал, что его замыслы не удастся воплотить и незаметно уехал. А всё благодаря его острому глазу и проницательности!

За тысячу ли. Личжоу, посёлок Сяоюань.

Неизвестно, когда на заброшенном кладбище посёлка Сяоюань возникло деревянное двухэтажное здание, украшенное тонкой резьбой — пару месяцев назад на этом могильном холме точно не было ничего, кроме костей, выкопанных бродячими псами, да умирающих от голода бездомных собак. Но Чжан Саньдань, недавно чинивший здесь могилу предков, по возвращении рассказал, что кто-то построил там дом, да хозяин никак с ума сошёл, ведь его дом закрыл собой «провал». Молва разошлась, и жители Сяоюаня один за другим потянулись приводить в порядок могилы предков, все несколько раз обошли кругом это великолепное красивое здание, ощупали и, удостоверившись, что оно настоящее, вернулись обсуждать — построил его явно не местный, иначе бы знал, какой жуткий «провал» на нашем заброшенном кладбище...

На заброшенном кладбище посёлка Сяоюань в Личжоу имелось некое место под названием «провал». Это действительно был провал, не больше человеческой головы, круглый, но такой глубокий, что дна не видно. Днём он ничем не отличался от ям, выкопанных бродячими псами, но как только наступала ночь, из него раздавался жуткий, душераздирающий вой, да ещё извергались клубы белого дыма, а иногда случайные путники, проходившие там ночью, видели, что в глубине как будто что-то светилось — неизвестно, что за штука появлялась на дне. Днём вокруг провала можно было обнаружить странные вещи, кто-то подбирал медяки, старинные монеты и тому подобное, кто-то видел лохмотья, а кто-то нашёл причудливую вещицу из яшмы. Но самое жуткое, что одним летом на двадцать чжанов вокруг этого провала неожиданно засох весь бурьян и полностью исчезли птицы и насекомые, с десяток бродячих собак и двое случайных прохожих упали замертво рядом с ним — словно из глубины вылезло какое-то чудище, способное в мгновение ока убить человека.

А деревянное здание стояло точнёхонько на «провале», из которого каждую ночь по-прежнему раздавались жуткие звуки, и само здание тоже было весьма странным — его так и не передвинули, похоже, хозяин был храбрец каких поискать, ни капли не боялся чудовищ и назло им желал есть и гадить прямо над «провалом». 

Здание пробудило всеобщее любопытство, и после того, как сто двадцать восемь человек разведывали да высматривали, выяснилось, что в нём живёт бедный учёный. Каждый день он только и читал книги да медитировал, трижды в день выходил в посёлок за едой, однако ни с кем не болтал, и всё бормотал себе под нос «Книгу песен» и «Беседы и суждения». Этот бедный учёный всегда ложился спать ещё до темноты и храпел с той же громкостью, что завывания из «провала», неудивительно, что он не замечал, что творится под его домом, спал допоздна и жил вольготно и уютно — вот только пейзаж вокруг был не особенно красив, ему недоставало изящества.

В этот день в посёлок пришёл ещё один чужак, в серых одеждах учёного, с заплаткой на рукаве, ростом не высокий и не низкий, немного осунувшийся, с изящными и нежными чертами лица и дружелюбной манерой речи. Прибыв в Сяоюань, он первым делом купил в мелочной лавке два веника, связку высушенной люффы, пол-цзиня мыльных орехов и две маньтоу, а потом спокойно направился на заброшенное кладбище. Местные жители невольно задумались: неужели предки этого молодого человека тоже похоронены на нашем заброшенном кладбище? Он тоже решил привести в порядок могилы? Но Цинмин(1) уже миновал...

Человеком, который жил в Благом лотосовом тереме, ел в нём и гадил, был, конечно же, Ши Вэньцзюэ. Он перевёз терем из оживлённого Янчжоу и оставил на заброшенном кладбище посёлка Сяоюань, а потом написал другу, что в столице скоро начнутся экзамены, и если Ли Ляньхуа не вернётся, то он так и бросит его знаменитый драгоценный дом на заброшенном кладбище, а сам уедет.

— Учиться и ежечасно практиковать усвоенное — разве это не радостно... — скрутив потрёпанные «Беседы и суждения» самодовольно декламировал Ши Вэньцюэ, как кто-то трижды постучал в двери. В душе у него стало радостно, и он протянул нараспев: — Разве не радостно встретить друга, прибывшего издалека?..

Он встал и открыл двери. Перед глазами вдруг потемнело, человек повалился ему на плечо, опрокинув его назад, а вещи, которые он нёс, с грохотом рассыпались по полу. Ши Вэньцзюэ испуганно посмотрел на веники, тряпки, маньтоу и прочее, на миг застыл, столкнул с себя человека и поднялся на ноги.

— Лжец? — не раздумывая, воскликнул он.

Ли Ляньхуа с закрытыми глазами откатился к дверям и обмяк возле них, не шевелясь. Перепугавшись, Ши Вэньцзюэ уронил потрёпанные «Беседы и суждения» на пол и принялся обеими руками нажимать акупунктурную точку на груди Ли Ляньхуа.

— Лжец? Лжец?

После пяти-шести нажатий «потерявший сознание» вдруг вздохнул.

— Есть хочу.

Ши Вэньцзюэ так и застыл, не успев убрать руки — осознание пришло не сразу. Ли Ляньхуа открыл глаза и поднялся на ноги.

— Осталась какая-нибудь еда? — смущённо спросил он.

Ши Вэньцзюэ вытаращил глаза и ткнул в него пальцем.

— Ты-ты-ты...

— Я слишком голоден... — ещё сильнее смутился Ли Ляньхуа. 

Ши Вэньцзюэ не знал, смеяться ему или плакать. 

— Проголодался так, что даже ноги не держат, — вздохнул Ли Ляньхуа.

Ши Вэньцзюэ расхохотался.

— У тебя дома нет ни риса, ни печи, а без этого откуда взяться еде? Если помрёшь с голоду, мне же проще, брошу тебя вместе с твоей убогой лачугой на этом кладбище.

Ли Ляньхуа медленно поднялся.

— Вот и заводи друзей... — Затем огляделся. — Странно, что ты притащил мой дом в такое место.

— Я собирался оставить его у ворот экзаменационного двора, чтобы удобнее учиться, да кто ж знал, что эти чёрные коровы вдруг издохнут, когда окажутся на этом месте. Досадно, но пришлось остановиться здесь.

Ли Ляньхуа окинул взглядом стоящие вкривь и вкось надгробия, мемориальные арки и склепы, заросшие сорняками, непогребённые кости и гонимую ветром пыль, и пробормотал:

— Похоже, фэншуй тут и правда нехороший...

После полудня Ши Вэньцзюэ уехал. Три года назад он точно так же «отправлялся в столицу сдавать экзамены», и никто не знает, как он сдал экзамен, только известно, что он устроил скандал из-за девицы из публичного дома по имени «Ду Чуньфэн», и его чуть не арестовали «Неподкупные Бу и Хуа». Станет ли он первым из сильнейших в этом году? 

Всю вторую половину дня Ли Ляньхуа потратил на то, чтобы отмыть и вычистить Благой лотосовый терем, после Ши Вэньцзюэ весь заваленный клочками бумаги, заляпанный пальцами, пыльный, с волосами и рассыпанным чаем на полу — и только к часу Собаки наконец присел отдохнуть.

На западе поднялась луна. Этой ночью звёзд почти не было видно, только ослепительно сиял диск луны. Сидя в одиночестве, Ли Ляньхуа заварил себе чайник зелёного чая — один чайник, одна чашка, всё для одного — и тихонько сидел у окна на втором этаже Благого лотосового терема. Как говорится: «Вздымаю чашу — выпьем же, луна! Нас вместе с тенью будет даже трое»(2) — сегодня ночью под луной один чайник, одна чашка, один человек.

Несколько лет назад он тоже испытывал горечь и одиночество, и иногда даже намеренно избегал вспоминать некоторые дела минувших дней.

Но сегодня — не мог.

В те времена, когда он фехтовал и писал стихи, однажды продекламировал что-то вроде: «Жизнь людская — цветок, что сто лет увядает, стихотворный экспромт на ошибок безбрежное море глаза открывает». Если жизнь человека и правда цветок, то сложно сказать, его цветок уже распустился и завял, или же только распускается — но будет ли сожалеть большинство тех, кто знал Ли Сянъи?

Подул свежий ветерок и унёс давние поэтические порывы, дымок от чая растворился в ночи, и пусть за окном заброшенные могилы да непогребённые кости, зато они были добрыми гостями и не могли осуждать его. Ли Ляньхуа спокойно поднёс к губам чашку и отпил чая, фруктов у него не было, на столе было совершенно пусто, изредка он проводил ногтем по краю и напевал:

— Я «Травник» освоил от корки до корки,

Лекарства, услуги — по сходной цене,

Не смог воскресить бы я мёртвых,

А живых умертвить — так вполне...

Фамилия моя — Лу. Люди считают меня искусным во врачевании, потому зовут «Непревзойдённым лекарем Лу». У Южных ворот уездного города Шаньян я держу аптекарскую лавку...

Через некоторое время продолжил:

— Фамилия ничтожной — Доу, молочное имя — Дуаньюнь, родом я из Чучжоу. Едва мне исполнилось три года, скончалась моя матушка, на седьмом году я рассталась с отцом — он отдал меня в невестки тётушке Цай, и с тех пор зовут меня Доу Э. В семнадцать я вышла замуж за её сына, но к несчастью, муж мой вскорости умер. С тех пор пролетело три года, и теперь мне двадцать. Превосходный лекарь Лу», что держит лавку у Южных ворот, должен моей свекрови денег — с процентами набежало уже двадцать лянов серебра, вот только всё никак не возвращает. Сегодня тётушка Цай сама отправилась к нему за деньгами. Эх, Доу Э, как незавидна твоя судьба!(3)

Это была «Обида Доу Э», ставшая популярной в последнее время — по пути он несколько раз видел эту пьесу, актёры пели замечательно, и сюжет был интересный.

Как раз когда он пил чай под луной и развлекал себя, напевая пьесу, Ли Ляньхуа вдруг почувствовал за спиной дуновение холодного ветра. Он оглянулся, но не успел рассмотреть, закрыта ли дверь, как вдруг из-под земли раздался странный шум, будто рыдания призраков, волчий вой, истошные вопли и горестные рыдания, словно что-то ураганом поднималось из-под Благого лотосового терема по лестнице, проникало за каждую дверь. 

Он уставился на проём — там висел чёрный силуэт... Как он ни напрягал зрение, не мог рассмотреть, что же это такое... Жуткие звуки под домом становились всё более пронзительными, словно стремясь лишить всех уголков, где можно укрыться. 

Он пережил бесчисленные беды, перенёс немыслимые муки, видел самые невообразимые вещи, испытал горечь и ненависть, но редко чего-то боялся... Ни с того ни с сего, на этом заброшенном кладбище под ясной луной его сердце бешено заколотилось, всё тело покрылось холодным потом и мелко задрожало. Он прекрасно понимал, что странные звуки — всего лишь завывания ветра в щелях, но не мог справиться с ужасом. Да ещё чёрный силуэт в дверях — что же это такое?

Он долго рассматривал это неясное пятно, жуткие звуки постепенно затихли, и он вдруг понял, что у этой штуки нет тени... Но что это? Призрак? В мире и правда есть призраки... Наконец Ли Ляньхуа медленно моргнул, и силуэт вдруг исчез, но когда он перевёл взгляд на окно, снова появился — в оконном проёме, совершенно такой же, только всё ещё неразличимый.

Оно парило в воздухе...

Ли Ляньхуа моргнул, ещё раз моргнул, но куда бы он ни смотрел, силуэт был повсюду, странные звуки уже стихли, но чувство сокрушительного ужаса становилось только сильнее. Вокруг было тихо, но сейчас тишина казалась пугающей — здесь же заброшенное кладбище... Разве не смешно?.. Когда его пугали могилы?.. Он видел вещи во сто крат страшнее могил... Но при мысли о заброшенном кладбище тело сковало ещё сильнее и затрясло так, что не получалось ни пошевелить пальцем, ни сбежать.

Что-то не так.

Так быть не должно.

Когда ночной ветер стал пронизывающим до костей, Ли Ляньхуа вдруг осознал — этого чёрного силуэта на самом деле нет, ни в дверях, ни в окне, ни в других местах, он лишь в его глазах — иначе говоря, это галлюцинация.

Спустя большой час ужас понемногу отступил, он растянул губы в улыбке — на самом деле у него душа от страха чуть не отлетела не из-за странных звуков, а из-за... всего лишь из-за того, что его наконец настигли последствия удара Ди Фэйшэна... 

Подняв голову, он отпил остывшего чая. Пережитый страх ещё давал о себе знать, но вдруг взыграла гордость, он хлопнул рукой по столу и, постукивая о столешницу дном чашки, произнёс нараспев:

— Унося славу воинов павших, на восток мчатся воды Великой реки.
Укрепления Чжоу — на запад, здесь гремело сраженье у Красной скалы.
Здесь вздымаются к небу утёсы, бьются волны о них, клочья пены — как снег.
Сколько было великих героев... Как с картины сошла красота этих мест.
Как Гунцзинь, величавый и статный, Сяоцяо прекрасную сделал женой...
Как держа в руках веер, смеялся, когда пеплом развеялся вражеский флот...(4)

Неожиданно замерев, Ли Ляньхуа вздохнул, остановился и пробормотал:

— Охохо... Как... величавый и статный... смеялся... когда пеплом развеялся вражеский флот... ай... — Его лицо стало смущённым, словно он извинялся перед чашкой. — Я тебя разбил, виноват, виноват...

Ночь тянулась и тянулась, луна сияла неестественно ярко, озаряя Благой лотосовый терем со всех сторон, покрывая каждый изгиб резьбы серебристым светом. Над заброшенным кладбищем мерцали блуждающие огоньки, а вдалеке на доме словно распускались цветы лотоса, поднимались предвещающие счастье облака, и в то же время захлёстывало чувство зловещей тревоги. И сложно было различить — это обитель бессмертного или дворец призрака.

---------------------------------------------------------------

(1) Цинмин, что означает «праздник чистого света», — традиционный китайский праздник поминовения усопших, который отмечается на 104-й день после зимнего солнцестояния. В этот день выезжают на природу, чтобы насладиться наступлением весны, и посещают могилы предков.

(2) Ли Бо,«В одиночестве пью под луной».

(2) Цитаты из «Обиды Доу Э».

(3) Фрагмент стихотворения Су Ши «Ностальгия у Красных скал»:

Унося славу воинов павших, на восток мчатся воды Великой реки.
Укрепления Чжоу — на запад, здесь гремело сраженье у Красной скалы.
Здесь вздымаются к небу утёсы, бьются волны о них, клочья пены — как снег.
Сколько было великих героев... Как с картины сошла красота этих мест.

Как Гунцзинь*, величавый и статный, Сяоцяо прекрасную сделал женой...
Как держа в руках веер, смеялся, когда пеплом развеялся вражеский флот...
В древних царствах блуждая, быть может, я смешон, прежде времени сед...
Жизнь — как будто туманная грёза. Эту чашу пролью в жертву вечной луне.

* Гунцзинь - второе имя Чжоу Юя