1. Где музыка правит.
Поздний летний вечер окутал Нокфел мягкой тьмой. Улицы светились фонарями, их оранжевое сияние ложилось на мокрый асфальт, отражаясь в редких лужах. Напротив переливалось всеми цветами неоновых ламп здание клуба — центр притяжения этого вечера.
Перед входом клубился людской поток. Очередь гудела, как улей: девушки в ярких платьях, парни в косухах и рваных джинсах, все — с нетерпением и азартом в глазах. Сегодня здесь собирались выступать сразу две главные рок-группы города, и никто не хотел пропустить это событие.
Немолодой охранник у дверей спокойно и методично проверял билеты, время от времени сверяясь со списком. Но стоило кому-то попытаться пролезть без очереди или спровоцировать драку, как два массивных секьюрити мгновенно вырастали рядом и уводили нарушителя прочь — будто его и не было.
Внутри царил другой мир: бар пестрел бокалами, воздух звенел от смеха и разговоров, в динамиках гремела музыка. Часть публики уже плотной стеной собралась у сцены, в нетерпении всматриваясь в кулисы. Казалось, ещё немного — и свет погаснет, а первые аккорды взорвут этот летний вечер.
Сал стоял в тени кулис, вглядываясь в шумный зал. Люди занимали места, смеялись, переговаривались, и с каждой минутой в воздухе сгущалось ожидание. Он чувствовал, как внутри поднимается привычное волнение: сцена звала его, и вместе с ней — та энергия, ради которой он жил.
Но радость от предстоящего выхода омрачала мысль о другой группе. Эти парни были словно заноза под кожей: каждый совместный концерт оборачивался ссорами, а иногда и драками, из-за которых музыка отходила на второй план. Сал ненавидел это — ненавидел, когда творчество превращалось в поле битвы, но порой это давало сил не останавливаясь идти вперед.
Он сжал кулаки, стараясь удержать равновесие. «Ничего, — сказал он себе, — мы сделаем своё дело. Мы выйдем, зажжём зал, а потом... потом можно будет забыть обо всём и уйти домой с хорошим гонораром».
Мысль о деньгах не грела душу так сильно, как аплодисменты и крики фанатов, но хотя бы помогала проглотить раздражение. А пока — он ждал своего часа, чувствуя, как сердце бьётся в такт музыке, которой ещё только предстояло прозвучать.
Монтаж оборудования, настройка инструментов, проверка света и звука — всё это отняло кучу сил и времени, но результат стоил каждого потраченного мгновения. Концерт получился по-настоящему масштабным, особенно для этого города. Клуб оказался просторным, с высокими потолками и мягким гулким эхом, а руководитель заведения радостно заметил: «Билеты раскупили полностью, и ещё пара десятков мест досталась самым настойчивым фанатам». Совсем скоро сцена вспыхнет ярким светом, звук ударит в грудь мощным потоком, и зал оживет.
Теплый свет клубных ламп заливал пространство мягким сиянием, придавая вечеру особое настроение. С каждой минутой зал наполнялся всё больше людьми: юные девочки-подростки, пришедшие полюбоваться на голый торс Нила, и взрослые поклонники, ценившие песни Сала за их глубокий, личный смысл. Разделение фанатов казалось странным — ведь музыка обеих групп была схожа, но Сал был уверен: причина в слишком вызывающем поведении «вражеской» группы.
«В их песнях нет души», — думал Фишер, наблюдая за толпой, где каждый дышал в унисон с музыкой.
Сал ходил по закулисью, словно на иголках. Паника перед концертом стала почти привычной, но сегодня давление было особенно велико: на сцене его ждала огромная аудитория, а соперничество с другой группой разжигало огонь амбиций сильнее, чем когда-либо.
Световые лучи прорывались сквозь дым, освещая клубные столы и лица поклонников, а музыка начинала тихо пульсировать по стенам. Каждый звук, каждый аккорд создавал волну, которая накрывала зал целиком. Сал ощущал это всем телом — дрожь от ожидания, прилив адреналина, предвкушение аплодисментов и восторга. Этот вечер обещал стать настоящим испытанием, где нужно было показать всю мощь и талант, оставить соперников позади и зажечь сердца фанатов.
— Надо ещё раз проверить оборудование, настроить инструменты и... думаю, мне нужно ещё раз распеться, — пробормотал Сал, нервно потирая руки. Его взгляд метался из стороны в сторону, плечи подрагивали от напряжения, и каждый вздох выдавал, как сильно он волнуется.
Трэвис поднял бровь, глядя на друга с лёгким удивлением.
— Мы уже всё проверили, и не один раз. Ты распевался раз пять, и это только при мне, — сказал он спокойно, но с заметной обеспокоенностью. — Я понимаю, ты хочешь рвать сцену, показать, что мы лучшие, но, пожалуйста, держи себя в руках. Нервы — штука серьезная, а ты уже весь дрожишь.
Сал глубоко вздохнул. Он понимал, что это уже перебор, но ему нужно было быть уверенным во всём: каждый звук, каждая нота — всё должно быть идеально. Джонсон и его группа забрали часть аудитории у Сала, и он был полон решимости вернуть всё сегодня вечером.
— Ну что, проверим всё ещё раз? — неуверенно спросил Фишер, стараясь обуздать дрожь в голосе.
— Конечно, проверим, — ответил Фелпс, кивая, и направился звать остальных участников группы.
В закулисье повисло напряжение: тихие шаги по сцене, глухие удары каблуков о пол, звуки перебора струн и щелчки регуляторов на усилителях. Каждый звук, каждый шорох прибавлял волнения, а Сал ощущал, как сердце бьётся всё быстрее. Всё готово к тому, чтобы сцена взорвалась музыкой, а публика ощутила каждую ноту, каждую эмоцию, которую они вкладывали в свой концерт.
В гримерке Ларри царило удивительное спокойствие. Он уверенно развалился в кресле, потягивая виски, зная на сто процентов: сегодня публика будет подпевать только ему. Мысли о технике, готовности инструментов или организации выхода на сцену его совершенно не волновали — его дело было одно: петь. Всё остальное казалось посторонним шумом. Эгоистично? Возможно. Но Ларри просто не мог иначе.
В группе было достаточно людей, чтобы следить за инструментами и настройкой оборудования, но чаще всего этим занимался Роберт. С самого основания группы он отдавал себя полностью её делам, хотя главным официально оставался Джонсон. Роберт давно привык не обращать внимания на амбиции патлатого лидера — это была для него пустяковая проблема. Тем более Роб был единственным, кто реально брал на себя ответственность в этой разнузданной компании, и именно ему приходилось держать всё под контролем.
Тусклый свет лампы слегка мерцал, отражаясь в стеклянных бутылках виски. Легкий аромат алкоголя смешивался с запахом кожи, лака для инструментов и металлических деталей барабанов, создавая атмосферу спокойной подготовки перед бурей сцены. Роберт методично проверял гитары и усилители, Нил настраивал клавиши, Сиджей перебирал струны, а Бен отрабатывал ритмы, и Ларри наблюдал за этим с лёгкой улыбкой, ощущая, как напряжение предстоящего концерта еще не успело коснуться его. В воздухе витало предвкушение, и каждый звук — лёгкий гул колонок, мягкий перебор клавиш — напоминал, что вот-вот всё начнётся.
Джонсону строго сказали, что в помещении курить нельзя, но это его совершенно не останавливало. Он взял сигарету, прикурил и медленно выдохнул дым, который клубился в воздухе, создавая легкую дымку вокруг.
— Как всегда, Джонсон... Ну написано же «не курить», — Роберт указал на табличку. Но увидев, как друг отворачивается и недовольно цокает, он понял: говорить бесполезно.
— Хочу — и курю, — спокойно, но с явной уверенностью ответил Джонсон.
Роберт вздохнул, махнул рукой и позволил ситуации быть такой, какая она есть.
— Нам выходить сразу после «Burned», нужно быть готовыми, — говорил он, хрустя своими длинными пальцами от волнения.
Роберт всегда испытывал легкую радость перед концертом, предвкушая атмосферу сцены. Ларри же оставался каменным: на его лице не отражалась ни радость, ни грусть, ни волнение. Эти двое были полной противоположностью друг другу.
— Как эта кучка педиков разойдется по своим гримеркам, тогда я и выйду на сцену, — Джонсон говорил абсолютно серьезно, с ноткой властности в голосе.
Роберт только закатил глаза и покачал головой, принимая неизбежное. Дым сигареты постепенно заполонил всю комнату, Нил недовольно цокнув вышел из гримерной, выпуская часть дыма за собой в коридор. Никто его не стал останавливать ведь времени было еще много, впереди целый концерт вражеской группы.
Наконец, в динамиках на полной громкости раздался голос организатора, громко и чётко озвучивший выход группы «Burned». Сал напрягся, но он был готов рвать сцену, отдаваясь музыке полностью, чего бы это ни стоило.
Как только ребята вышли на сцену, зал взорвался криками и восторженным шумом. Толпа подпрыгивала, подпевала, хлопала в такт, а свет мерцающих прожекторов разрезал тьму, превращая помещение в пульсирующую арену. Сцена словно загорелась изнутри, от энергии музыкантов, которые шаг за шагом захватывали внимание каждой души в зале.
Дым машин медленно струился над сценой, слегка затуманивая свет, а вибрации колонок чувствовались в груди, заставляя кровь быстрее бежать по венам.
Сал рвал голос и отбивал все аккорды на своей красной электрогитаре, отдаваясь музыке полностью. Сегодня он хотел прожить каждую ноту, каждый риф, впитать энергию сцены и отдать её обратно публике. Его вьющиеся голубые волосы были полностью растрёпаны от беспрерывного мотания головой, а капли пота блестели на лице под ярким светом прожекторов, словно отражая каждый миг напряжения.
Временами он обрызгивал себя водой, пытаясь смягчить удушающую жару зала, но даже влажная прохлада не могла полностью унять бурю, разыгравшуюся внутри него. Струны гитары вибрировали под пальцами, отдаваясь резким, электризующим звуком, который смешивался с гулом толпы и грохотом колонок. Сегодня он жил только этим моментом.
Трэвис отдавался музыке без остатка, перебирая тугие струны бас-гитары. Пальцы до жути болели, но это была приятная боль — не страшно стереть кожу ради того, что по-настоящему любишь. Он быстро перебирал массивные басовые струны, при этом одной ногой топал в такт барабанам, ощущая удары в груди.Он полностью растворился в музыке, забыв обо всём и обо всех вокруг. Игра в группе дарила ему ощущение свободы и независимости.
Эшли отбивала все клавиши на своём синтезаторе с полной отдачей, погружаясь в музыку, словно каждое движение было частью её самой. Её откровенный наряд, больше похожий на нижнее бельё, притягивал взгляды множества парней в зале, свет прожекторов играл на её коже, отражаясь в блестящих деталях синтезатора.
Но она оставалась в здравом уме: не позволяла себе потакать каждому взгляду, выбирая моменты, когда можно добавить лёгкую игру. Иногда она подмигивала какому-то незнакомцу из толпы, и это мгновение превращалось в маленькую интригу, искру, которая смешивалась с общим вихрем энергии на сцене. Руки скользили по клавишам, создавая звуки, которые заполняли зал. Музыка, свет и её движения сливались в единое целое, превращая сцену в пространство, где правила и границы переставали существовать.
Чак отдавал все свои силы барабанным палочкам, двигая ими так быстро, что за его руками было невозможно уследить. Каждый удар пробивал воздух, заставляя вибрировать стены клуба и биться в такт сердца зрителей. Игра на барабанах была по-настоящему впечатляющей — мощная, точная и невероятно энергичная.
Неестественный зелёный цвет волос Чака, яркий и огненный, выделялся в дальнем углу сцены, где стояла его барабанная установка. Свет прожекторов прыгал по металлическим тарелкам, создавая вспышки и отблески, которые подчёркивали каждый удар палочек. Вибрация бас-барабана ощущалась под ногами, а звук, ритм будто распространялся по всему залу, заставляя толпу подпевать и подпрыгивать.
На последней песне фанаты кричали громче всего, подпрыгивая и подпевая каждой ноте, умоляя группу остаться и сыграть ещё как можно больше песен. В воздухе витала энергия, смешанная с запахом пота и адреналина, а свет прожекторов рассеивал тьму зала.
Кто-то из слегка нетрезвых попытался забраться на сцену, но его мгновенно оттянули подальше от музыкантов, оставив его в толпе, где крики и аплодисменты не стихали.
Несмотря на желание продолжать, музыканты понимали: их время на сцене подошло к концу. Теперь придётся уступить сцену их злейшим врагам. Эта мысль висела в воздухе, добавляя напряжения после бурного выступления, а усталость, пот и оставшаяся энергия создавали ощущение, что только что пережита настоящая музыкальная буря.
Как и сказал Ларри, пока вражеская группа не уйдёт из его поля зрения, он даже не думал выходить на сцену. Он сидел в своей мрачной гримёрке, медленно потягивая виски до последнего глотка, погружённый в мысли и предвкушение.
Наконец, дождавшись, пока соперники разойдутся, они собрались выходить. В зале после короткого перерыва погас свет, и два ярких прожектора разрезали темноту, освещая сцену и создавая ощущение начала чего-то грандиозного.
Из-за кулис шагнул солист, и зал взорвался восторженными криками, встречая его как настоящего героя. За Джонсоном один за другим стали появляться остальные участники группы, поглощённые собственным волнением. Тусклый дым, мерцающий свет и гул колонок создавали плотную атмосферу.
Начал играть проигрыш самой популярной песни группы, и зал мгновенно ожил. Толпа становилась всё более одержимой ритмом, а воздух наполнялся гулом восторга. Весь народ постепенно собрался у края сцены, словно пытаясь стать частью музыки.
Даже вымотанные после предыдущего концерта ребята собирали последние силы, чтобы поддержать вторую группу. Звуки барабанов и переборы струн разносились по залу, а свет прожекторов создавал мерцающие блики на лицах и инструментах. Атмосфера была накалённой: музыка, толпа и сами музыканты сливались в единую мощную волну, которая, казалось, могла разорвать всё вокруг.
Роберт зажигал на своей бас-гитаре, полностью отдаваясь музыке. В такт песни он мотал головой, и его ярко-красный ирокез развевался с каждой энергичной движением, отражая всю бурю, которая исходила от него. Казалось, что сама красная гитара Роберта загоралась от игры на ней, становясь ещё ярче и живее.
Майка тёмного цвета, почти сливающаяся с кожей, была насквозь мокрая и прилипала к рельефу его подтянутого тела, подчёркивая каждое движение и напряжение мышц. Свет играл на мокрой ткани и волосах, создавая мерцающие блики.
Сиджей, сидя с правого края сцены, спокойно перебирал струны гитары, излучая мягкую харизму, которая притягивала взгляд сильнее любой яркой игры. Его спокойствие и уравновешенность создавали контраст на фоне бурной, сумасшедшей энергии группы, словно маленький остров тишины в океане хаоса.
Даже в грубой, полностью чёрной одежде он выглядел невероятно мило. Розовый румянец на щеках смягчал строгие линии лица, сметая всю брутальность, и делал его образ одновременно нежным и притягательным. Мягкие покачивания головы подчёркивали его уверенность и гармонию с музыкой.
После одной из песен Нил снял белую футболку и остался только в чёрных штанах, мгновенно притянув взгляды девушек в зале. Его голый торс стал привычным, но не менее эффектным элементом каждого выступления, добавляя сцене огня.
Пальцы Нила мелькали по клавишам клавитары с невероятной скоростью, создавая точные, насыщенные звуки, которые заполняли весь зал.Игра была виртуозной: каждый аккорд, каждый риф сливался с музыкой группы, придавая всему выступлению динамику и мощь.
Джони, как всегда, сидел за барабанами в чёрной маске, окутывая себя аурой загадочности. Никто, кроме самой группы, не видел его лица, но это не мешало поклонникам — их становилось только больше, и каждый хотел разгадать тайну, скрытую за чёрной маской.
Толпа с нетерпением пыталась разглядеть хоть что-то. Ритм был точным, мощным и завораживающим, а загадочная аура барабанщика превращала сцену в притягательный центр.
На солиста на протяжении всего выступления сыпалось нижнее бельё — это уже стало привычным делом, добавляющим зрелищу свою сумасшедшую нотку. Под конец концерта и группа, и фанаты были измотаны, но, несмотря на усталость, музыканты продолжали выкладываться на полную, доводя шоу до самого финала.
Отыграв все песни, уставшая, но наполненная адреналином группа направилась к гримёркам. Ларри помнил, что после концерта они собирались остаться на вечеринке. Он не возражал против халявной выпивки, но один нюанс портил настроение: группа «Burned» тоже планировала там появиться.
«Главное, чтобы эти придурки не попались мне на глаза», — подумал Джонсон, направляясь передохнуть на пару минут.
Внутри всё ещё бурлила энергия концерта: гул толпы, мерцание света сцены и остатки адреналина переплетались, будто обещая, что ночь только начинается, и предстоящая вечеринка будет такой же непредсказуемой, как и само выступление.
На вечеринке собрались не только две группы, но и множество фанатов, которые заплатили большие деньги, чтобы провести вечер с кумирами. Музыка звучала из каждого угла, а танцпол кипел от энергичных движений людей, уже достаточно подогретых алкоголем и весельем.
Сал решил отметить своё удачное выступление чем-нибудь крепким и направился к напиткам, но его задержали чьи-то объятия. Со спины к нему подошла девушка с кудрявыми фиолетовыми волосами. По тому, как она повисла всем телом на нём, было ясно, что она достаточно пьяна.
— Мне не верится, что я сейчас тут... Я очень люблю тебя и твою группу, мне безумно нравится ваше творчество. Я даже скажу, что вы намного лучше «Sexual Depression». Вы самые лучшие! — её слова прозвучали искренне, а затем она растворилась в толпе, оставив Сала слегка ошарашенным, но с улыбкой на лице.
Сал слышал комплименты от поклонников, и это заметно поднимало настроение, но внимание к нему не могло отвлечь от того, что происходило вокруг. Подойдя к бару за напитком, он заметил Джонсона. Фишер пытался не поднимать на него взгляд, но краем глаза увидел ту же девушку с кудрявыми фиолетовыми волосами, что пару минут назад подошла к нему, теперь рядом с Ларри.
Прислушиваясь к разговору, Сал понял: она повторяет Джонсону те же слова, что только что сказала ему. Этот маленький «цирк» вызывал у него лишь отвращение.
«Да, мрази встречаются в наших жизнях», — подумал он, и настроение моментально ухудшилось.
Наконец взяв напиток, он сделал всего один глоток, когда его телефон завибрировал с сообщением от Эшли:
"Мне плохо, можешь прийти ко мне в гримёрку?"
— Конечно! — мгновенно ответил Сал и, протискиваясь сквозь толпу, направился к подруге.
«Когда она успела?» — с улыбкой пробежал мыслью Фишер.
Эшли никогда не знала меры, часто напивалась до того состояния, когда помощь друзей становилась необходимой. Но ребята привыкли. Летом она позволяла себе гулять и веселиться, пока родители оставляли её в покое. Атмосфера вечеринки гудела вокруг: громкая музыка, танцпол кипел энергией, свет прожекторов мерцал на лицах людей, а толпа двигалась в ритме баса. Сал ощущал всё это, но теперь его мысли были только о подруге, и он стремился оказаться рядом с ней, чтобы помочь.
Джонсон уже выпил достаточно и понял, что пора уезжать домой — чтобы не свалиться посреди клуба, полного его фанатов. Опыт подобных ситуаций у него уже был, и повторять его совсем не хотелось. Денег с собой не было, а на одних ногах дойти было нереально. Обычно Роберт отвозил его на своей машине, но иногда Робу тоже хотелось расслабиться и не брать автомобиль, чтобы спокойно выпить вместе с друзьями.
Все, что оставалось Ларри, — это попросить Мейпл забрать его. Он достал сотовый из кармана джинс, промахиваясь по кнопкам, и наконец набрал её номер.
— Привет... я тут кое-где застрял, — сказал он, словно не замечая, что за окнами глубокая ночь. — Нуу, ты спишь? — вопрос прозвучал глупо даже для него самого.
— Что произошло, ты где? — сонным голосом спросила Мейпл.
— Ты можешь забрать меня из клуба? — попытался произнести более разборчиво Джонсон, чувствуя, как ноги дрожат от выпивки и усталости.
— Да ладно, пришлёшь адрес, — коротко ответила она и сбросила вызов. Ларри понял, что Мейпл явно не в восторге от этого, но, как всегда, не смогла отказать. Этим он частенько пользовался.
Вокруг шумного клуба музыка гудела, толпа медленно рассасывалась, а ночной воздух слегка холодил кожу Джонсона. Он сжал телефон в руке, ожидая, когда придёт помощь, и ощущал, как усталость и остатки адреналина перемешиваются с лёгкой тревогой ночи.
Машина остановилась почти у самого входа, резко тормозя и скрипя шинами по асфальту. В окно высунулась недовольная девушка.
— Ну, может, ты мне объяснишь, в чём дело? — спросила она, одновременно злая и взволнованная, глаза её горели смесью тревоги и раздражения.
— Обязательно расскажу, но не сегодня, — устало ответил Джонсон, садясь на переднее сиденье машины и облокачиваясь головой на стекло. — Поехали домой уже.
Ларри чувствовал себя странно: одновременно хорошо и плохо. Он не мог понять, откуда берётся это странное состояние, когда мысли и эмоции словно смешиваются в один клубок. Каждый раз во время творческих порывов это чувство возвращалось — смесь восторга, усталости и лёгкой пустоты, словно музыка внутри него ещё звучала, даже когда она уже замолкла.
Машина медленно скользила по ночной улице, фары отражались в мокром асфальте, тени деревьев мелькали за окном. Звуки города — редкие шаги прохожих, приглушённый гул машин — казались далекими и нереальными. Джонсон ощущал, как свет фар перебегает по его лицу, смешиваясь с внутренними вибрациями эмоций, и это странное чувство одновременно расслабляло и тревожило его, делая ночь особенной.
— Я хочу завтра пойти за красками, — сказал Джонсон, не отрывая глаз от пейзажа, который мелькал за окном машины.
— Удивительно... Что произошло, что ты вдруг снова решил заняться рисованием? — спросила Мейпл.
Девушка действительно недоумевала: в последнее время Ларри только пил и играл с группой, а раньше часы проводил за мольбертом. Он долго думал, что ответить, но особой причины не было — просто пришло вдохновение. Он промолчал, позволяя шуму машины и свету фар растворить слова в воздухе.
Всю дорогу Джонсон смотрел в окно, погружённый в свои мысли. Его стеклянные, слегка мутные от алкоголя глаза следили за быстрым потоком ночного пейзажа, а отражения света в стекле играли на его лице, подчеркивая задумчивость.
Когда они подъехали к небольшим апартаментам, машина остановилась у входа.
— Хочешь завтра вместе сходим за красками? — спросила Мейпл.
— Ага, — коротко ответил Ларри, и они попрощались.
Поднявшись на пятый этаж, Джонсон вошёл в тёмную квартиру. Не снимая кожаную куртку, он лёг на кровать, ощущая прохладу ткани на теле. Мысли кружились, охватывая всё, что только можно было, но никак не сегодняшний вечер — казалось, его и не было. Всё растворилось, как и многие вечера с алкоголем, оставив лишь лёгкую пустоту.
Комната выглядела неуютно для любого, кроме Ларри: тусклое освещение, слегка потрёпанный ремонт, ощущение одиночества, которое казалось почти осязаемым. Но ему было хорошо. Совсем одному и без лишнего — возможно, он хотел верить, что здесь ему действительно спокойно, что этот тихий уголок — единственное место, где можно быть самим собой.
Ларри был изнурён до предела, а остатки алкоголя ещё медленно тянулись по венам, словно замедляя каждое движение. Не долго думая, он снял с себя всё лишнее и укрылся прохладным одеялом, ощущая лёгкий холод ткани на коже, который каким-то образом бодрил и одновременно расслаблял.
Мысли исчезли — или, скорее, не осталось сил их удерживать. Всё, что происходило сегодня, растворилось в усталости и гулком эхо ночи за окном. Он закрыл глаза, и тело полностью отдалось отдыху. Каждое дыхание стало глубже, медленнее, погружая Ларри в мягкий, непрерывный сон, где шум мира больше не имел значения, и единственным существующим пространством стала тихая, тёмная комната вокруг него.