Валентин Пикуль. Барбаросса

В скверах города гуляли козы и коровы, по бульварам и дворам носились отощавшие бесхозные свиньи с поросятами. Еременко вскоре же познакомился с Чуяновым. – Живете, – сказал недовольно, – словно дикари какие, даже моста через Волгу не перекинули. А потом, – спросил, – что я вижу? Сталинград – город, носящий имя великого вождя, а здесь коровы бродят по газонам и ко всем бабам пристают, чтобы их подоили. Едешь по городу, а свиньи визжат, коровы мычат, собаки лают... Хорошо ли это? Алексей Семенович не спорил; но откуда свиньи взялись – и сам не знал, признав за истину, что хозяина их не отыскать, обещал направить комсомольцев на отлов свиней, чтобы всех – на мясокомбинат, а комсомолок – чтобы коров доили. – Конечно, тут не Москва, где мильтон свистнет, так сразу все разбегаются. Мы – провинция. Это в столице скажут: глядеть всем наверх – и все смотрят; а у нас прежде спрашивают: «Зачем наверх глядеть? Чего мы там не видали?..» Андрей Иванович схватил костыли, по комнате – скок-скок в один конец, повернул обратно, снова за стол уселся (раны еще болели, и Еременко превозмогал себя). – Слушай, ты сам-то с какого года? – Урожден в год революции – в пятом. – А я еще в прошлом веке родился, старше тебя, – сказал Еременко, – так чего ты тут дурака валяешь? Я ведь дело говорю. В конце-то концов, плевать мне на свиней да коров недоеных... Сейчас во как, позарез, мост нужен! Чуянов ответил: уж сколько бумаг им было написано, каждый год отвечали – то в планы пятилетки мост не влезет, то средств не сыскать, а сейчас, когда немцы с двух сторон жмут, какой же тут мост построишь? Только на горе себе: – Сегодня построим, а завтра от него немцы одни сваи оставят. Меня же и турнут за милую душу, как... Дон Кихота! Еременко сказал, что мост берет на себя: – У меня же саперы. А мост наплавной сделаем. Коли разбомбят, восстановим быстро – и снова поехали... Нельзя же воевать, если армия на одном берегу, считай, в городе, а тылы ее на другом, в Заволжье, где одна тоска зеленая. Разговор происходил на командном пункте двух фронтов (в штольнях), в соседней комнате тихо попискивала морзянка, в проходе были кучей свалены аккумуляторные батареи, а стены в кабинете Еременко были сплошь обтянуты тонкой фанерой, и оба они, не раз бывавшие на приемах в Кремле, понимали, что это личный вкус товарища Сталина, обожавшего именно такую обивку на стенах. – Хозяин распорядился, – намекнул Чуянов. – Верно! – огляделся Еременко. – А я-то сижу и думаю: отчего в подвале все такое знакомое, будто в кабинете вождя нахожусь? Вот она, наглядная забота о нас партии и правительства... (Подобные словесные эскапады были в духе речей того времени; даже в мемуарах Еременко писал, что в кабинете Сталина ему казалось, будто Ильич с портрета улыбался ему, словно одобряя на подвиг.) А дома Чуянова поджидала жена. – Алеша, – завела она прежний разговор. – Или глаз у тебя не стало? Разве не видишь, что творится в городе? Твои партийные работники из обкома и даже из райкомов уже давно семьи из города тишком повывозили. Теперь живут в безопасности в заволжских кумысолечебницах, беды не знают на обкомовских дачах в «Горной Поляне». Один ты у меня... – Ша! – сказал Чуянов. – Не скули. Я тебе уже говорил, что моя семья останется в Сталинграде, и больше с такими вопросами ко мне не приставай. Дедушка Ефим Иванович поддержал Чуянова: – Алексей-то правду сказывает. На него же люди смотрят: сбежал аль сидит? Вот и крепись, а не хнычь... Сама знала, за кого замуж выходила. У них, партейных, своего винта нет – оне сверху крутятся, как окаянные... Если выдавались спокойные ночи, сталинградцы из окон своих квартир видели далекое зарево – это полыхала степь, в огне сражений сгорали на корню массивы переспелой ржи и пшеницы. Надрывно, почти истошно перекликались меж собой маневровые «кукушки» на станциях Качалино, Паншино, Котлубань – сталинградский узел уже задыхался в страшном и тесном тупике, из которого, казалось, не выдернуть ни одного вагона и не найти места для вагона прибывшего. А вокруг города, ограждая его от наседающих армий Гота и Паулюса, протянулась на 800 километров извилистая и постоянно колеблющаяся линия фронта – в разрывах и проломах, уже рваная... В эти дни Еременко вызвал к себе саперов, их в Сталинграде возглавлял инженер-генерал В. Ф. Шестаков. – Без моста задохнемся... Вспомните, как наш замечательный советский классик Алексей Толстой в своем гениальном романе «Хлеб» описал скорое строительство моста через Дон нашим легендарным маршалом Ворошиловым. – Так это в романах, – отвечали саперы, – легко было писать Толстому, а ты попробуй-ка сделай... У нас тут не Дон, а Волга-матушка, и мы тоже не товарищи Ворошиловы. Строить наплавной мост решили возле Тракторного завода (СТЗ), и Шестаков сказал, что будут поторапливаться, ибо железная дорога от узловой станции Поворино уже доживает последние дни: не сегодня, так завтра немцы могут ее перерезать. – Будем спешить, – скромно обещал генерал Шестаков... Наводить мост решили от набережной, чтобы через острова Зайцевский и Спорный он вывел к Ахтубе, где густо дозревали вишневые сады. А дальше уже тянулись нелюдимые степи Заволжья, в пустынное небытие шагали ряды телеграфных столбов, звенящих струнами проводов, и на каждом столбе сидели хищные коршуны, зорко высматривая добычу. ...........................................................................→ ........................ Примерно за день до назначения А. И. Еременко в Сталинграде случилось нечто из области не научной, но административной фантастики, явление до сих пор необъяснимое. В тупике железнодорожных путей, где скопились вагоны с различным сырьем для металлобазы Вторчермета, грузчики наткнулись на запломбированный вагон, который охранял солдат с винтовкой. Естественно, работяги удивились: – Чего у тебя там в вагоне? Медь, чугун? – Железяки всякие. – Так чего хлам охранять-то? – Так велено. – Ну, валяй отсель, – сказали грузчики. – Да проспись. На тебе лица нет. А мы твой вагон под разгрузку ставим. – Хрена с два, – отвечал стойкий часовой. – Мне приказано никого не подпущать, а ежели кто полезет – стрелять. – Не дури! Вот и квитанция у нас на разгрузку. – Отойди по-хорошему, – кричал солдат, щелкая затвором винтовки. – Иначе, ей-ей, пальну – не возрадуетесь. – Псих ты, что ли? Совсем очумел? – Говорю – отойди. Иначе всех перестреляю... С базы Вторчермета звонили в обком, просили вмешаться, а Чуянов поднял на ноги НКВД, наказав Воронину разобраться с этим вагоном. Воронин, ныряя под составами, забившими станционные пути, долго ползал в неразберихе путей, наконец вышел на грузчиков, которые в сторонке покуривали. – Эвон, – показали они ему, – вагон под пломбами. На базе ждут, чтобы пустить металлолом в переплавку, а энтот молокосос обрадовался, что «винтарь» доверили, – не подпущает.

Воронин сунулся было на площадку вагона, чтобы одним махом обезоружить солдата, но тут же кувырком полетел под насыпь от удара прикладом и окрика: «Стой! Стрелять буду!..» Отошел подальше, отряхнул галифе, матюгнулся и стал думу думать – как бы ему разоружить бойца, чересчур усердного, чтобы он с винтовкой расстался. Как представитель могучей организации НКВД, Воронин, конечно, начал с лирики: – Эй, товарищ боец, благодарю за верную службу! – Служу Советскому Союзу, – последовал четкий ответ. – А какой день ты не жрамши? – ласково спросил Воронин. – Кажись, пятый. Забыл, когда ел. – Небось и пос... хочешь? – ласково спросил Воронин. – Прижимает. Да боевой пост не оставишь. Воронин продумал свое поведение, издали спрашивая: – Эй, хочешь, я тебя арестую? – Зачем? – удивился часовой. – А... просто так. Больно уж ты мне понравился. Я ведь тебе не хрен собачий, а НКВД... что хочу, то и делаю. Могу хоть здесь ордер на арест выписать и припаяю «врага народа». – За што? – еще больше удивился боец. – У нас не спрашивают – за что? Значит, так надо. Лучше бросай винтовку да пойдем со мною. Хватит трепаться. Я тебя в нужник сведу и даже кормить стану... Идет? Все-таки уговорил. Боец сдал винтовку, свой пост, Воронин отправил его с запиской в комендатуру города, куда и сам позвонил, чтобы там его накормили и дали парню выспаться. Потом свистнул, подзывая бригаду грузчиков: – Эй, ребята! Срывай пломбы... Сорвали. Дверь теплушки с грохотом откатилась в сторону, Воронин глянул внутрь вагона и... обомлел. – Никому ни слова, – предупредил грузчиков. Сразу пришел в диспетчерскую, всех из комнаты выгнал, чтобы не подслушали, позвонил Чуянову:

– Держись крепче на чем сидишь, – сказал он. – Вагон взяли с утильсырьем? – Взяли и открыли. – А что в нем? – спросил Чуянов. – Золото. – В уме ли ты? Может, бронзу с золотом перепутал?.. – Нет. Полный вагон золота... в слитках. – Так откуда он взялся, этот вагон? – Теперь не узнаешь. Никаких документов. Кажется, едет вагон давно, а откуда – неизвестно. Скорее всего его для маскировки запихнули в эшелон с металлоломом... Как быть? Еще бы немного – и поставили под разгрузку. Уж, наверное, каждый грузчик по слитку бы в зубах домой унес... Как быть? Чуянов позвонил в Москву, в Госбанк СССР. – Скажите, пожалуйста, – нарочито умильно начал он, – у вас, случайно, никогда не пропадал вагон с золотом? – Как вы могли подумать! – отвечали из Москвы. – Мы здесь каждую народную копейку бережем, а вы... вагон с золотом? – А все-таки, – продолжал Чуянов, – как вы отнесетесь к тому, что я подарю вашему банку вагон с золотом? – Перестаньте хулиганить! – отвечали ему... Вечером позвонил из Госбанка какой-то товарищ, судя по апломбу голоса, ответственный и авторитетный: – Это у вас нашли наш вагон с золотом? Чуянов не отказал себе в удовольствии поиздеваться: – Пока что вагон не ваш, а, простите, м о й. – А что вы с ним сделали? – Пропиваем. Всем городом. – Не до шуток! Как этот вагон к вам попал? – Вот об этом, – обозлился Чуянов, – надо бы не меня, а вас спрашивать: почему вы этот вагон с золотишком чуть было на переплавку вместе с утильсырьем не пустили. – Поставьте к вагону усиленную вооруженную охрану. – Сейчас! Вот только берданку заряжу и побегу охранять... Дальше этим вагоном занимался Воронин, ставил усиленную охрану, выдергивал вагон из немыслимого хаоса составов, а сам Чуянов еще долго не мог успокоиться. – Лопухи! – возмущался. – Финансисты дырявые. Зато и везет же нашему Сталинграду: в прошлом году нашли на путях целый эшелон с пушками, а в этом – вагон с золотишком... во где бардак! Душно было, жарко. Во дворе обкома стояла зенитка, и через открытое окно Чуянов слышал, как политрук части, собрав бойцов, проводил очередные политзанятия. Он начал так: – Товарищи бойцы, сегодня у нас самая почетная программа занятий. Кто из вас берется перечислить все те должности, которые занимает наш великий вождь и учитель товарищ Сталин?.. Ну? Неужто никто не знает? Смелее, товарищи. Нельзя побеждать коварного врага, не зная наизусть все посты, занимаемые великим полководцем и вождем всех народов... Алексей Семенович высунулся в окно, крикнул: – Эй, кончай! Разворачивай свою пушку... летят! С женою он договорился так, что – еще до объявления воздушной тревоги, о которой узнавал раньше всех, – Чуянов звонил на Краснопитерскую и говорил два слова: «Катюша едет», что означало: пора его семье спускаться в подвал. Все реже он бывал дома, в своем же кабинете и спал на диване, чтобы в любой момент взять трубку правительственного или городского телефона. Средь ночи на диван к нему запрыгивала приблудная овчарка Астра и благодарно лизала хозяина в нос. – Да иди ты! – отмахивался Чуянов. – Нашла время для нежностей... не мешай выдрыхнуться. Иногда гремели отдаленные взрывы, но Чуянов уже привык и спал как убитый – до звонка! Спал и даже не слышал, как в городском зоопарке всю ночь жалобно трубила, словно предвещая беду, некормленая слониха Нелли. ...........................................................................→ ........................
Верно говорили немецкие генералы, начиная войну: всегда известно, как в Россию забраться, но никогда не будешь знать, как из нее выбраться. Чем дальше войска вермахта погружались в наши великие пространства, тем обширнее становился фронт, растягиваясь, словно резина, а от центральных направлений то и дело ответвлялись пучки других направлений, и каждое требовало новых усилий, новой техники, все больших запасов горючего. Вот краткий пример: казалось бы, Гот, начав прорыв к Сталинграду от станицы Цимлянской, имел лишь одно генеральное направление – на Сталинград, но сразу возникло опасение, что русские нанесут его армии удар с тыла – через калмыцкие степи, со стороны Астрахани, и Готу, чтобы обезопасить себя, пришлось часть своих сил бросить на захват Элисты, столицы Калмыкии, – так возникло еще одно направление, а Паулюс, когда он сидел в Цоссене над планом «Барбаросса», конечно же, не мог предвидеть, что мощь вермахта будет раздергана на множество мелких задач, и, взяв Элисту, немцы потом не будут знать, как из этой Элисты унести ноги... Известно, что после войны гитлеровские генералы, эту войну проигравшие, все свои беды свалили на своего несчастного «ефрейтора», который забрался в область большой стратегии, словно свинья в парфюмерную лавку. Писали они, мол, Гитлеру бы лучше заниматься своей партией, а не лезть в их дела, а вот они, дай им волю, разделались бы с Россией еще летом сорок первого года... Немецким генералам от наших историков за это попало! Мол, сами воевать не умели, а теперь валят с больной головы на здоровую (этим самым невольно признавая стратегические таланты фюрера). Но, касаясь операций лета сорок второго года, я – автор – все-таки склонен думать, что немецкие генералы были правы, а Гитлер попросту зарвался, когда на юге страны раздвоил свой вермахт, подобно растопыренной раковой клешне, силясь одним ударом достичь сразу двух стратегических целей – выхода к нефтепромыслам на Кавказе и занятия Сталинграда на Волге. По-моему, прав и Курт Типпельскирх, писавший: «Не вызывает почти никакого сомнения, что Сталинград в начале августа можно было взять внезапным ударом с юга». Возможно, что и так... Возможно, говорю я! Но Гитлер бросил армию Листа на Кавказ, потом от этой армии оторвал армию Гота, а сам Гот ослабил себя, откатив часть своих роликов в направлении Элисты, чему, как вы догадываетесь, немало подивились наши калмыки, жившие в своем захолустье как у Христа за пазухой. «Таким образом, – завершает свой вывод Типпельскирх, – 6-я армия (Паулюса) и ослабленная 4-я танковая армия (Гота) должны были вести фронтальное наступление против непрерывно усиливавшейся обороны противника...» «Эти собаки...» – говорили на допросах пленные румыны и итальянцы, хорваты и венгры; и наши особисты не могли взять в толк, о каких «собаках» идет речь. (Союзники Германии именно так отзывались о немцах.) Вот признание одного пленного: – Эти собаки катили в грузовиках и бронетранспортерах, словно по трамвайному билету, а я протопал семьсот миль пешком. Хотите, разуюсь и покажу вам свои ноги... от перепрелости они все в волдырях, из которых течет гной с сукровицей. Бог спас меня, и завтра не надо маршировать под солнцем, думая, где бы нахлебаться воды. В полку уцелело меньше половины солдат. Мы все удивлены – где русские берут столько людей и вооружения? Бьем, бьем, а они колотят нас каждый день беспощаднее. Сейчас мы все озабочены одним – как бы найти протекцию на родине, чтобы нас отозвали с фронта. В плен сдаваться многие еще боятся, поступая проще: берут буханку хлеба и через эту буханку стреляют в свою руку или ногу. Но это тоже опасно. Ведь о раненых заботятся только у этих собак, а у наших врачей каждая таблетка аспирина на счету... Мы, читатель, спокойно читаем старые сводки Совинформбюро, а ведь тогда, летом сорок второго, наши матери и бабушки, читая их, плакали. Даже та скудная и кривобокая информация, что поступала с фронтов, таила роковую недоговоренность, которая казалась страшнее правды. Теперь немецкие самолеты забрасывали окопы защитников Сталинграда листовками, текст которых едва ли отличался от тех, что сыпали на нас раньше.

В СТАЛИНГРАД ПРИДЕМ С БОМБЕЖКОЙ, А ДО САРАТОВА – С ГАРМОШКОЙ...

Сталин не очень-то охотно расставался с запасами стратегических резервов, что держал под Москвой для обороны столицы, но обстановка на юге все же убедила его наконец, что судьба войны будет решена на берегах великой русской реки. Денно и нощно катили эшелоны. Но железные дороги работали безобразно, их графики были перегружены до предела. Бывало и так, что «голова» дивизии уже вела затяжные бои в излучине Дона, а «хвост» дивизии еще начинал погрузку на подмосковной станции Люберцы. Иногда эшелоны застревали далеко от Сталинграда, и бойцы топали на фронт «пешедралом» (поэтому некоторые подкрепления добрались до Сталинграда после 23 августа, когда многое было уже решено). А станции в степи под Сталинградом, как назло, не имели платформ, и разгрузка танков проводилась остроумно – по команде старшего: – Заводи моторы, славяне! Делай, как я... Танки, рыча моторами, один за другим шли прямиком по товарным платформам, и в конце эшелона они, как лягушки, «спрыгивали» на землю, иногда «прямо с колес» принимая бой. Немцы, как правило, воевать начинали с восьми утра, а по ночам дрыхли, развесив над линией фронта «лампады» – осветительные бомбы, которые, плавно снижаясь на парашютах, освещали позиции феерическим светом. Поля вчерашних битв напоминали «деревни» – так много оставалось на полях боя подбитых танков. Наши бойцы ночью шуровали в брошенных танках, где находили множество награбленных вещей, особенно женских, – для отправки в «фатерлянд». Приказ Сталина № 227, сразу ставший «секретным», немцы разбрасывали над нашими позициями в виде листовок. При этом текст приказа они ничем не исказили, сохранив в листовках весь его грозный Сталин не очень-то охотно расставался с запасами стратегических резервов, что держал под Москвой для обороны столицы, но обстановка на юге все же убедила его наконец, что судьба войны будет решена на берегах великой русской реки. Денно и нощно катили эшелоны. Но железные дороги работали безобразно, их графики были перегружены до предела. Бывало и так, что «голова» дивизии уже вела затяжные бои в излучине Дона, а «хвост» дивизии еще начинал погрузку на подмосковной станции Люберцы. Иногда эшелоны застревали далеко от Сталинграда, и бойцы топали на фронт «пешедралом» (поэтому некоторые подкрепления добрались до Сталинграда после 23 августа, когда многое было уже решено). А станции в степи под Сталинградом, как назло, не имели платформ, и разгрузка танков проводилась остроумно – по команде старшего: – Заводи моторы, славяне! Делай, как я... Танки, рыча моторами, один за другим шли прямиком по товарным платформам, и в конце эшелона они, как лягушки, «спрыгивали» на землю, иногда «прямо с колес» принимая бой. Немцы, как правило, воевать начинали с восьми утра, а по ночам дрыхли, развесив над линией фронта «лампады» – осветительные бомбы, которые, плавно снижаясь на парашютах, освещали позиции феерическим светом. Поля вчерашних битв напоминали «деревни» – так много оставалось на полях боя подбитых танков. Наши бойцы ночью шуровали в брошенных танках, где находили множество награбленных вещей, особенно женских, – для отправки в «фатерлянд». Приказ Сталина № 227, сразу ставший «секретным», немцы разбрасывали над нашими позициями в виде листовок. При этом текст приказа они ничем не исказили, сохранив в листовках весь его грозный смысл, только в конце его сделали примечание: «Вы, русские солдаты, сражаетесь прекрасно, и мы, немцы, в мужестве вам не отказываем, но мы удивлены бездарностью вашего командования». Политруки и особисты такие листовки отбирали... Гитлер, как и Сталин, уверовав в какую-либо собственную версию, потом не сразу с ней расставался, он упрямо лез на Кавказ, считая его чуть ли не главной целью всей этой летней кампании, и лез не только затем, чтобы насосаться нашей нефти, словно клоп чужой крови, но и ради того, чтобы боевыми успехами вермахта оказать политическое давление на правителей Турции, дабы они не медлили с нападением на Грузию и Армению. Но турки, как и японцы, терпеливо выжидали, чем закончится поход на Сталинград, и постепенно Гитлер стал склоняться к мысли, что не сам Кавказ (предгорья Кавказа), а именно Сталинград станет решающим фактором всей войны. Лютое было время! Помню его отдаленные всплески, которые, как прибой, накатывались на Соловки, где я – в звании юнги! – в ту самую пору выламывал оконные решетки в тюремных камерах Савватьево, чтобы постигать потом в этих камерах-аудиториях сложную науку рулевого-сигнальщика... Политруки не слишком-то баловали нас правдой, но даже нашего мальчишеского ума хватало на то, чтобы понять – под Сталинградом творится что-то грозное и решающее, никак не похожее на «героическую оборону Царицына», а мне Сталинград казался тогда особенно близким по той причине, что мой отец Савва Михайлович Пикуль уже сражался там в рядах морской пехоты... Вчера моя жена Антонина Ильинична долго и пристально вглядывалась в портрет Паулюса. И вдруг сказала ему: – А ведь ты убил отца моего мужа! Это по твоей, может быть, вине погиб и мой папа, отчего и росла сиротою... Вернись оттуда живым мой отец, может, я бы никогда и не взялся за написание этой книги... ...........................................................................→

2 августа Уинстон Черчилль вылетел из Лондона, и через два дня он был в Каире, завороженный двумя направлениями войны – лагерем Роммеля под Эль-Аламейном и скорым продвижением вермахта к Кавказу, что грозило Лондону утратой политического влияния в странах Востока. Это было время, когда немцы уже вступили в Армавир... Удивительно! Пленный румын жаловался, что «эти собаки» гнали его пешком и он маршировал 700 километров, а я вот читаю мемуары наших ветеранов, которые, выбираясь из клещей окружений, за одну неделю отмахивали на своих двоих по триста миль кряду – и на волдыри не жаловались, снова готовые сражаться. Отход наших войск из большой излучины Дона стоил нам потери многих баз снабжения, которые так и не вывезли – не хватало транспорта. Сколько там осталось добра в наших складах – и тогда не знали, да и сейчас узнавать нет смысла, 62-я армия тоже отошла из-под Калача, а четыре ее дивизии остались в окружении и, не вылезая из кровавых боев, все-таки вырвались из котла. Мы отступали... да, отступали? А каково быть в арьергарде? Пожалуй, страшнее, чем в авангарде; когда идет отступление, арьергард отходит последним, и все шишки достаются ему. 6-ю армию Паулюса отделяли от Сталинграда более полусотни километров, и он, кажется, ревностно относился к успехам Гота: – Пожалуй, этот парень решил нас обогнать – что стоит для его роликов прокатиться двадцать-тридцать километров по гладкой степи, где почти не осталось русских войск, а вдоль насыпи железной дороги можно вкатиться прямо на вокзал Сталинграда... Если читатель сыщет на карте реку Сал и проведет взором вдоль железной дороги на Сталинград, то станет ясен и маршрут 4-й танковой армии, следовавшей почти по рельсам. Наши войска, отжимаемые к северу, сдавали рубежи на реках – Сал, Аксай, и, наконец, остался последний водный рубеж на реке Мышкове возле станции Абганерово. Далее отступать, кажется, и нельзя, ибо от Мышковы до Сталинграда оставалось рукой подать; и Гот не выдержал напряжения боев. – Конечно, – сказал он в штабе, – мой коллега Паулюс будет смеяться, но мы только теряем время и танки в бесплодных атаках... Даже интересно: кто держит оборону перед нами? – Генерал Чуйков... совершенно неизвестный. – Будь он в моей армии, – сказал Гот, – я бы давно представил его к Рыцарскому кресту с дубовыми листьями... Перед ним развернули карту, но от станции Абганерово он перевел взгляд в желтые степи, где между Волгой и железной дорогой скромным пятнышком обозначилось озеро Цаца (Чаган-Хулсун), а за этим озером лежал Красноармейск. – Что в этом Красноармейске? – спросил Гот. – Большая деревня, в которой русские держат ускоренные курсы танкистов. Но к этому городишку – видите? – примыкает и Бекетовка – южный район Сталинграда... И танковая армия Гота развернулась от Абганерова прямо к берегам Волги, чтобы, минуя озеро Цаца, ударить в подвздошину Сталинграда – со стороны Красноармейска, при этом Гот обходил наши рубежи с востока, и нам ничего не оставалось, как снова отходить к Сталинграду, чтобы избежать окружения, а река Мышкова стала для нас новым и, пожалуй, самым последним оборонительным рубежом... Степь стала здесь черной – вся трава выгорела. Немецкие танки сгорали в прозрачном голубоватом пламени, и бывалые солдаты говорили молодым: – Вишь, гады какие! Ходят на бензине высокого качества, какого у нас и нету, а сами нефти нашей захотели... Генерал Чуйков был теперь одет по-солдатски, гимнастерка побелела на солнце; он обходил своих бойцов, все по-людски понимая, и потому, наверное, его понимали тоже: – Братец, если отступишь, то далеко не утикай, чтобы мне потом не искать тебя. Убегая, не вперед смотри, а оглядывайся, чтобы... В те жаркие дни на защиту Сталинграда прибыли и разместились в Красноармейске добровольцы-матросы с кораблей Северного флота и Беломорской военной флотилии. Обыватели тишайшего Красноармейска теперь спать не могли – моряки повесили на улице корабельную рынду и каждые полчаса – динь-дон, динь-дон – отбивали на ней «склянки», как положено на кораблях. – Нельзя ли потише? – говорили им. – Ведь мы каждые полчаса вздрагиваем от звона вашего. – Нельзя! – отвечали матросы. – Мы только тогда и дрыхнем спокойно, когда звенят склянки, отбивая нам часы вахты. Верные флотским привычкам, моряки первым делом справились – где тут гальюн и где камбуз. «Нам, – говорили, – без гальюна и камбуза житья нету...» Их переодели в солдатские гимнастерки, выдали им пилотки, но они не расставались с тельняшками, держа про запас бескозырки с именами покинутых кораблей. Вот они и попали к генералу Чуйкову, составив бригаду морской пехоты. Воевать же на сухопутье, прямо скажем, они не умели! Зато было много лихости и бравады, в условиях фронта губительной. Брали презрением к смерти, да тельняшками, да свистом, да «полундрой», отчего и погибало моряков гораздо больше, чем солдат... Привезли они с собою на фронт невесть откуда взятую красавицу девку с замечательным голосом профессиональной певицы. Взяли ее на свое довольствие. Все любили ее, и никто не смел за нею ухаживать. Долго не понимали, что она при моряках делает. Наконец стало известно: если кто из моряков умирал от ран, она ему... пела. И как пела? Даже умирать было не страшно. Так – с песней – уходили моряки на тот свет.

Где эта улица, где этот дом,
Где эта барышня, что я влюблен?
Вот эта улица, вот этот дом,
Вот эта барышня, что я влюблен...

Голос поющей красавицы был для них прощальным салютом.