4. НА РУБЕЖАХ - БЛИЖНИХ И ОТДАЛЕННЫХ
Что там, в излучине Дона, творится – этого не узнаешь. Чуянов зачастую узнавал о положении на фронте от рядовых телефонисток области. Самый верный источник информации, когда в трубке слышался испуганный девичий голосок: – Они уже здесь! Я осталась одна. Совсем одна. В окне вижу их танки с крестами. Все разбежались, а я не успела... Ой, ради Боженьки, скажите скорей, что мне делать? Ответ из Сталинграда всегда был одинаков: – Ломай коммутатор и – смывайся, пока жива... Орел, Курск, Воронеж – как-то дико сознавать, что война пришла в эти края, где бытовал чисто русский язык, еще не испорченный всякими «измами», откуда вышли классики нашей литературы – Кольцов и Тургенев, Фет и Лесков, а теперь... – Мать их всех за ногу! – в сердцах выругался Чуянов. – Доигрались, сволочи, до того, что никаких слов не сыщешь, как объяснить людям, где лево, где право, где зад, где перед... И не хочешь, да станешь материться, когда вспомнишь аксиомы от маршала Ворошилова, еще довоенные: «бить врага на чужой территории» и «ни одного вершка родной земли не отдадим...». С женою Чуянов был еще откровеннее, и он сказал ей: – Где же она, эта великая русская армия с ее суворовской «наукой побеждать»? Где, наконец, не липовые, а подлинные герои? Куда все это подевалось, черт побери? ...........................................................................→ ........................ На этот риторический вопрос Чуянова наш передовой советский читатель уже готов назвать имена, осиянные вечным отблеском Сталинградской битвы, – Чуйкова, Еременко, Рокоссовского, Людникова, Родимцева, Шумилова, Москаленко, Баданова и прочих. Да, имена этих героев давно высечены на скрижалях руин Сталинграда, но еще не пришло время им появиться на этих страницах, да и сам город на Волге еще не дымился руинами... Среди этих героев – не липовых, а настоящих! – невольно припоминается и Василий Тимофеевич Вольский, генерал бронетанковых войск. Он умер от горловой чахотки сразу после войны, и о нем понемногу забыли. А жаль! Этот человек в самый разгар битвы на Волге высказал особое мнение о событиях, несогласное с мнением самого Сталина и Генштаба, о чем не побоялся тогда же заявить открыто и честно, хотя рисковал не только карьерой, но рисковал и своей головой. С этим гордым человеком мы еще встретимся, читатель, но – позже... А сейчас Вольский командовал 4-м танковым корпусом, который в штабах именовали «четырехтанковым», ибо весь корпус насчитывал всего лишь четыре танка. – Чем богаты, тем и рады, – иронизировал Вольский... Ему доложили, что в штаб привели пленных итальянцев. – Сопротивлялись? – вопрос естественный. – Нет, сами пришли. С листовкой. Вот с этой... В листовке было сказано: «Итальянцы! Ваш народ никогда не забудет имен Кавура, Мадзини и Гарибальди, изгнавших немцев-австрийцев из вашей прекрасной страны... Дело, которому служили патриоты Италии, теперь поругано Муссолини, подчинившим Италию гитлеровскому режиму... Россия никак не может быть вашим врагом, она никогда не угрожала и не может угрожать вашей родине. Вы, итальянцы, и сами понимаете это...» – Понимают. Давайте их сюда. Поговорим... Вошел офицер, за ним и солдаты, явно робеющие от непривычности обстановки. Пленные ожидали чего угодно, вплоть до зуботычин, но были потрясены, когда русский генерал в измазанном комбинезоне танкиста заговорил с ними на их же родном языке. – Компаньо! – радостно возвестил Вольский. – Мне, поверьте, лучше видеть вас живыми в плену, нежели мертвыми перед своим фронтом. – Его голос временами садился до шепота, и Вольский сам объяснил причину, показав на свое горло: – Застудил на маневрах в сибирской тайге. Крым уже не помогает, лечился у вас в Италии, а летом прошлого года собирался повторить курс лечения у ваших прекрасных ларингологов, но тут... Тут-то мы и стали врагами! Кстати, – спросил Василий Тимофеевич, – вы, компаньо, из какой дивизии? «Равенна» или «Сфорецка»? – Нет, «Коссерия», – охотно отозвались пленные. – Тогда... садитесь, – предложил Вольский. – Правильно сделали, что пришли сами и догонять вас было не надо. А что ваш Джованни Мессе? – спросил он офицера. – Уже в отставке? – Нет. Стал заместителем у Итало Гарибольди. – Офицер Луиджи Комолло сказал, что Италия сыта Россией по горло. – Первый раз мы пошлялись в Москву вслед за Мюратом, королем Неаполитанским, который потащил наших дедушек в Россию за своим зятем Наполеоном, и дедушки не вернулись к нашим бабушкам. Вторично мы сунулись вслед за англичанами под Севастополь – и после нас в Крыму осталось обширное кладбище. Теперь мы тащимся в обозах вермахта, а куда он завезет нас – неизвестно, но мы хотели бы умереть на своих постелях, а не в сугробах. – Конечно! – рассудил Вольский, показав им листовку. – Тут не только Мадзини и Гарибальди, тут и другое. Более важное. Я ведь знаю, что итальянцы народ храбрый. Но они хорошо сражаются, когда дело касается их Италии, а так... плохо! – Мы хотим домой, – дружно заговорили солдаты. – В конце концов, папа с мамой – это тоже не мусор. Если каждая русская тетка и спрячет нас в погреб, так каждый из нас до конца войны согласен быть ее страстным любовником. Лучше уж сидеть в погребе на картошке, нежели подыхать в немецком окопе... Итальянцы достали письма своим родным и просили Вольского отправить их в Италию – через международный Красный Крест, плохо знакомые с географией России, они путали Дон с Волгою и, оказавшись плененными в излучине Дона, обычно начинали свои письма словами: «Привет с русской Волги!» – Ну, до Волги-то еще далековато, – сказал им Вольский и, подумав, добавил: – Ну ладно. Письма отправим. Идите. – Куда? – обомлели итальянцы. – Да обратно. Не станем же мы из-за семи человек гонять в тыл конвоира. Идите. Заодно расскажите о нашем разговоре своим товарищам. И возвращайтесь обратно со всеми солдатами... ...Италия имела свою судьбу, неповторимую: в 1945 году не быть ей в числе стран побежденных, а быть ее народу в числе победителей! Согласитесь, что такое случается редко... ...........................................................................→ ........................ Прошло не так уж много времени с поры трагедии армий Тимошенко, а к Сталинграду до самого июля (точнее – до осени) еще выбирались бойцы, вырвавшиеся из кольца окружения. Кто из-под Харькова, другие от Барвенкова. Одетые во что попало, грязные и оборванные, озверелые от крови пролитой и ненависти пережитой. Почти все окруженцы без каких бы то ни было документов. Теперь не знали, к кому обратиться, кто им поможет, а властей они тоже боялись, ибо окруженцев могли замести особисты как «немецких агентов» (такое не раз бывало). Шлялись они как неприкаянные по улицам Сталинграда, как-то стыдливо козыряя офицерам, словно чувствовали себя виноватыми. Смотреть на них – страшно: вместо ремней на винтовках – фитили от керосиновых ламп, иные даже лошадей вывели, а вместо поводьев – бинты санитарные. Народ молчаливый. Сплошь небритые. Голодные. И... все-таки даже счастливые оттого, что снова среди своих. – Вот такие люди, – говорил Воронин, – злее всех дерутся. Они такое пережили, что теперь стали бессмертны. Чуянов был согласен с мнением НКВД, но предупредил, что к окруженцам налипает немало бессовестной сволочи. – Дезертиры и трусы только называют себя окруженцами, чтобы скрываться поудобнее. Они тоже опасны – сплетнями, страхами, домыслами... Кстати, как тюрьма твоя? Очистилась? – Да всех вывезли в Камышин. Стенки же в тюрьме – во такие. Так теперь ни одной камеры нет свободной. – Как понимать, если всех вывезли? – А так и понимай. В камеры столько народу набилось! От бомбежек прячутся. Скажи кому-либо – так не поверят. – А ты что? – А что я? Или сердца у меня нету? Ключи отдал от камер. Не откажешь ведь – с детьми многие. С бабками. Суп варят с макаронами. Такой дух в тюрьме... Город-гигант просто распирало, так он был перенасыщен людьми. Тут и местные, тут и бежавшие с Дона, тут и наехавшие Бог знает откуда в поисках тишины и покоя, а теперь эти беженцы не знали, что им далее делать, куда бежать: – Мы-то, грешные, думали, что на Волге-матушке покой сыщем, а вот заехали – из огня да прямо в полымя... Сталинград постепенно огораживал себя противотанковыми рвами, сооружал блиндажи, копал траншеи. Всего отрыли 20 миллионов кубометров земли. Это легко пишется, еще легче говорится. А ты попробуй за один день десятки тысяч раз нагнуться и распрямить спину, чтобы поднять и бросить наверх лопату тяжелой земли. Трудом домохозяек и пенсионеров Сталинград опоясал себя кушаком оборонительных сооружений общей длиною в 487 километров. Такое расстояние даже не пройти – нужно объезжать на поезде... И не все было гладко. Некоторые не выдерживали. Бомбежек, драной обуви, иссушающего зноя, жажды наконец. Просили у врачей справку о болезни, чтобы вернуться домой. Сами женщины с рубежей и позвонили Чуянову: – Мы тут вынесли резолюцию: врачам справок об освобождении по болезни не давать! Мы – коренные сталинградцы, здесь родились, здесь и помрем. Мы все соседи и лучше врачей знаем, кто чем живет, кто больной, а кто дурака валяет... Чуянов созвонился с тем же Ворониным: – Слушай, эн-ка-вэ-дэ. Тут дело такое. Бабы и сами разберутся, кто болен, а кто симулирует. Речь о другом. Издалека женщины видят, как бомбят Сталинград, и, когда зарево стоит над городом от пожаров, тогда многие бегут в город, чтобы узнать – живы ли дети да старики ихние? Понял? – Ну, понял... Нет, не понял, – сказал Воронин. – Так пойми: таких не задерживать. Сердца материнские надо понять – ведь у каждой, считай, дите малое. Пока!.. 4 июля генерал Герасименко застал Чуянова плачущим. – Семеныч, да что случилось? – Севастополь... Я ведь, грешным делом, думал, что хоть до Урала нас допрут, а Севастополь так и останется нашим. А теперь вот... в самый последний миг Севастополь к нам обратился, словно эстафету какую нам передал. Прочти, что сталинградские радисты от севастопольских только что приняли... «Прощайте, товарищи, и отомстите за наш разбитый Севастополь» – так было записано. Герасименко развел руками: – А в нашей избушке свои игрушки. Сейчас со станции Боево сообщили, что батальон немецкой пехоты уже через Дон переправился. Откуда он там взялся – сам бес не догадается. А под Воронежем еще гаже – оборона уже прорвана... – Как жить дальше – не знаю, хоть вешайся! – Чуянов еще раз глянул на прощальные слова Севастополя. – Я уже подсчитал. Двести пятьдесят дней они там держались, а в Крымскую кампанию... не помнишь ли – сколько? – Шут его знает. Забыл. Кажется, около года. После Герасименко явился в обком К. В. Зубанов, главный инженер Сталгрэса, и вид у него был плачевный. – Что, опять зубы схватило? – Хуже. На этот раз сердце. – Лечись. Как с электроэнергией? Опять не хватает? – Электроэнергии хватит, а моя давно кончилась. – О чем ты, Константин Васильевич? Тут инженер сознался, что влюблен напропалую, а в кого – догадаться можно, в ту самую дантистку Марию Терентьевну, что больной зуб ему вытащила по рекомендации самого же обкома. – Уж я и так и эдак перед нею! – рассказывал Зубанов. – Согласен хоть все зубы тащить без наркоза, только бы она не так сурово на меня глядела... – Ты что? Совсем уж рехнулся? – обозлился Чуянов. – Тут такая пальба идет, Севастополь пал, Воронеж, гляди, оставим, люди мечутся на пристанях и вокзалах как угорелые, в городе жратва кончилась, по карточкам даже пайка не выкупить, а... ты? На кой черт ты мне все это рассказываешь? Тут Зубанов взмолился: – Помоги мне... хотя бы партийным авторитетом. – Соображай! – наорал на него Чуянов. – У меня земля горит под ногами, а я, как последний дурак, поеду в Бекетовку, чтобы твою бабу уговаривать... Сам поладишь! Лучше давай о делах Сталгрэса: жалуются на заводах, почему энергии – кот наплакал, куда подевал ты ее? Или в подарок своей дантистке отдал?.. В самом паршивом настроении Чуянов только к ночи вернулся к себе домой, на Краснопитерскую, и сразу раздался звонок телефона (видать, за ним следили). Жена сняла трубку: – Тебя , – сказала она. – Послушай, что говорят... Чуянов сам взял трубку телефона: «Слушаю!» В ответ не женский, а на этот раз мужской голос, крепкий и уверенный: – Это ты, сволочь поганая? – Допустим, что я – сволочь. Все равно слушаю. – Не вздумай бросать трубку. Двадцать пятого июля ты и твое потомство, заодно с твоей б...., будете повешены на площади Павших борцов, и висеть вам, пока веревка не сгниет. – Сам придумал? Или научили тебя? – Я говорю сейчас от имени германского командования, и ты, гад, от нас уже не скроешься. У нас руки длинные... «Но откуда, из какой норы – не первый уже раз – вылезла эта гадина, добралась до телефона, чтобы брызнуть в нас ядовитой слюной?» – записал тогда же Чуянов. Легли спать. Потолок спальни отсвечивал кровавыми отблесками, которые переливались волнами, а висюльки стеклянной люстры ярко вспыхивали – это на Волге какой уже день полыхали нефтяные баржи, приплывшие из Астрахани. – Долго ль они гореть будут? – спросила жена. – Пока не сгорят. Спи. Мне завтра рано вставать... Утром Чуянов вдруг стал безумно хохотать. – Господи, с чего развеселился? – удивилась жена. – Вспомнил... инженер Зубанов, знаешь такого? Так вот он, дурень такой, вдруг влюбился. Нашел же время... По Краснопитерской улице гнали большое стадо свиней, едва ковылявших от усталости, потом в сторону пристаней пылило громадное стадо коров, и каждая, мотая головой, названивала в свой колокольчик – эвакуировали колхозную скотину из дальних станиц Задонщины. Старики толкали перед собой визгливые тачки с домашним скарбом, женщины, босые и загорелые, тащили на себе неряшливые узлы. Много навидался Чуянов таких вот несчастных беженцев, но запомнился ему мальчик в коротких штанишках с ширинками сзади и спереди, еще маленький, нес он на себе кошку, и эта кошка обнимала ребенка за шею лапами, доверчивая, покорная, испуганная... Сталинград начинал новый трудовой и боевой день. До 23 августа будет еще много таких вот дней. ...........................................................................→ ........................ В борьбе с идеологией противника итальянским фашистам, скажем прямо, не очень-то везло: в одном из донских городков они сокрушили изваяния усатого колхозника с колхозницей в широком сарафане, решив, что эти статуи изображают великого Сталина и его любимую жену – Сталиничче. В развитии же боевой стратегии Итало Гарибольди оказался плохим помощником Паулюсу, который указывал союзникам двигаться в междуречье Донца и Дона, чтобы окружить там советские войска. Но русские из котла вывернулись, а когда Гарибольди замкнул мнимое кольцо окруження, то выяснилось, что внутри его – пусто! Немцы же сочли, что мешок завязан, они окружили его, но в «плен» им достались сами же... итальянцы. – Почему так мало русских пленных? – спрашивал Шмидт. На это Паулюс не мог ничего ответить. Промолчал. – Придерживайте макаронников на флангах, – указал он Шмидту, – а на главных направлениях их не выпускать... Опять эти фланги! Паулюс не знал (да и не мог знать), что эти вот фланги его непобедимой 6-й армии, которые он доверил опять-таки итальянцам, позже и станут тем слабым звеном в линии фронта, который прорвут русские... Конечно, будем справедливы, трагически сложилась судьба 6-й армии в котле, но еще ужаснее будет судьба итальянцев!