Fin: quispiam mutatum
Я фаталист. С того света не возвращаются. И со дна колоссальной снежной могилы – тоже. В своем неверии я потерял Бога и готовился к встрече с небытием. Поэтому заворочаться на пружинящей поверхности было как минимум странно. Голова трещала, но терпимо, в горле застоялась горечь, тошнило... а после того, как я шевельнулся, в левую руку стрельнула резкая боль, так, что в глазах заплавали цветные пятна. Кстати, о глазах. Я не могу их открыть, полголовы накрыто чем-то, сами веки опухли и отяжелели. Я зашевелился снова, но повернуться не смог. Ног совсем не чувствую. Неужели их нет?!
Захотелось закричать, позвать на помощь, услышать кого-нибудь в ответ, найтись, в конце концов, я не могу понять, где я... Но получился только тихий невнятный стон. Рука продолжала болеть, но я сгибал и разгибал пальцы, убеждаясь, что не сплю. Что со мной? Я инвалид? Калека, который больше не будет ходить? Это больница вообще или деревянный ящик, на шесть футов зарытый в землю? От обилия вопросов трещала голова, и кровь разогналась, застучав в висках. Я попытался сказать себе что-то хотя бы шепотом. Болевшая рука вдруг оказалась сжатой между двух горячих ладоней.
- Мария, вы уснули на посту? Он очнулся. Снимите скорей повязку.
- Но доктор сказал...
- Доктор только предполагал. Прогноз выхода из комы поставила машина. Освободите его сейчас же, ему нужен я.
Я залился слезами, впитав в себя, как губка, его командный голос. Недовольная медсестра, снимая бинты, заметила это и поспешно ретировалась. Я разлеплял измученные веки долго, их жгло и щипало, и сначала я ничего не видел, свет больничных ламп неприятно слепил. Ангел выключил их и вернулся, снова обняв мою руку с двух сторон. Я заморгал, привыкая к полутьме, попытался повернуть голову, но он уже склонился надо мной, чтоб я не мучился и сразу встретился с его глазами.
- Киллер, - свой шепот я и сам бы не услышал. Он кивнул, затем оглянулся на зеленое больничное покрывало, прятавшее от меня мое же собственное тело.
- Не бойся, ты в гипсе. Двойной перелом бедра, но все срастется, я видел рентген. Они обещали мне. Впрочем, у них не было выбора, - он выдал мне тонкую ядовитую улыбку. Я задрожал, подумав, какими методами он выбил из врачей повышенное внимание и комфорт для меня. - Я привез новые документы, ты записан как пациент Ксавьер Ван Руиж. Ты голландец. Катался на лыжах в Церматте, упал с подъемника, был найден группой спасателей и доставлен в Сьон. Я твой кузен Юрген Ван Дер Ваальт. Персонал госпиталя думает, что мы любовники, несмотря на родство, так как я сижу в твоей палате четвертый день подряд и отказываюсь уезжать на ночь в гостиницу. Новостей с тебя пока хватит. Я принесу поесть.
- Почему я был в коме? - я покашлял, но голоса все равно что нет.
- Ты очень ударился головой во время падения. Подлетая на вертолете, я увидел схождение лавины. Сразу подумал... - он замер, схватившись за полукруглую спинку моей койки, - что ты там. Покинул дом, ослушался меня. Слежка велась на самом деле, на вершине горы хлопнул динамитный снаряд и привел снег в движение. В тот же момент на мой телефон поступил звонок. Я выбросил его и занялся тобой.
- Значит, я не дождался чуть-чуть?
- Забудь теперь об этом, - он исчез за мутной стеклянной дверью. Вернулся со стаканом вишневого сока, луковым супом-пюре и теплым омлетом.
- Нет, не стоит. Только не лук! Меня тошнит, Энджи...
Он не слушал. То есть... суп заменил на рисовый и терпеливо запихивал в меня всю еду. Она была вкусной и явно не из больничного буфета. Я ел медленно и неохотно, малюсенькими ложечками, по-прежнему одолеваемый тошнотой, зато сок выцедил жадно и попросил ещё, только чуть разбавленный водой. Головокружение не отступало, но тело болело чуть меньше, хотя и казалось пустой оберткой от старого меня.
- Не могу больше, - я отодвинулся от больничного столика так далеко, как смог. Прошло полчаса, съеденное просилось наружу, но я лег как можно удобнее и замер, сложив руки на животе. Ангел молча кивнул, унёс остатки омлета и сделал мне какой-то укол, возможно, витаминный. Потом долго целовал, встав на колени у кровати. За указанным занятием его застала медсестра. Я порозовел от смущения.
- Мария, вы можете идти. Я сам обслужу пациента.
- Что ты имеешь в виду? - поев, я заговорил увереннее.
- В туалет помогу сходить, - он тихо рассмеялся. - Наслаждайся.
Я пошел на поправку. Из реанимации перевелся в обычную палату, кроме меня там лежала пожилая женщина, она почти все время спала и не обращала на нас внимания. Ангел находился рядом круглые сутки, но ничего не рассказывал, уклоняясь от расспросов и ссылаясь на мое состояние. Читал вслух книги, газеты и журналы, от телевидения меня тошнило, вместо этого киллер выносил меня в больничный сад, в феврале там ничего не росло, но я дышал воздухом и радовался, что понемногу начинаю двигаться. Мы незаметно стали излюбленной парой для всех санитаров и уборщиков. На нас глазели. Нам завидовали. Ангел оплачивал мои лекарства и уколы с платиновой карты и в сотый раз бережно нес на прогулку. Я снова задавал вопросы. Он снова откладывал признания на потом. Обнимал под одеждой, непристойно прижимая, я молча упивался его горячим пульсом. Я хочу его, но тело всё ещё как неродное, слишком деревянное.
Гипс сняли через полтора месяца и дали добро на выписку. В нормальном весе я так и не восстановился, но кузен Юрген шепнул, что и без того соблазнен болезненным видом близкого родственника и готов к кровосмешению.
- Мы едем в отель?
- Нет, в аэропорт. Мы возвращаемся домой, Кси.
- Куда?!
- В Нидерланды, естественно. Я живу в Гааге. И ты тоже.
- Ты расскажешь мне, наконец, все?
- Да. Я без зазрения совести транжирю твое наследство. Двадцать миллионов евро переведены на мои швейцарские счета, ещё сто двадцать лежат на твоих, нетронутые. Франсуа Дюпонт покончил с собой, его сестра Якоби под стражей и ожидает суда в июле текущего года. Ей предъявлено обвинение в обманном присвоении денежных средств особо крупных размеров. Все деньги возвращены владельцу, то есть – тебе. Тот факт, что ты больше не Санктери, а Ван Руиж, исполнительный орган не интересует. Там работает мой приятель и старый должник.
- А дальше? - я подпрыгнул в нетерпении. Мы ехали в такси-лимузине. - Как ты добился этого? Ты встречался с Дюпонтами? Что ты им сказал?
- Ничего я им не говорил. Отдал наводчику фотографии с места твоего убийства. Спросил, где живут заказчики. Оказалось – в занюханной французской провинции. Переоделся шлюхой и поехал в Нант. Франсуа оказался геем и педофилом, переодевание было излишним. Он вскрыл себе вены, сидя в горячей ванне. Я даже практически не помогал, ему самому страшно понравилось. Сестрица опоздала на вечеринку всего на полчаса. Психологическое давление и шок стали для нее ужасным испытанием. Я заставил ее взобраться на карниз и поглядеть на улицу внизу. Ей почему-то захотелось жить, она согласилась на тюрьму. Плакала и просила пощады. Я вспоминал твои худющие запястья с торчащими косточками и резал ее лоснящееся от жира лицо. К утру Якоби была готова идти куда угодно и говорить, что прикажут. То единственное, чего я не смог добиться от нее, касается твоего преступления. Я заинтригован до крайности. Она испуганно косилась в сторону и бормотала, что это выше ее понимания. Дальше все затянулось из-за долгих слушаний, переноса судебных заседаний и тотальной слежки. Я потратил весь январь, вынюхивая, кто к тебе приставлен. Наблюдает, охраняет, стережет «границу» на замке как бессонный Цербер. Я связывался с Интерполом, но мне ничего не смогли накопать. Это похоже на маниакальность тайной религиозной секты, помноженную на чисто военное мастерство и агрессию. Дюпонты, легкомысленно купив твое убийство, невольно оказали услугу, прорвав их тотальную оборону. Иначе я бы тебя не вытащил. Я и так тебя поздно вытащил, припомнив скудные запасы и погреб. Я подставлял нас под удар, вернувшись в воздушную зону над долиной, так как не знал, поверили они в твою смерть или нет. Как оказалось – не поверили.
- Но теперь-то все кончено?
- Нет. Я говорил о звонке. Я не ответил им тогда, выбросив телефонный аппарат в снег. Они все поняли, но не посмели врываться в больницу. Ожидали, что ты все равно умрешь, если не в горах, то здесь. Теперь, когда ты выжил, они могут оказаться на соседних креслах в самолете. Я не хочу просить об откровенности. Но если ты доверишь мне эту тайну, может быть, я пойму, от чего должен защитить тебя.
Я поглядел на свои слабые ноги, которые следовало укрепить прогулками на велосипеде и спортивной ходьбой. Перевел взгляд на его красивое лицо, туго перехваченные резинкой волосы, белый камень с дыркой, неизменно болтающийся на шее... и тихо уткнулся в его грудь.
- Боюсь. Очень. Узнав о преступлении, ты не сможешь находиться со мной рядом, как раньше. Ангел, я боюсь.
- Просто скажи три слова. Четыре, пять или столько, сколько понадобится. Это будут обычные слова. За ними ничего не встанет, не возникнет никакой силы и влияния.
- В последние дни перед попыткой бегства я описывал тебе это от начала до конца в одной из своих тетрадей. Жаль, что ты не нашел её в домике. Ты мог прочесть и... Ладно, уже плевать. Просто слушай. Мой отец возглавлял секретное военное ведомство. Подразделение армии, если тебе так больше нравится. Ещё он был болен. Обсессивно-компульсивное расстройство, фетишизм, навязчивые идеи геноцида и однополярности мира, возрождение доктрины Трумэна, неонацизм... и сатанизм в некотором роде. Я родился светловолосым и очень белокожим, в угоду его безумных планов. Он посвятил меня дьяволу и четвертому рейху. По крайней мере, он так считал. С детства я сыт по горло идеологией и целями, которым должен был служить. Меня неоднократно приносили в жертву в ходе веселых оргий, о которых я лучше умолчу. В свободное от этой мерзости время я изучал высокие технологии. Работать программистом, конечно же, пошел к отцу. Создавал оборонные оболочки, коды защиты, многоуровневые системы доступа, зашифровывал карты, схемы, чертежи и прочую ерунду. А потом папино начальство сменилось, его лавочку решили прикрыть. Меня, как главного IT-инженера, собирались пригласить на рассекречивание отдела с последующим уничтожением данных. Отец потребовал, чтоб я ослушался приказа, проделал дыру в защите и перекачал все в резервное хранилище. Попутно он собирался как-то изощренно вступить со мной в половой контакт. Лет мне было уже много, чуть меньше, чем сейчас, невинности я благополучно лишился в нежном возрасте с одной девушкой-нимфоманкой, а вот его похотливые объятья вызвали приступ настоящего инстинктивного омерзения и страха. День я взял себе на раздумья. А ночью решился со всем покончить. Здание, где находилась штаб-квартира ведомства, было тщательно замаскировано, помимо административных функций оно служило местом сбора этих больных. Они пришли туда на очередную кровавую оргию во главе с отцом. Я убил их, программно повредив систему подачи воды и охлаждения, а затем устроив пожар. К сожалению, кроме них в здании находились невинные жертвы, пленники, исполнявшие роль ширмы. Они жили там постоянно и служили залогом спокойствия ведомства. Кто посмел бы ворваться и причинить им вред? Мне пришлось переступить через совесть, чтобы погубить их вместе с сотней ублюдков. Эндж... я поджег сиротский приют.
Моя исповедь не закончена, но я должен вздохнуть. Плечи дрожат, а в животе застыл страх, тяжелым комком. Он не пропадает, даже когда Ангел ласково гладит меня по спине.
- Преданное огласке, дело получилось бы очень громким. Кроме того, со смертью отца я становился обладателем его миллионов. Тут же отыскались родственники по материнской линии, готовые разделить тяжкое финансовое бремя. Меня отправили на обследование в психиатрию, но те работали добросовестно и признали вменяемость. Реальную подоплеку моего поступка никто не узнал. Я и не мог рассказать. Убил детей и точка. Сходил под конвоем на злосчастную проверку и уничтожение всех файлов и архивов, а затем отправился в изгнание из общества. Остатки бывших папиных вояк, по различным причинам не явившиеся на последнюю оргию, охотятся за мной. Они действительно маньяки. Ведь я лишил их фюрера. Сидя в долине, в своем одиноком доме у озера, я наивно думал о том, что мог бы начать новую жизнь. Оставив в прошлом грязь, убрав позорные воспоминания. Но, наверное, это невозможно. Дурацким ритуалом я предан сатане, даже если не верю в него.
- Не предан ты никому. Ты принадлежишь мне, - киллер мягким усилием оторвал меня от своей груди. - У стареющих наемников рейха есть какие-нибудь опознавательные знаки?
- Ну, они носили чёрное и стригли волосы на манер римских легионеров, - я недоверчиво уставился в его глаза. - А ты не считаешь меня преступником и врагом человечества?
- Считаю. И преклоняюсь перед тобой. Вернемся к солдатам. Я полагаю, они попытаются захватить самолет и устроить крушение, чтобы избавиться от тебя. Возможно, один из них уже сидит в кабине пилота. В терминале перед отлетом мы прогуляемся в парикмахерскую и кое-что сделаем с твоими фетиш волосами. Оружие я в салон пронесу, у меня лицензия, да и вообще... - он взял меня за подбородок, - очаровательные методы убеждать людей в своей правоте. Не волнуйся ни о чем. Я обещал, что разберусь со всем. Я хочу, чтоб ты насладился перелетом, ни больше, ни меньше. В Гааге нас ожидает роскошный ужин, изысканная пытка твоему желудку.
- А кто все приготовит? Если ты здесь...
- Это небольшой сюрприз, - лукавый прищур, от которого я млею. - Он тебе понравится.
- Твой личный повар?!
- Лучше. Ты сам увидишь.
Тяжелый ком внутри рассосался. Я прилег на его колени и осмелился попросить:
- Скажи ещё что-нибудь. Пока мы в такси.
- На шее у меня висит кусок метеорита. Я три месяца не занимался с тобой сексом. Сплю и вижу, как разложил бы на этом мягком сиденье... твой официальный двоюродный брат. Мне кажется, несмотря на неприглядную историю с отцом, тебя это возбуждает. Ты можешь задать мне любой вопрос. Особенно тот, который тебя так мучает. Тот самый, из-за которого я держу себя в руках и не срываю с тебя одежду.
- Не буду. Я получил ответ. Ты любишь феерического идиота.
- Доходягу, а не идиота. Ничего, я откормлю тебя карамельным печеньем, голландским сахарным хлебом, лососем с мандаринами... - он увернулся от удара, - вижу, слюнки потекли.
- А разложи меня. На этом мягком сиденье.
- Мы почти приехали.
- Да хрен с ним, с рейсом. Обманем нацистских индюков, останемся дома.
- Но мы же не дома.
- Мой дом рядом с тобой, Ангел. Дай таксисту на попкорн, пусть валит в кино.
- Что ты сказал? Повтори.
- Мой дом рядом с тобой, - повторил я тише, испуганный изменившимся выражением его глаз. - Дай та...
- Нет, достаточно, - он придвинулся, наваливаясь на меня и толкая в горизонтальное положение. Задрал мою рубашку и футболку под ней, спустил мои узкие джинсы – несмотря на эту узость, они совсем болтались на исхудавшем теле. Обеспокоенный сравнительно близким присутствием таксиста, я робко ослабил ремень на лакированных штанах Ангела, замешкался и покраснел, услышав короткий смешок. - А в первый раз ты так не церемонился со мной, Ксавьер.
- В первый раз ты был немым, - тихо отпарировал я, хоть и не сразу нашелся, что придумать. - Давай. Твоя очередь требовать нежности и садизма.