La partie 2. Интрига
Прошла неделя с появления гостя, а он так и не проронил ни слова. Готовил невероятные блюда, кремовые супы, салаты и соусы. Мою жалкую горелку сразу же отставил и сложил из камней во дворе небольшую печь. Я показал ему в погребе пшеничную и кукурузную муку, и он умудрился испечь хлеб. Потом небольшую пиццу. Не сдержавшись, я написал ему в тетради, что попал в рай. Реакции как всегда не получил. Не видел ни разу улыбки, как, впрочем, и других эмоций. Мазал его бок и спину, синяк понемногу бледнел... Дождавшись окончания процедуры, он вставал и уходил. Ни выражения благодарности, ничего. Но это вовсе не жалоба. По-своему он благодарил меня своими гастрономическими изысканиями. Не мешал прогулкам вокруг озера, помогал собирать хворост... а ночью растягивался на постели рядом и быстро засыпал.
Я трогал его плечи, изредка – шею, испытывая нездоровое любопытство к мощному реактору внутри его тела. Иногда закрадывалась мысль, что у него лихорадка или какая-то другая болезнь, отсюда повышенная температура. Но я очень скоро убедился в обратном. Когда как-то раз поутру, возвращаясь из лесу с вязанкой дров, застал его купающимся в ледяном озере. Уронил и дрова, и челюсть. А когда он выбрался на берег, мокрый и голый, захотелось уронить челюсть повторно. Одно дело – прикасаться к нему робко в темноте, и совсем другое – увидеть, с чем посчастливилось оказаться в такой тесной близости. Я провожал его глазами до самого дома. Он выжимал волосы, с них текла вода на снег, он шел босой по этому снегу, он, он... бог? Я вспомнил о Рождестве. Мои календарные подсчеты могу хромать, но двадцать четвертое декабря примерно завтра. И если он об этом тоже знает, то, наверное, приготовит на обед что-то особенное.
В подсчетах я не ошибся, так как внепланово прилетел вертолет, сбросил ящик с мясом, зеленью и сладостями на давно ставшем привычным красном парашюте с белым крестом. И пока я соображал, как сказать пилоту о пришельце, вертолёт уже скрылся за горным массивом.
Мой «эконом» принялся готовить что-то похожее на маленькие рулетики с двойной начинкой, мясной и шоколадной. А я сидел с двояким ощущением внутри. В Бога я по-прежнему не верил, а лицемерить не хотелось. На шее у гостя креста не было, зато висел какой-то белый камень с дыркой... Кто знает, во что он верит.
Мы сели за праздничную трапезу на закате. Помимо рулетов он приготовил холодные закуски, фаршированные овощи, запеченные грибы с сыром, маленькие, безумно вкусные сэндвичи с остатками мяса и каким-то соусом, а также шоколадное фондю с консервированными персиками. В тюрьме так точно не накормят... Ещё он разлил по стаканам спиртное из одной своей фляги. По-моему, это коньяк. Или виски? Я понюхал и поставил обратно. Не буду пить, боюсь быть пьяным. Сам не знаю почему, но боюсь. Он ел и пил, и был спокоен, как обычно. А я любовался его правильным лицом и волосами, которые собственноручно расчесал. Выдрал пару каштановых клочьев, не без этого... но теперь он безупречно красив. Странный, упавший мне на голову лыжник. Я залечил его синяк, но он почему-то не стремится подняться обратно на гору, с которой пришел сюда. Может, после Рождества? Уйдет послезавтра. Ведь завтра день подарков. Мой подарок не блещёт дороговизной или оригинальностью, но... я починил его лыжи. И он действительно сможет вернуться домой. Как бы тяжело мне от этого ни было.
Я выпил чай и попробовал фондю. Десерт был таким же божественным, как и все, что он готовил. Подвинул к нему свой нетронутый стакан с виски, но он покачал головой и указал на меня пальцем, потом на алкоголь. Потом снова на меня. Похоже, он настаивает. Ладно.
Опьянение не накатило, только странная эйфория. Захотелось побегать в сгущавшейся снаружи тьме, посмотреть на падающие звезды, загадать желание и, может быть, оно исполнится... В глазах «эконома» мне почудились искры, яркие, подвижные... как брызги синего огня. С трудом сообразил, что моя голова медленно клонится набок. А сам я валюсь на стол. Неужели я такой слабый? Я встал, чуть не упав со стула, и обвел взглядом лестницу на второй этаж. Кажется, что идти до нее целую милю. Ну, кто кого... я или алкоголь?
Я дополз кое-как и фактически лег на деревянные ступени. Мог ли он меня отравить? А зачем? И почему только сейчас? Или я просто не умею пить...
Я попытался ухватиться за перила, но рука соскользнула. В его руку. Он с силой дернул, поднимая меня, и рывком взвалил на плечо. Несет наверх. Я пробормотал «спасибо», не особо заботясь о разборчивости и слышимости речи. Все равно он не отвечает. Сбросил на кровать, но не ушел. Стоит, нависнув тенью, будто ждет чего-то. Должен ли я сейчас умереть, отравленный, а он – запротоколировать факт моей смерти? Я лениво начал стаскивать с себя одежду. Боролся с сонливостью и слабостью как мог. Растянулся на постели, а одеялом не укрылся. Не могу уже, отключаюсь...
Сознание вернулось глубокой ночью. Голова ясная, ничего не болит, только во рту сухость. Руки-ноги на месте, правой почкой тоже никто не поживился. Гость спит рядом, в его спокойном лице ни намека на попытки меня убить накануне. Мне нельзя пить, вот и вся разгадка. А я тут навыдумывал.
Я перегнулся над его телом за кувшином с водой, второпях сделал несколько глотков, но не рассчитал свою жажду, и несколько холодных капель пролилось на его грудь и живот. Он шевельнулся, просыпаясь. Секунду я смотрел в его глаза. За секунду утопился в них, в который раз. Поставил кувшин на место. Наклонился, изнемогая от непонятного предвкушения... и слизал воду с его кожи. С груди, между сосков... потом обнял губами один сосок. Моё сознание раскалывалось, одновременно запрещая и допуская происходящее, ругая и одобряя, ужасаясь нелепости поступка и восхищаясь моей смелостью. Я не набросился на своего гостя, как дикий изголодавшийся зверь, но чувствовал себя именно так, на последней черте приличий и осторожности. Я целовал его, нервно, покрываясь испариной, ноги дрожали, по спине бегали мурашки, в паху все содрогалось, то холодея, то наливаясь сильным жгучим жаром. Он лежал передо мной, не поддаваясь, но и не запрещая ничего. Я обхватил его сосок плотнее, обсасывая, почти кусая... придвинулся ближе, перекинул одну ногу через его торс, оседлал. Мне хотелось секса, мне безумно хотелось заняться с ним сексом, до задержек дыхания, обрывов пульса, едва сдерживаемого стона... он все же вырвался наружу. Я хорошо помнил, что в прошлой жизни был натуралом, и ни один мужчина меня не мог привлечь. Но ни один мужчина не был таким, как этот. Роскошное тело, горячее, тонкое, но мускулистое... и белоснежное. И роскошь молчания, в котором он так сильно соблазняет меня. Я прижался к нему весь, приник к тяжелым губам, впился в них жадно и будто снова опьянел. Отклика все ещё не было, он позволял себя целовать, как кукла, не более. Но я, распаленный, не хотел останавливаться. Раздел его, стянув вниз последнее, что было надето, обнажился сам, обнял его в страстном порыве, приподняв над постелью, крепко обвил ногами, вернулся к губам... всосался в них, горячие и сладкие, протолкнул в рот язык, поглощая его дыхание... и обморочно ощутил, как встает его член. Большой, длинный... больно упирается в мой. Я пальцем снял с головки тягучую, клейкую смазку, попробовал... у него на глазах. Облизал губы и наклонился снова его поцеловать. Теперь он отвечал мне, и его сильные руки поползли по моему телу, лаская взбудораженную кожу... мои дрожащие ноги... и попу, которую он крепко схватил. Я застонал, частично от страха, осознавая, что ни к чему не готов. Боюсь совокупления, боюсь, но в глазах у меня темнеет от возбуждения... при мысли, как он войдет в меня. Причинит боль, поранит? Да, должно быть – да, но мои руки, требовательно обвивавшие его торс, замерли и ослабли в трепете неясного узнавания. Я... уже трогал его. Вкушал каждую клетку его плоти. Но как? Где? Или когда?
Откуда взялось чувство, что мы знакомились так или иначе уже раз двадцать? Встретились опять в очередном витке времён и эпох, сумасшедшем переплетении скучных миров. Скучных только с виду, ведомых опытным кукловодом и вершителем всех без исключения судеб. Нас столкнули снова, соткав умышленно такой сложный узор, моё преступление и изгнание, а его появление – тайна, пока ещё покрытая мраком. И снегом. Но наши тела давно притёрты друг к другу. С дьявольского изгиба его рта я считывал что-то такое, что заставляло меня верить, не усомнившись, верить и принимать это. Но знал бы он, о чем я сейчас думал...
Оторвался от его губ и привстал, задыхаясь. Он массировал мне анус, спокойно, как опытный соблазнитель, постепенно погружая туда один палец. Я схватил его член, твердый, сухой и до отказа налитый кровью... вздрогнул в очередном приступе похоти и отпустил. Сколько бы раз мы это уже ни делали где-то в других местах, а сейчас для меня он – первый, повергающий в стыд, любопытство и остаточный страх. Я приоткрыл рот в нестерпимом ожидании, он потянул меня к себе и выгнул, придерживая за ягодицы. Его обжигающий член коснулся приоткрытого отверстия, дразня, но не проникая. Я облизал пересушенные губы и двинулся сам в нетерпении. Его руки удержали меня на месте. Подбородком он указал на пресловутый кувшин. Этого должно быть недостаточно, это же просто... Но я послушно плеснул на себя воды, она быстро стекла вниз, увлажнив его плоть – и он медленно опустил меня на свой длинный член. Я вскрикнул, проникновение было ожидаемо тугим и очень болезненным. На глаза навернулись слёзы, шлепнулись на его грудь. И он неожиданно перевернул меня, укладывая плашмя на постель, его член выскользнул, задевая мои ягодицы, показался мне покрытым какой-то пленкой, страшно скользким и мокрым... и тут же снова вонзился в анус, быстрее, увереннее... Жёстче. Я не успевал дышать и удивляться, он закрывал мне рот, душа новые вскрики, грубо прижимал к себе, выгибая вверх, удобнее подставляя под член. Я должен был закрыться от подобной грубости и расхотеть продолжения затеи, раскаяться в том, что вообще тронул своего подозрительного гостя. Но вместо этого я раскинул ноги в беззащитной позе и глянул на новоявленного любовника в голодном исступлении. Может, в последний раз мы занимались этим десять тысяч лет назад? Отсюда такое внезапное помешательство, стоило мне к нему лишь слегка приложиться... и мне все еще было мало острых ощущений. Я укусил его ладонь и выгнулся вверх, в отместку он втолкнулся в меня целиком и начал трахать... по-настоящему. Как будто до этого в игрушки играл и выжидал? Мысли снова вытряхивало из горящей головы, я хрипло стонал, вцепившись в его спину, пытался двигаться вместе с ним, двигал тазом, возможно, мешал, а не помогал... но хотел принять его при каждом толчке как можно глубже, полнее, дальше в себя. Кусал собственные губы, стонал громче, сжимал его слабеющими и немеющими ногами, извивался, требуя словно больше внимания, его предельной концентрации. Он – мой? Как же странно... но пусть странно, и пусть от этого мне все сильнее резало поясницу и хотелось вне себя заорать, чтоб всё прекратилось, я боялся остановить наше плотское безумие.
Он менял ритм, переворачивал меня снова, оказываясь то снизу, то сверху, я приходил в себя от тяжелого дурмана самых разных мыслей, пожирал туманным взглядом его бледное лицо в капельках пота. Потом снова умирал, словно теряя сознание то от волнообразно накатывающей боли, то от наслаждения – кажется, их сложно было различить или отделить друг от друга. Мы занимались этим весь остаток ночи, почти без остановок. Он кончил в меня дважды, не издав ни звука... только долгий вздох после. Я лежал под ним, отдыхая, какую-то минуту, он вытер с себя мою сперму, засунул мне же в рот, поцеловал, жадно и глубоко, взбив слюной в странный коктейль, сам отнял и проглотил. Я смотрел на него во все глаза. Я не предполагал, что он может быть таким страстным и распутным... Марафон продолжился. Я снова седлал его бедра, второе проникновение было не таким болезненным, но таким же стыдным и уносящим голову в ад. А он становился чуть мягче и внимательнее, ласкал мой член длинными пальцами, нарочно не помогая справиться с возбуждением, распаляя, заставляя стонать и взвиваться дугой в ожидании его резких толчков внутри, то сладких, то безвкусных... Он брал меня сзади, придавив к постели, и я откидывал голову на его плечо, путался в его чрезмерно длинных волосах, он убирал их, слипшиеся, целовал мой лоб, кусал за шею, я вскрикивал, но упрямо откидывался снова и снова...
На рассвете он уснул, утомленный. Я лежал рядом, чуть касаясь его ног своими. Дрожал от чего-то, что напоминало озноб при болезни. Я тоже был выжат, но не так. Ещё я не мог опомниться. Растревоженное сознание гоняло передо мной события ночи и заставляло сжиматься, то в замешательстве, то от новых коротких вспышек похоти. У меня год не было секса. И целую жизнь не было мужчины. Этого мужчины. А я даже не знаю до сих пор, как его зовут.
«Вспомнить» его тело на ощупь – многовато для печали о безвременно утраченном, но недостаточно для настоящей радости узнавания. Потому что если узнал только я... Хотя была же причина, по которой он в конце концов поддался?
Я поборол уныние и сонливую лень и спустился вниз, освежиться. Признался себе, что не хочу смывать с себя этот пот и сперму, но придется. Даже если все случилось в первый и последний раз. И особенно – если я ошибся со своим «диагнозом». Налил в ванную подогретой воды, полежал. Боль утихла, она была незначительной. Не такой, какой ее раздуло моё пульсировавшее в панике воображение. Правда, капли крови, ширившиеся в толще воды, не понравились. Я припомнил кое-что из своих скудных познаний в анатомии. В заднем проходе почти нет нервных окончаний, повреждения могут быть скрытыми и серьезными... но я не чувствовал тревоги или беспокойства. Осталась приятная нега, сумбурные воспоминания... томление, почти тоска. Старый новый знакомый. Почему, когда я был на воле, мы не встретились? Почему он должен был найти меня взаперти? Ощутил ли он хоть половину того, что обрушилось на меня? Развяжу ли я ему язык? Попросив повторить этот секс...
Довольно. Я могу заснуть тут, разомлев и замечтавшись, если как можно скорее не вылезу. Надо обсушиться и вернуться на второй этаж.
Перед тем как снова лечь, я вспомнил о телефоне. Взгляд нечаянно упал на его рюкзак, сиротливо лежащий в углу комнаты. Призывно открытый. Какое искушение... А он как нельзя кстати крепко спит. Или сейчас, или никогда. Я пошарил рукой, нащупал что-то холодное и металлическое, обрадовался, дурак...
И вытянул из рюкзака пистолет.