Мёртвая голова

Границу с Мексикой можно было пересечь не только в штате Нью-Мехико. На самом деле, Маттео лукавил, и красная линия проходила вдоль ребёр ещё трёх штатов, включая Аризону, Техас и Калифорнию. Весь день в поездке по жаркой трассе Миранда думала, почему это была не Калифорния - зачем нужно делать такой крюк? Но правда была в том только, что Маттео бежал, и в том, что бежал он из-за неё.

Он часто смотрел в зеркало заднего вида и был внимателен: тёмно-синей машины, которую он так хорошо запомнил, нигде не было, но кто знает, может, они пересели на другую, чтобы сбить его с толку. Маттео, мурлыча себе под нос Мистера Песочника, на гранд чероки убитой соседки без устали двигался на юг, и кажется, даже жар молочной пустыни Уайт-Сэндс, через которую - насквозь с западной окраины, как иглой по ткани - пролегал их путь, его не сморил. Он остановился дважды, когда обоим потребовалось помочиться (остальное вышло с потом), и ещё раз, чтобы Миранда подышала воздухом: её здорово укачало. А потом, как и планировал, во второй половине дня он въехал в Чимайю.

Окруженный белыми песками, город, маленький и опустелый в это время года, ничем не поражал, но пустыня селенитов, белая, как пудра, прозванная индейцами апачи Фарфоровой, пустыня, где в сорок пятом на военном полигоне разорвалась первая атомная бомба, пустыня, окружавшая Чимайю на много миль вокруг, казалась потусторонне-холодной.

- Она и есть холодная, - будто прочел её мысли Маттео, сворачивая на широкую и единственную большую улицу.

- А?

- Уайт-Сэндс, - пояснил Маттео и опустил козырек от солнца пониже. - Я раз бывал в Бостоне, застал там горы снега на Рождество. Эти пески тоже похожи на снег. Думаешь, что они холодные, что обманываешься этим ощущением, а потом оказывается, ты вообще не ошибся. Знаешь, почему?

Миранда покачала головой. Она правда не знала.

- Селенит отражает солнечный свет. По нему ходить босиком совсем нежарко, он прохладный. Я пробовал.

- Да?

Он был расслаблен и даже улыбался. На плечах и мускулистых руках кожа блестела от пота. Здесь было жарко, и Маттео разделся, оставшись только в белой майке.

- Ага.

- Так ты здесь уже бывал?

- Приходилось. Я здесь работал, если ты поняла, что имею в виду.

Но Миранда поняла не сразу и качнула головой. Тогда Маттео, включив поворотник, лаконично продолжил:

- Удобно в Белых песках то, что барханы нестабильны; в глубине своей массы песка перемещаются, грунты подвижны, и если захоронить в них тело, оно навсегда будет погребено под ними. Здесь песчаная толща движется на северо-восток, и если что-то всплывет, ну, какие-то останки, то это случится очень далеко от места захоронения. Такие дела. Удобно, очень удобно.

Миранда отвернулась. Уткнувшись в окно, покрытое тонкой плёнкой рыжей пыли с дороги и обочины, она смотрела на проплывающие мимо двухэтажные невысокие дома с редкими тополями и неряшливыми саркобатусами, покрытыми уже отлетающими, отжившими свое розовыми цветами. После креозотовых кустов, после белесой, похожей на нежную яблоню ларреи и масличных деревьев, тут и там растущих на подходе к городу между скал, это место казалось, конечно, не Эдемом - слишком голый был пейзаж, слишком много кругом деревьев вразброс, пыльной бежевой земли и бесконечного южного неба над головой, который озарял белоснежный шар раскалённого солнца - но Миранда чувствовала себя здесь спокойнее. Одна в пустыне с Маттео... От одной мысли её пробрала дрожь. Даже понимая, что не сбежит, она выдохнула, когда они двигались сквозь всю Чимайю. Однако Маттео вовсе не думал останавливаться. Он, напротив, проехал мимо мотеля на автозаправочной станции, а потом поддал газу.

Миранда испуганно покосилась на него. Она не могла поверить, что опять поедет по равнине вдоль скал, и что крохотный городок так быстро остался позади. Зачем же они сквозь него ехали? Зачем было так её обнадеживать? Задул колючий суховей, налетел песок, небо потемнело; Маттео включил стеклоочистители. Со скрипом они пришли в движение: черные полоски туда - сюда, влево - вправо. Миранда ощутила, как гулко заколотилось сердце; оно показалось слишком большим, влажным, пульсирующим, будто увеличилось в размерах и теперь распирало грудную клетку.

- Мы не остановимся здесь? - спросила она и стыдливо сморгнула влагу с ресниц, поняв, что голос дрогнул.

В нем замерли все невыплаканные слёзы. Он же говорил другое! Маттео был спокоен.

- Нет.

Миранда сглотнула. Сердце билось уже в горле. Впереди, гладкая, как масло, простиралась дорога - шла лентой сквозь равнину, больше напоминавшую космические пейзажи своими потусторонними скалами, распахнувшими ворота в дикую пустошь Земли Очарования.

Могла ли Миранда спросить что-то ещё? Откуда ей знать. Теперь она не в состоянии даже спокойно вздохнуть. Так же страшно ей было только в реликтовом лесу гигантских секвой, но тогда она почти потеряла сознание после всего, что случилось в пансионе. Сейчас, привычная ко всем ужасам, чтобы не впадать в бессознательное, она тем не менее до дрожи, до озноба боялась.

Человек рядом с ней человеком не был, и она могла поклясться в этом.

***

Южнее прочих городов, почти у самой границы с Мексикой, прячась в западных предгорьях Сакраменто, серый гранд-чероки принял внушительный по меркам Нью-Мехико город Аламогордо. Непохожий на остальные поселения здешних засушливых земель, он простирался в низине у озера Тулароза, окруженного голубыми елями, аризонскими кипарисами, невысокими тонкими кустарниками. Было совсем поздно, когда Маттео проехался по широким улицам вдоль потемнелых домов, а потом и закрытых уже магазинов; он кружил мимо них, медленно и обстоятельно, пока в самом сердце не нашёл отель, значительно отличавшийся от тех лав-тошниловок, в которых останавливался до этого, не считая совсем жуткого дома в Карлсбаде.

Этот отель назывался «Толстый тополь». Миранда была в испанском слаба, но Маттео пояснил ей, что это прямая калька с названия города: толстый тополь переводился как alamo gordo. На вывеске буквы переплетались друг с другом под раскидистой древесной кроной на оранжевом фоне. Маттео припарковал тачку, вышел первым - уже стояла сизая зыбкая ночь, в салон пахнуло холодным воздухом, на вкус горьким - и открыл Миранде дверь, прокрутив на среднем пальце ключи с кольца брелока (две серебристые сферы тойоты поверх черного эллипса). Маттео подал руку. Миранда молча её приняла. Ноги занемели и отекли, лодыжки распухли - она долго не ходила и даже не двигалась, и собственное тело казалось неуклюжим и неповоротливым. Он запер машину, подхватил её за талию, любовно довёл до двери, словно немощную.

Никто после полуночи на стойке не пялился ни на него, ни на неё. В холле сидели ещё люди: молодая семья, мужчина и женщина. Оба блондины. Миранда, пока Маттео договаривался об оплате и расписывался в гостевой книге, исподтишка смотрела на них. Чем-то они напомнили ей Халлеков, и на душе стало совсем тошно.

Они поселились на втором этаже, в самом дальнем углу, в небольшом светлом номере. Миранда так сильно устала, что не хватило сил даже сходить в уборную или умыть лицо после долгой дороги. Она послушно разделась, оставшись только в тонкой майке и трусах, и с удовольствием протянула Маттео руки, сложенные лодочкой. Она совсем не удивилась, когда он сплёл их верёвкой, а потом обвязал ею свою руку - каким-то очень хитрым узлом. И когда, завалившись на мягкую кровать, застеленную дешёвым искусственным шёлком, Миранда почуяла, что Маттео подстелил под неё руку и уложил женскую голову себе на плечо, то не ощутила никаких эмоций. Она провалилась в сон счастливой, потому что там был шанс уйти в тёмные дали покоя, уйти без боли и страха, и просто уснуть и не проснуться.

Но, когда она встала, Маттео был рядом и уже не спал, а сквозь опущенные на окнах жалюзи посверкивала медленно кружащая в воздухе пыль.

Миранда растерянно подумала, откуда ей здесь быть, пыли этой, но потом увидела, что Маттео встряхнул в воздухе пледом прежде, чем укутать в него продрогшую свою пленницу. Потом, устроив её в уютный кулёк, Маттео заботливо погладил Миранду по голове. После стольких дней ада всё естество измотанной вусмерть девушки откликнулось почти слезливым трепетом на эту слабую ласку.

Потом, через миг, она вспомнила, как видела однажды передачу о дикой природе. Леопард в саванне, помнилось ей, изловил детёныша антилопы-импалы, у которого сам же отнял мать, и ухаживал как за котенком едва не две недели. Вылизывал, охранял, отбивал у других хищников, спал с ним. Малыш сперва боялся леопарда. Потом привязался и бродил за ним, как на веревочке. На третью неделю - леопард его безжалостно сожрал, перед этим мучительно медленно задрав.

Потом Миранда помнила слабо: Маттео поднял другую руку, и в ней металлически полыхнула серебристая игла. Она вошла под кожу на шее, и Миранду пронзило острой, резкой болью, прекратившейся, как поцелуй - так же внезапно.

- Всё, всё, - успокоил Маттео, продолжая гладить её по голове, даже когда она обмякла в его руках и безвольно упала на подушку. - Тихо, моя девочка. Поспи.

Она перестала бояться уколов снотворного; это был хотя бы не паралитик, и оно дарило забвение. Миранда, замирая в прохладных больших руках, медленно погружалась в искусственный долгий сон, вперёд в эту вязкую мглу ещё на несколько часов. Маттео оставался с ней, пока не услышал ровное дыхание, не проверил реакцию зрачка на свет, не убедился, что она правда спит. У него было немного выигранного времени. На случай, если она проснётся раньше, он заклеил ей рот пластырем и привязал за ногу к спинке кровати, связав и руки тоже. Это было уже такой обыденностью, что не стоило для него даже мысленного упоминания. Но он привык обращать на мелочи внимание, особенно когда они составляли его привычки.

***

Сына хозяйки отеля звали Алан. Он пошёл в выпускной класс; планировал поступить в колледж на математический факультет. Он хорошо разбирался в компьютерах и сам написал пару местных сайтов, для семейного отеля и ресторана мистера Бернарда неподалеку, и со всех сторон мог быть охарактеризован как положительный, в меру приятный и абсолютно обыкновенный парень своего возраста. Внешне тоже обыкновенный: среднего роста, в меру плотный, в меру худой, неплохой бегун, волосы цвета соломы, серые глаза, тонкие губы и узкие крылья носа, а на переносице - очки.

Мама, Сьюзен Монтегю (глаза и худощавость достались от неё) хозяйничала здесь и после смерти отца, а Алан должен был во всем ей помогать. Трудно представить, что будет с «Тополем» и с ней, когда он уедет в колледж, но оставаться в Аламогордо на тридцать пять тысяч человек, где почти каждый знал другого хотя бы понаслышке, он не мог. Этим утром он занимался тем, что носил на кухню пластиковые сетчатые ящики с молочными бутылями с крыльца на кухню, и уже порядком устал, так что мои катился градом, а мышцы рук подрагивали. До этого он носил ещё овощи, а ещё раньше занимался другими делами по уборке комнат. Горничная была всего одна, и она не справлялась со всеми номерами. После молока Алан должен был собраться в школу, но сил у него хватило бы только на то, чтобы подняться к себе в комнату и упасть вниз лицом на подушку.

Какой-то смуглый человек вышел из отеля и придержал Алану дверь, проводив его внимательным взглядом. Юноша, прижав брякнувшие бутылки к бедру, нахмурился. Он досадовал сегодня на целый мир, потому что день не задался. Когда он вернулся из кухни, чтобы сделать ещё заход, смуглый человек остался на крыльце. Он беседовал со Сьюзен Монтегю. Алан вскользь посмотрел на него.

Он не увидел в том человеке ничего особенного. Обычный; спортивный; плотный; одет мешковато, тут все так ходят. Он приехал не один. Парень понёс ещё ящик и вспомнил, что в спутницах была девушка едва ли старше его, Алана, одноклассниц. Она была такой сонной, что едва стояла. Её лицо выветрилось у него из памяти, едва они поднялись по лестнице в номер. Алан мыл полы той ночью в коридоре на первом этаже и мог только с уверенностью сказать, что гостей было двое.

Смуглый человек, пообщавшись со Сьюзан, с добродушной усмешкой кивнул ей. Что удивило Алана - он улыбался глазами, большими и чёрными, похожими на финиковые глаза пантеры из передачи ВВС: Живая природа по кабельному. Посмотрев ему в покатую от широких тугих мышц спину, Алан с завистью подумал: жалко, что он не мексикос. У этих ребят крепкие тела, такие мышцы заложены генетикой: в его школе стоило похожим парням немного потренироваться, и они выглядели великолепно. Ему, дохлому, белому как снегу Алану Монтегю, для такого результата нужно ходить в качалку раз шесть в неделю и жрать белок и протеин, и все равно итог подкачает - будет не машина, как в фильме «Терминатор», а так, воздушный надутый шарик...

- Чего он хотел, ма? - утерев пот со лба, устало спросил Алан.

- Попросил повесить на дверь табличку не беспокоить, потому что там спит его девушка, и она, вроде как, приболела с дороги, - ответила та, вытерев мокрые после мытья посуды руки полой фартука. - И сказал, какой завтрак хотят.

- М-м-м, - вздохнул Алан. - Ясно. Ладно, ма, скоро автобус...

- Не опаздывай к ужину. Только, слушай, повесь эту табличку; у них семнадцатый номер. И будь потише, не разбуди гостью.

Алан кивнул и побрёл за рюкзаком к себе наверх. Он захватил по пути бумажный крючок с надписью «Пожалуйста, не беспокойте меня: я отдыхаю» и поднялся на второй этаж. Там, встав под дверью с металической облупленной табличкой «семнадцать», он навесил крючок на латунную круглую ручку и, не сдержавшись, медленно и осторожно провернул её. Ничего не произошло. Щелкнул запертый замок. Дверь не открылась. Алан нахмурился.

Зачем запирать свою девушку внутри? Может, он беспокоится за её безопасность, вот и закрыл на ключ, пока ушел из отеля? Да его ли это дело. Сколько странных людей они встречали здесь с матерью. Сколько странных людей им ещё предстоит встретить.

Алан посмотрел на наручные электронные часы, старые «Кассио», доставшиеся от отца, и тихо выругался: времени мало, скоро приедет автобус, и он поторопился за вещами. Ни он, ни его мать не знали, что очень скоро их спокойную, тихую, унылую жизнь ждут большие перемены.

***

Маттео нашёл то, что искал, и очень быстро; когда Миранда очнулась с гудящей головой, он был уже в номере, и даже успел как следует постричься. После снотворного её всегда мутило, и она какое-то время была очень, очень покойной; пока он развязывал руки и разминал затёкшую от верёвки лодыжку - заботливо, кропотливо - она, сощурившись, смотрела на него так и этак.

- Тебе идёт, - наконец, сказала Миранда.

- В самом деле?

Она кивнула. Прежде его черты были прикрыты длинными волосами, и лицо казалось худощавым. Теперь из-за короткой стрижки скулы выглядели шире, челюсть - тоже, шея и плечи стали будто бы массивнее. Маттео, с улыбкой наклонившись к Миранде, беззаботно разрешил ей потрепать себя по голове и не шевельнулся, когда она погрузила в густые короткие волосы пальцы. Она сделала это не потому, что ей хотелось.

Хотелось ему, и она молча подчинилась.

Потом он отстранился и кивнул на столик у кровати, куда Миранда сперва даже не взглянула:

- Я принёс завтрак в номер, так что ешь: считай, твой кофе в постель подан.

У Миранды скрутило живот, но она не возражала и не корчила из себя недотрогу. Смысл-то? Покорно сев в кровати, она потянулась за подносом. Маттео сам поставил его сбоку от подушки и сел на стул неподалёку, чуть сгорбившись и положив на колени локти.

Пристально глядя, как она ест и пьёт, он изложил ей дальнейший план.

Через два дня, сообщил Маттео, будут готовы её документы. Ей делают новый паспорт, согласно которому она носит его фамилию, Кастос, и другое имя, Мэрион. Ей прибавят возраста на два года, чтобы увести подозрения на границе, даже если кто-то сочтёт её похожей на пропавшую Палм, чье фото какое-то время крутили по телеку. Можно, конечно, кардинально сменить причёску, подстричься, покраситься, но лицо-то не сменишь: Маттео решил не суетиться, у него было хорошее предчувствие, что всё пройдёт гладко. Он говорил неторопливо, но по делу. Слушая его, Миранда замирала.

Значит, они покинут Штаты через два дня, и шансы на побег не просто сократятся. Он навсегда исчезнет, как исчезнет она сама.

А что будет потом? Раньше она думала, что боится смерти; затем поняла, что страшнее всего - боль и страдания телесные. Она ела свой завтрак, кусочек за кусочком, неторопливо и опрятно, и думала о том, что боль хороша тем, что она конечна, равно как и смерть оборвёт любой, даже самый тягостный путь. Тогда чего именно она боится? Несвободы?

Но плен её не так страшен, каким мог бы оказаться. На её глазах Маттео Кастос творил такие страшные вещи, что его нужно было бояться, однако что-то подсказало ей: вряд ли он сделает с ней то, что делал с другими людьми. Миранда задумчиво вперила взгляд в смятое покрывало под собой. Она всё сидела в разобранной кровати, сложив по-турецки ноги, и послушно ела. Внешнее спокойствие было только кажимостью. Теперь время было против неё. Всего два дня, и потом - никакой надежды на спасение.

Миранда прожевала последний кусок яичницы... Маттео не стесняясь смотрел. Любой нормальный человек отвернулся бы, не стал бы так пристально пялиться: он наблюдал, как считал нужным, и Миранде стало не по себе.

Неизвестность пугала её больше прочего. Что будет там, в Мексике, когда он перевезёт её за границу? Что станется, когда она навсегда потеряет возможность вернуться назад? Как сложится её жизнь? Как будет проходить каждый день? Миранда с трудом проглотила ком в горле. Может, Маттео подумал, она поперхнулась завтраком, и подал чашку кофе...

Миранда вдруг всё поняла.

Она никогда не сможет учиться, где захочет. Она не влюбится в того, в кого захочет влюбиться. У неё не будет возможности завести нормальную семью. А если от этого садиста родится ребёнок? Кем он вырастет? Кем они вырастят его? Не убьёт ли Маттео её ребёнка, которому она вынуждена будет уделять больше внимания, чем ему? Чем она займёт бесконечно длящиеся часы дней и ночей, если ей запрещено буквально всё, что приносило радость? Сможет ли она выйти на улицу и пройтись по ней до кафетерия? У неё не будет ни друзей, ни близких. Любой, с кем она заговорит, обречён на смерть. Смерть не так страшна, как подобная жизнь: Маттео твердит, что не сделает ничего плохого, но не понимает одного - он убивает её прямо сейчас. Чтобы предотвратить это, осталось только два дня, сорок восемь часов, а дальше...

А дальше никакой Миранды Палм не станет.

***

Вернуться в офис было нужно: без знакомой обстановки, той, что роднее собственного дома, Брук стало бы не просто плохо. Быть может, она бы не выжила. И раньше дом был ей чужим, но теперь, когда Миранда

умерла

исчезла, сделался чужим окончательно. Идти туда не хотелось. С мужем она не созванивалась ни разу с момента, как пустилась в погоню за призраком. Она даже не знала, жив ли он вообще - вдруг руки на себя наложил? Хотя, это вряд ли, он всегда любил себя больше чем кого-то ещё.

После полуночи башня не работала, но разве было Брук до этого дело? Она поднялась на нужный этаж, и ночной сторож её не остановил. Он в курсе, что к чему, и обладал достаточным тактом в отличие от многих людей вокруг Брук Лоусон, чтобы не приставать к женщине, потерявшей родную дочь.

Она открыла дверь своим ключом. Он был в её сумке всегда. Даже в путешествии в округ Сонома она не оставила ключ в доме или в квартире в центре... Не включая света, Брук прошлась по тёмному кабинету, остановилась у рабочего стола и, подумав, достала из кожаной сумки кипу листов, скреплённых скобами и затиснутых в папку. Всё, что могло бы дать ей малейший шанс на спасение Миранды, было здесь; бесполезный теперь хлам. Брук задумалась, не выкинуть ли ей всю папку в корзину для бумаг, но, помешкав, передумала и убрала в ящик стола.

Там же, если нырнуть рукой глубже, найдётся фляжка с виски: любимый Джим Бим, терпкий, жгучий и горький. Она вынула эту фляжку, блеснувшую в лунном свете тусклым серебром. Глядя на неё, Брук вспомнила оболы Харона: монеты на глазах мертвецов, нужные, чтобы перевозчик душ помог им перебраться через реку Стикс к берегам Аида. Последняя плата. Отвинтив крышку, Брук приложилась к узкому горлышку и опрокинула в себя Джим Бим, обжёгший язык и рот, и посмотрела в огромное окно. Обол завис между туч в панорамных окнах небоскрёба, зовущегося Редакционной Башней между сотрудниками. Серебряные его рёбра блистали, он маскировался под полную луну, но Брук знала, чем эта луна была на самом деле.

Она выпила ещё и, сбросив туфли, медленно подняла ногу в кожаное чёрное кресло. У него не мешало бы перетянуть сиденье. Столько дней и ночей она протирала его своей задницей, столько статей и глав было написано за этим столом... Вторая нога скользнула в кресло, Брук прижала колени к груди, выпила ещё и всхлипнула. Слёзы начали душить внезапно. Последний оплот её уверенности в том, что Миранда жива - чёртов Спрингер - сказал что-то такое, отчего вся надежда внутри Брук рухнула. Нет, не жива, конечно: ему ли это не знать? Он эксперт, он охотился за Палачом много лет. Он знает, о чём говорит. А материнское чутьё? Но скольких оно подводит, и можно ли считать его доказательством того, что Миранду стоит искать?

- Прежде, чем ты сойдёшь с ума, - прошептала Брук, - тебе нужно остановиться.

По щекам потекли крупные слёзы, похожие на хрустальные капли. Брук видела их краем глаза, по размеру они напоминали ей виноградины. Тогда она усмехнулась, понимая, что это, конечно, не так, слёз такого размера не бывает и она просто преувеличивает таким образом глубину и масштаб своего горя - в общем-то. на фоне ужасов каждодневной жизни незначительного...

Сойти с ума страшно. Что, если она продолжит искать Миранду и потеряет рассудок, как те несчастные матери, обряженные в чёрные балахоны? Бедные женщины, которых Брук не раз в своей журналистской деятельности встречала на пути, её пугали настолько, что она предпочитала забывать их лица сразу после рабочих встреч. Она брала интервью и говорила дежурные слова сочувствия со скорбной миной, но на деле брезговала, стараясь даже не касаться их, как здоровый человек не касается прокажённого. Эти женщины твердили, что их близкие живы и обязательно найдутся. Спустя время, неважно, какое, но почти что со всеми это правда случалось: их родных находили расчленёнными, спрятанными, распотрошёнными, изуродованными... а бедняжки, тронувшиеся умом, всё равно твердили, что криминалисты ошибаются, и это заговор или ошибка, а их сыновья и дочери - они где-то там, похищены и удержаны в плену, но непременно живы.

Брук отвела взгляд от окна, уложила затылок на кожаный подголовник. Она постаралась рассудить не как мать, а как профессионал. Что у неё на руках? Прошло больше месяца, как Миранда исчезла. А детективы, ведущие это дело, смотрели на спятившую мать с холодным состраданием, закрывшись от горя, которым она фонила - ведь невозможно весь негатив принимать на себя и всем соболезновать, это надоедает, и колодец сочувствия отнюдь не бездонен - потому что знали точно, что тело Миранды было разрезано острыми ножами газонокосилки фирмы Гардена, и от него нашли только маленький кусочек. Работал Палач. Он жертв в живых не оставляет, никогда. Он не насилует их, не грабит - только убивает, предавая прижизненным и посмертным страданиям.

Брук опрокинула ещё Джим Бима. Он уже не так горчил, да и не жёг, но в грудине, в самом центре, появилось алкогольное согревающее тепло. Старик Спрингер вообще-то прав, ей бы взять себя в руки и поработать над принятием случившегося. Можно бы записаться к знакомому терапевту. У неё есть один такой, лучший, можно сказать - который работает с серьёзными травматическими расстройствами. Но, во-первых, Брук в эту хрень никогда не верила, считая себя человеком достаточно разумным, чтобы справиться с любым дерьмом самостоятельно, без помощи мозгоправа, а во-вторых - тогда это значило бы, что Миранда действительно мертва.

Усмехнувшись, постаревшая на несколько лет за одну только ночь Брук отсалютовала фляжкой серебряной монете, повисшей между дымных туч. А что страшнее, потерять дочь или потерять себя? Брук отпила, зажмурившись. Слёзы потекли сильнее, и ей стало до судорог в теле, как при гриппе, стыдно. Ответ был очевиден и прост: смириться с утратой Миранды она ещё кое-как смогла бы. Но утратить себя - никогда.

***

Вечером Миранда и Маттео играли в шашки: неважное времяпровождение, но всё лучше, чем ничего. Сидя прямо в постели, они обменивались быстрыми партиями. Потом Миранда прямо там и поела, поставив тарелку рагу на деревянную старую доску, предоставленную миссис Монтегю, хозяйкой отеля.

- Должно быть, нервничаешь? - спросил Маттео с усмешкой после ужина и спокойно, прямо при Миранде, набрал в шприц ещё снотворного. Он не смотрел на неё, но знал, что от ужаса её лицо было перекошено. Его это ничуть не взволновало. - Ну-ка, подставь руку, моя милая.

Что ей оставалось делать? Миранда выполнила всё, что он сказал, и осторожно спросила, не будет ли ей вреда - всё-таки он колет препарат второй раз за сутки. Маттео покачал головой:

- Я разбил дозировку, не переживай: проснёшься ночью. А как откроешь глаза, - и он склонился к ней, поцеловал в лоб, - и думать ни о чём не придётся, я буду уже рядом.

Не то чтобы Миранда была в таком ужасе, очнись она без этого подонка. Правда, кое-что её всё же волновало. «Получается, сейчас он уйдёт?» - подумала Миранда и потемнела лицом. Но куда? Чем он занят в те часы, пока она спит? Ищет себе новых жертв или, что скорее всего, договаривается насчёт переезда через границу? Ему нужно столько всего устроить, взять хотя бы поддельные документы. Долго размышлять об этом не пришлось: лекарство подействовало и сморило Миранду быстрее, чем она бы пришла к какому-то выводу. Маттео взглянул на неё, устало упавшую на бок, на клетчатое тёмно-жёлтое одеяло в тон облезлым обоям в их комнате, и убрал с кровати доску, переложив её на комод; затем приподнял, устроил под одеялом, связал руки и ноги. Всё как обычно, согласно его страшному повседневному ритуалу.

Он набросил куртку, потому что уже стемнело, и с заходом солнца в Аламогордо здорово похолодало. Убрав ключ в карман, прихватив только старый кожаный бумажник, Маттео с ленцой сбежал по лестнице и, выйдя на свежий воздух, сунул руки в карманы, направившись по мостовой, прежде опалённой дневным жаром, а теперь укрытой сизыми тенями. Он изучил этот город ещё вчерашней ночью, начав с тех мест, которые могли бы подойти под его задумку; счастье, что Аламогордо достаточно мелок, чтобы иметь на примете много таких мест, и весьма крупен, чтобы не вызвать подозрений у здешних жителей. Маттео, не останавливаясь, быстро шёл по своему маршруту, любуясь безлунной ночью и красивой мягкой мглой. Мгла эта была южной, с примесью фиолетового. Кто бы мог подумать, что у чёрного есть столько оттенков? Каждый из них ему подарила Миранда. Думая об этом и тихонько насвистывая себе под нос, Маттео брёл дальше.

На пути ему дважды попались шумные компании: одна - подростков, пьяная, весёлая, злая. Он рассёк её, как акула рассекает рыбий косяк, и почему-то никто из ребят не осмелился его окликнуть: от него волнами исходило недоброе предчувствие, подобное крови, разлитой в воде, и даже эти юноши и девушки, которые не боялись на родных жестоких улицах никого и ничего - что бояться, если выросли здесь и большинство боится как раз встречи с ними, непредсказуемыми и бешеными - даже они сделали вид, что сквозь них прошёл призрак. Уж лучше бы это был он.

Вторая компания была тише, старше; люди в ней тоже были пьяны, они выкатились из бара неподалёку и им не нашлось дела до одинокого человека, идущего в тусклом ночном свете по краю мостовой. Вид у Маттео был такой безмятежный, будто он прогуливался себе в удовольствие, ничем не рискуя, посреди солнечного дня. Он шёл, как человек, чувствующий себя в полной безопасности. Мало кто из местных решился бы на такую вольность ночью близ границ Мексики, тем более - в этом районе, во всех отношениях считавшемся неблагополучным.

Здесь было много тех, кто бежал нелегально; здесь были и те, кто бегству этому способствовал. Дилеры, торговцы людьми - в сексуальное рабство всегда требовалась юная кровь, угонщики машин, в конце концов, просто аламогордские банды и те, у кого жизнь несладко сложилась - все они умели показывать зубы. Это вам не чистоплюи из богатеньких домов, не дети состоятельных родителей с приличной страховкой здоровья и личной банковской ячейкой. Здешние люди без прикрас выживали, про них так можно было сказать, и даже если бы Маттео напал на кого из них, возможно, встретил бы достойное сопротивление.

Однако он знал, что всё всегда заканчивается одинаково: это уже был пройденный этап, кто только ему ни огрызался. Постепенно он научился источать ауру такую, что все вокруг чувствовали: с этим мужчиной лучше не связываться, хотя он не выглядел ни особенно крупным, ни особенно угрожающим.

Недалеко от отеля, где они с Мирандой остановились, примерно в получасе бойкой ходьбы, располагался внушительных размеров товарный склад. Маттео приметил его сразу: огороженной сеткой-рабица, но совершенно не охраняемый, он, кажется, был заброшен, хотя Маттео сомневался в этом. Когда он забрался туда, обнаружил некоторые следы в других залах, свидетельствовавшие, что люди там бывают и изредка помещениями пользуются. Тем не менее, дальние ангары пришли в запустение; внушительных размеров железные ворота на две створы, отворяемые для грузовых машин, были наглухо заперты и изнутри завалены деревянными расколотыми паллетами и ящиками. Маленькая дверка для работников тоже закрыта на навесной замок, ржавый и оплетённый толстой цепью, которую Маттео раскусил бы инструментом в два счёта. Но он не хотел создавать впечатление, что здесь кто-то бродит и тем более пытается забраться внутрь. Как и вчера, Маттео Кастос обошёл склад с северной стороны, легко взобрался футов на тринадцать в высоту, цепляясь за жёлтую трубу, покрытую пылью и грязью, и, подтянувшись, скользнул рукой в щель большого фасетчатого окна. Там он нащупал шпингалет, правда, не рассчитал в этот раз из-за темноты и больно поранил запястье осколком ощербатившегося стекла: оно было разбито в самом углу самим Маттео с помощью камня. Бить стёкла насовсем он бы не хотел - пусть с первого взгляда окно кажется целым.

Достав платок из кармана, Маттео спокойно вытер стекло от крови и прямо там, стоя на ржавой старой трубе, обмотал запястье этим же платком. Ткань быстро пропиталась кровью, но, когда Маттео забрался внутрь и мягко спрыгнул на грязный пол, усеянный соломой и стружкой, душной пылью, обломками досок, целлофаном и картонками, кровь как-то унялась.

Всё здесь было, как вчера, тихим, неживым и затаившимся. Всё помещение приглядывалось бы как на ладони, если бы не ряды огромных ящиков, поставленных у дальних стен. Если приглядеться, можно понять, что стены эти принадлежат не зданию склада, а контейнерам, который делили пространство на две зоны. Что было за ними, Маттео не знал, да ему и знать не хотелось, всё что требовалось, он нашёл здесь. Неторопливо обойдя своё маленькое затхлое царство и старясь не следить слишком уж сильно - ведь по отпечаткам подошв на пыли можно было сказать, что он сюда наведался - Маттео осмотрел каждый уголок, жалкий лабиринт из ящиков, где удалось бы спрятаться, пусть и ненадолго, и огромный потолок с перекладинами, который выдавал с потрохами природу склада: всё - металлокаркасный скелет, склепанный из дешёвых материалов.

Пробыв на складе около двух часов, Маттео занимался там своими делами. Из сумки, которую он припрятал в тайнике ещё со вчерашнего дня, он достал проволоку, верёвку, леску, кусачки. Всё, что нужно было для его задумки. Такие простые и такие опасные в умелых руках вещи. Отведя душу, он взглянул на наручные простенькие часы, по иронии судьбы - тоже Кассио, как у мальчика, в чьём отеле они с Мирандой остановились, но другой модели, и подороже; тем не менее, они были не чета солидным маркам, на которые потратились бы люди с деньгами. Часы были для Маттео не только функцией. Кто разбирался в них, понял бы, что это - женский образец, ну или унисекс, на крайний случай. Маленький циферблат, кожаный тонкий ремешок цвета тёмного дуба, золотая полировка внутри и будто лучи солнца, расходящиеся от центра. Маттео выбрался из ангара так же, как туда залез: только теперь ему помогла в этом верёвка, которую он привязал к балке и оставил заткнутой за воронёный конец арматуры, приваренной к стене.

Осмотревшись снаружи, он сунул руки в карманы куртки и как ни в чём не бывало пошёл обратным путём. Он казался совершенно спокойным, не дёргался, не суетился. Возможно, поэтому он оставался для всех невидимкой - но только не для них, конечно. Не показав ни мгновением, что он заметил слежку, Маттео добрался до отеля другой дорогой, петляя между домов и путаясь по улицам. Он хорошо знал, что охота началась, но сколько у них осталось времени, не был уверен.