Социальный эксперимент

Сидя дома в полном уединении и тишине, Кэйтлин собиралась на работу в ненавистное бюро переводов, однако мысли ее были вовсе не о работе, не о карьерном росте – думала она о Саймоне, хоть до недавних пор та не разрешала себе даже упоминать его имя где-либо, она, дескать, уничтожила все мысли о нем. Вот только события вчерашнего дня заставили чувства Кэйт принять иное, до этого строго запрещенное обличие: она нашла силы бороться, она нашла эту, казалось, иссякшую энергию в скромном и стеснительном Саймоне, который любил ее так же горячо и трепетно; она не хочет умирать, ведь тогда она не сможет быть с ним; если Саймон умрет – она сляжет в одну могилу с ним; она никогда не позволит себе его огорчить, расстроить или обидеть. Наконец она осознала, что Саймон – тот, кто заставит ее внутренний механизм работать; тот, кто подарит ей незнакомое чувство. То самое счастье. Поэтому Кэйти, отбросив прочь серую толстовку, решила сегодня одеться весело, ярко и необычно, чтобы показать всем то, что происходит у нее внутри, чтобы доказать всем, что та может улыбаться.

Все же что-то терзало ее изнутри, не давало ей ощущать удовлетворение и спокойствие. Это нечто, слово острое лезвие кинжала, вонзалось медленно, но с решимостью в бедное сердце Кэйт. За каждой светлой ее мыслью следовала темная, мрачная и страшная – такие вещи машинально упразднялись разумом Кэйтлин, но само их присутствие заставляло ее сердце и рассудок дрожать, кричать от страха, наводило панику на нее. И происходило это безустанно, постоянно, ежеминутно. От этого несчастная никак не могла избавиться, как бы та не пыталась затмить их мыслями о Саймоне, о скором счастье, которого, как начинает казаться Кэйт, может и не быть.

В конце концов, она выбралась из своего очага грусти и вышла на улицу: «Как ярко светит солнце, никогда мне не было приятно от того, что солнце засвечивает мне мой путь, что я из-за него ничего не вижу. Небо кажется таким светлым и загадочным, я прежде не замечала всего его величия, сказочной его красоты. Даже дышится легче, свободнее, я не ощущаю никакого дискомфорта, не стыжусь себя, черт, я не думаю о том, как могла бы умереть на этой сранной улице? Но почему? Что со мной происходит? Из-за чего во мне произошли столько весомые перемены? Неужели вся фееричность происходящего начала пробуждаться во мне из-за... из-за любви? Так вот оно что – любовь. Как же чуждо было мне это чувство: значит, когда любишь, черное становится серым, серое – белым, белое – цветным, цветное – блестящим, а блестящее – чем тогда? Неужели из-за этого чувства я начала жить по-настоящему.»

Шагая по чистым улицам, Кэйт наслаждалась происходящим, ведь она впервые за долгое время прочувствовала всю эту миролюбивую атмосферу солнечного, яркого, лучезарного дня. Никогда прежде окружающая среда так не вдохновляла ее, не очаровывала своей красотой: раньше каждый выход наружу был пыткой для Кэйтлин, она не желала видеть это недоступное ей счастье, радость, искренний смех прохожих заставлял Кэйт нередко плакать. Теперь – все иначе: Кэйтлин даже улыбнулась мимо проходящему старичку, чего та не делала прежде ни разу в жизни. Она не могла в это поверить, поверить в то, что любовь способна так быстро и резко менять мировоззрение человека, способна настраивать только на хорошее, способна лечить.

Спустя время она пришла в ненавистное бюро, однако сегодня оно не выглядело таким убогим, страшным и отвратным. Внезапно Кэйт почувствовала какое-то непривычное чувство, будто бы ей не хватало этого богом забытого места, в котором никто и никогда не улыбался ей – видимо, она скучала по нему, по нерадивым лицам коллег, по тяготам бесконечной рутины. Что-то норовило ее побыстрее зайти туда, встретиться с нелюбимыми коллегами, приступить к муторной работе, говорить с чокнутыми, истеричными клиентами, выпить холодный горький кофе, ненароком подслушивая сплетни и рассказы так называемых подруг. Только почему-то всё это в памяти Кэйтлин запечатлелось более радостно и светло: коллеги выглядели не так уж враждебно, даже дружелюбно, работка ее была полна интересных вещей – в руки переводчика может попасть что угодно, клиенты и клиентки были вежливыми, приятными, а кофе – вкусным и горячим. Все эти воспоминания лишь взбодрили Кэйти, поэтому она, собравшись в последний раз с мыслями, потянула тяжелую массивную дверь на себя и вошла в это родное, чуждое место.

Встретило ее недовольное грубое лицо мужчины среднего возраста, пялящееся презрительно на нее, что немного встревожило Кэйтлин – по-иному представляла та первую встречу со старыми соратниками, но в ответ неизвестный получил лишь теплую улыбку Кэйтлин. Только это, видимо, не удовлетворило его, а только разозлило, из-за чего тот начал бранить свою подчиненную.

– Мак-Кеннеди! Где вас черт носил? Неделю на работу, значит, не являлись, а тут и с улыбками, и с поцелуйчиками, и в красивом наряде. Похвально, очень даже похвально. Что на этот раз скажете в свое оправдание? Болели? Уезжали? Чего ж вы молчите-то? Мне любопытно узнать причину вашего отсутствия. Ну же, не бойтесь. Сегодня-то я вас точно не уволю, ибо дохера бумаг на перевод доставили. Говорят, срочное задание, да еще платят больше. Но об этом чуть-чуть позже... Я вас слушаю! – и тут горящие от зла глаза устремились на беззащитную Кэйтлин, весь блеск и свечение которой словно испарились, исчезли тотчас.

– Мистер Коллинз, простите меня, пожалуйста. Я знаю, что вы очень злы на меня, и что мое поведение не может не нести каких-либо последствий, однако прошу: пожалуйста, поймите меня, ведь я не из-за собственных прихотей пропускала работу, я не могла поступать по-другому. Тем не менее, я выполнила всю работу, которую должна была принести до сегодня, на дому, – оправдывалась Кэйти.

– Кеннеди, как ты не понимаешь, что тем самым ставишь меня в неудобное положение. Все шушукались за моей спиной, пока тебя не было – мол, я тебя специально прикрываю. Я не могу тебя уволить, так как ты самый продуктивный мой сотрудник, как бы парадоксально это не звучало. Однако, черт побери, я не могу все время за тебя заступаться. Скажи: почему ты все время исчезаешь? – успокоившись, перешел на дружеский тон начальник. – Я тебе не враг, я не хочу тебе навредить. Просто объясни свои вечные прогулы, и на этом наши разногласия прекратятся.

– Если бы вы были хорошим боссом, то никто бы не посмел за вашей спиной распространять такие бредовые слухи, – сгрубила та. – А теперь, пожалуйста, дайте мне наконец приступить к этой важной, как вы говорили, работе.

– Эх, время идет, а ты не меняешься... На твоем столе уже все лежит – так и думал, что ты придешь. Там огромная работа на очень странную тему, вот только ее, к сожалению, вспомнить не могу. Очередное изобретение какое-то. Чертовщина, в общем. Не забывай, работа срочная. Если что, я, как обычно, у себя. Буду ждать, – обрывисто, нервно говорил ей Алистер Коллинз.

– Спасибо, мистер Коллинз, – поблагодарив его, Кэйтлин начала шагать по лестнице.

– Можно просто Алистер или Али, если хочешь, – вдруг предложил Коллинз, раскрасневшись.

– Благодарю, Алистер, – улыбнулась ему Кэйт.

Она, посмотрев в последний раз ясным добрым взглядом на него, дала ему понять, что их разговор на этом окончен, и пошла наверх. А вот Мистер Коллинз, не сдержавшись, принялся трепетно наблюдать за Кэйт Мак-Кэннеди, любуясь ею, как мальчишка: «Что это со мной? Почему я не могу уже себя контролировать. Неделю я терпел, не звонил, не писал просто, только по работе – и то сухо, безо всяких любезностей, чтобы не дать ей понять... Эх, совсем разум уже потерял, нельзя так, все-таки паршиво это все выглядит. Пора остановиться, старик, иначе потом уже совсем поздно будет, а проблемы ни ей, ни тебе не нужны. Кто она, и кто ты? – небо и земля, свет и тьма, красота и уродство. Нет, хорошим это не кончится, мне следует просто забыть о ней. Однако когда-нибудь она узнает о моей слабости, и когда это случится, она начнет меня презирать, ненавидеть, она станет меня избегать, поэтому я должен хранить эту тайну, чтобы я мог дольше наслаждаться ее присутствием, хотя бы одним только ее видом».

– Если она чувствует себя паскудно, то пусть вся ее горесть передастся мне, – сам себе вслух сказал Алистер.

~~~

Все еще радостная – разговор с начальником никак, к ее удивлению, не изменил ее настрой – Кэйтлин вернулась в нелюбимое место – в свой кабинет. Все было на своих местах: пыль – на шкафу, груда макулатуры – на подоконнике, доисторических времен компьютер – на шатком деревянном столе вместе с непонятными – остаточными – бумагами. Иными словами, все было таким же мерзким, как и прежде, вот только одурманенную Кэйт охватила ностальгия и тоска от столь долгой разлуки со своим убогим, но все же родным рабочим местом, за которое та сразу же уселась, не взирая на грязь и неприглядность мебели – она даже не поморщилась при виде уже-не-белого стула, покрытого пятнами неизвестного происхождения, чего до этого момента никогда не случалось.

Посмотрев на уже забытое рабочее место во всей своей красе, Кэйти заметила то, о чем говорил ей босс – то самое срочное задание, за которое оплата идет по двойному тарифу: солидно выглядящая папка со множеством вложений; на ней стоит штамп какой-то научно-исследовательской организации, что только подчеркивает важность ее наполнения. И вдруг Кэйтлин заметила имя ее владельца, имя того, кому она принадлежит: «Что, поверить не могу, – удивилась Мак-Кеннеди. – Это розыгрыш? Или она действительно хочет из меня крысу подопытную сделать? Чертова Фредерика Флоренсио-Каземири! Да как ты посмела... Нет, стоп! Откуда она взяла адрес моего бюро? Я ей даже телефона своего не давала. Нет, хорошо, предположим, что это чистая случайность, но какого хрена эта папка досталась именно мне? Почему не стервозной Тэмми? Не Майклу, от которого то и дело несет дешевой выпивкой? Почему же, наконец, не бездельнице Симоне. Почему я? Чем я так провинилась? Чем я хуже них? По-любому они все сейчас либо ничего не делают, либо переводят второсортные, никому не нужные документики от безысходности. А у меня и помимо этой дряни заказы есть. Дерьмо. Полнейшее дерьмо. Как же не хочется даже заглядывать туда, – Кэйт еще раз окинула взглядом толстую папку, но теперь заострив внимание на названии проекта, с которым ей предстоит работать: «Розовые очки: принцип работы, свойства, их применение». – Да твою же мать! Она, черт возьми, надо мной решила в открытую поиздеваться? В сотый раз показать мне мою, дескать, избранность? Пошла-ка она в жопу со своими очками, не я буду переводить всю эту срань, которую она написала».

Внезапно Кэйтлин поймала себя на мысли, что чуть ли не бросила папку в камин, стоящий в холодном углу кабинета, однако ее этот поступок не успокоил, а лишь встревожил, ведь ей было так хорошо, спокойно, радостно сегодня – впервые за долгое-долгое время. Никто и ничто – до этого момента – не выбивали ее из колеи, даже, наоборот, трогали, забавляли Кэйт, даже злой Алистер не разозлил ее, но вот Федерика – только от одного ее имени Кэйти начиналось корёжить: ее имя напоминало ее о том дне, когда она, как выяснилось, чуть ли не совершила ошибку всей своей жизни – она могла причинить неимоверную боль Саймону; ее имя норовило ее, Кэйтлин Мак-Кеннеди, вернуться к прошлому мировоззрению, когда все и вся казались ей омерзительными, чуждыми; ее имя заставляло поверить Кэйт в то, что запасы ее внутреннего воодушевления, полученные от Саймона, в скором времени иссякнут, и тот не сумеет их заполнить из-за идеологии Кэйт – идеологии ее нерешительности, слабости и трусости.

И тут дверь ее кабинета отворилась – навестить старую коллегу пришла ненавистная ей Тэмми, которая вызывала к себе отвращение с первого взгляда: начесанные волосы-солома, ярко-красная помада, веки, накрашенные черным до бровей-ниточек, брутально-алые румяна, напудренный носик – все это вперемешку с неуклюжими босоножками на платформе и чересчур обтягивающими джинсами создавали образ, описывающий крысиный характер Тэм.

– И че? Приперлась, наконец? – жуя жвачку и растягивая гласные, писклявым голосом спросила Тэмми.

– И тебе доброе утро! – Кэйт пыталась оставаться вежливой.

– С каких это пор ты стала ходить сюда? Я думала, тебе платят лишь за красивые глазки и точенную фигурку, а ты, оказывается, и работаешь еще? – издевалась над ней ее коллега.

– Пожалуйста, Тэм, иди-ка ты работать, я занята, не до тебя сейчас.

– Бедная, трудится она-то день и ночь, чтобы денежку домой принести. Видимо, Алистер тебя так сильно нагружает, что у тебя нет времени даже приходить в офис – все делаешь на дому, – Тэмми посмотрела на стол. – Ухты, так это то самое задание, которое босс никому, кроме тебя, давать не хотел. Мол, только ты сможешь за него взяться. Посмотрим, что сие задание из себя представляет, – она, как ни в чем не бывало, взяла и открыла папку, да так, что все ее содержимое разлетелось по комнате. – Упс, неловко вышло, но ничего, уберешь сама, раз уж пришла сюда. Уборщиц-то нам и не хватает здесь, но денег на них нет – все уходит на зарплаты беглым сотрудникам.

– Наглая дрянь, – не выдержала Кэйтлин. – Да кто ты такая, чтобы указывать мне? Сваливай с моего кабинета, а то...

– Что, что ты мне сделаешь? Нажалуешься начальнику? А он-то за тебя вступится в любом случае, не так ли? – она посмотрела на Кэйтлин – та замешкалась. – Я так и думала, что он тебя уже поимел. Дешевка ты, Кэйтлин Мак-Кеннеди, раз уж в нашей мертвой конторе ноги раздвигаешь перед всеми!

– Первой он поимеет тебя, а то ничего другого ни твой разум, ни твое тело делать неспособны! – дерзнула ей в ответ Кэйти.

Пораженная резкостью ответа собеседницы Тэмми собиралась с гордо поднятой головой покинуть поле боя, как еще один гость пожаловал на территорию миролюбивой Кэйт – это был подвыпивший Майкл, который выглядел ничуть не лучше своей верной и преданной компаньонки Тэмми: под ногтями – грязь, волосы – засаленные, рубашка помятая, вся в пятнах; изо рта пахло неприятно, терпко до такой степени, что глаза начинали слезиться. Когда Майкл Нортон улыбался, было заметно, что тот лишился нескольких зубов – вероятно, в драке. Причина его прихода не была ясной для Кэйт, но та не обрадовалась ему, чуя здесь какой-то подвох.

– Твою мать, кто это к нам пожаловал? Сама Кэйтлин Мак-Кеннеди? Рад, очень рад тебя видеть, дорогая моя. Скучал – это верно. Чего ж тебя так долго не было? Где ж ты пропадала, красавица наша? Неужели болела? Или, – Майкл громко рыгнул, – у тебя был жесткий отходняк, ха-ха! Если так, то вопросов нет, не правда ли, Тэмми?

– Ох, Майкл, негодница эта, думаю, занималась всю неделю и похлеще делишками, – Тэмми и Майкл начали так безудержно смеяться, что у тех покатились слезы.

Кэйтлин присутствие этих индивидов не то что напрягало – выводило из себя. Вся та былая милость и любезность как будто испарились, вместо них – ненависть и злоба. «Какого хрена эти лодыри у меня забыли? Чем их так взбудоражил мой приход? Я, черт побери, все переводы – хоть и через силу сделанные – отсылала Коллинзу на почту, а тот их печатал у себя. Но в чем проблема-то? Нет, они реально чокнутые». Она тщательно разрабатывала план о том, как выпроводить этих чудиков из своего кабинета, чтобы наконец разобраться с еще одной помехой – документами Фредерики, которые бесили ее наравне с коллегами.

– Вижу, вам нечем заняться? – поинтересовалась Кэйти.

– Нет, мы пришли сюда, чтобы разобраться, куда уходят наши гонорары, и все прекрасно поняли – в никуда, – Тэм Харестер сдержала смачную паузу для большего эффекта и продолжила, – что расскажешь?

– Мне работать надо, пожалуйста, уйдите, – в который раз попросила их Кэйтлин.

– Работать ночью будешь, сволочь, а сейчас ты должна нам объяснить, какого хрена тебя так долго не было; как ты смела пропускать вот так просто работу! – злобно стал кричать Майк, который, очевидно, перебрал утром.

Нервы Кэйтлин не выдержали. Она изо всех сил начала бранить Харистон и Нортона, что те умолкли, однако этого несчастной Кэйт было мало: в парочку полетела потертая записная книжка, попав в бедро Тэмми, а после вновь пришедшая принялась хранившиеся у нее работы коллег поочередно бросать в камин. Это все же не удовлетворило ее, поэтому в гостей полетело еще не мало бумаг, огрызков и мусора. Те, наконец, осознали, что пора уходить, ведь лучше, определенно, не станет, и хозяйка кабинета прокричала им вслед:

– Идите в жопу, бездари! Еще раз придете ко мне – сожгу нахер в камине!

Дверь за ними закрылась, и Кэйтлин вскоре ощутила внутреннее спокойствие, погрузилась в состояние душевного равновесия. Никто и ничто более ее не потревожат, ибо она и впрямь сожжет их к чертям в камине, но с чего вдруг два глуповатых чудака так сильно разозлили ее? Как вся та позитивная, любвеобильная аура, словно по щелчку пальцев, испарилась, утонула в офисной бытовухе, но вот что пугает: ничего внутри не останавливало ее, весь негатив лился из нее сильной струёй, которая и не думала кончаться. «Неужто любовь закончилась? Запасы ее уже иссякли? Глупая, глупая я, не умею любить того, кто любит меня – злую, жестокую, приносящую всем только разочарование и боль. Как же так вышло, что я забыла о любви, переключившись на ненависть? Видно, все старания напрасны, ничего не поменять. Я была, есть и буду беспощадной, нерадивой, а главное – эгоистичной, ведь я не сумела поставить чужие высокие чувства выше своих – низких. Насколько нужно упасть в глазах людских, чтобы твои коллеги обвиняли тебя в тесных связях с начальством ради лишних выходных? Ни пощады, ни прощения нет мне. Ничего мне не поможет, кроме, – взгляд ее устремился на папку с тем самым проектом ученой-знакомой. – А может...»

Размышления ее прервала еще одна – уже третья – нежданная гостья: объявилась и ничего не делающая Симона, тихо выжидавшая нужного момента, чтобы завести разговор о недавно произошедшем с потерпевшей Кэйтлин. Не от любопытства делала Сима это, а от безысходности, чистой воды скуки, ведь работа в этом бюро наскучила ей сразу, как только та пришла, а лучшего места, подходящего ей по ее умениям и манере трудиться, Симоне не отыскать, поэтому развлекала себя она как могла.

– Приветики, Кэйт, что я пропустила, – невзначай спросила та.

– Катись-ка ты тоже нахер из моего кабинета! Видеть тебя не хочу больше! Никого из вас, засранцев, не хочу видеть! – неожиданно для обоих проорала Кэйтлин.

– Ладно, ладно, ухожу, – ответила ей Сима и сразу же убежала, затворив за собой дверь.

«Что это со мной опять? Почему накричала я на бедную одинокую Симку, с которой никто в нашей конторке разговаривать не хочет? Она же не из ехидности поинтересовалась насчет произошедшего – почти никакую работу ей не дают, держат здесь ради приличия, и, наверное, чтобы хоть один добрый человек в нашем проклятом бюро был... Зря, зря я это сделала, незачем было ее еще больше расстраивать – ей и так худо, а я еще дерьма ей подсунула. Глупая, сорвалась без причины. Да, не сумею я сдержать свои обязательства перед Саймоном, самым дорогим человеком в моей жизни, – Кэйти вздохнула и ненароком взглянула на ту папку, – хотя, может, выход есть? Решение всех моих проблем – те сранные очки, с помощью которых я, обманывая и себя, и других, смогу быть счастливой, а не находиться в постоянных непродолжительных приступах эйфории после каждой неудачной попытки суицида? Ради Саймона я готова на все – даже на ложь, гнусный обман. Пока Саймон меня любит, я буду делать все: и праведное, и злое, – чтобы не расстраивать его, а когда он меня разлюбит, я смогу сделать все что хочу с собой, я перестану врать ради любви. Однако, что если Саймон узнает? Он же огорчиться, разочаруется во мне? Нет, еще не время сдаваться: подумаю об этом позже. Сейчас нужно сконцентрироваться на работе, чтобы не вылететь отсюда на улицу, а после у меня будет куча времени все обдумать, ведь, как она говорила, носить эти очки могу только я? Значит, времени на раздумья еще и вправду много – очки никуда от меня не уйдут», – отбросив мысли далеко-далеко, Кэйтлин с головой погрузилась в работу – в то, что, возможно, спасет ее...