twenty four
Зеленый – Важное!
Бирюзовый – Школа.
Розовый – Организационный комитет Макстон-холла.
Фиолетовый – Семья.
Оранжевый – Питание и спорт.
Если разделить мой день на цвета, то картина будет выглядеть так:
Фиолетовый – Выплакаться с Несс.
Фиолетовый – Прореветься с мамой.
Фиолетовый – Не попадаться папе на глаза, чтобы он не задавал слишком много вопросов.
Оранжевый – Пробежать с Несс круг, чтобы проветрить голову.
Зеленый – Вернуть Хосслеру сумку и дать понять, что пусть он поцелует меня в задницу.
Отличный список, я считаю. И если бы он на самом деле существовал, я бы все его пункты до последнего уже отметила галочками.
Целый час я с полотенцем на голове пыталась написать письмо. Сейчас я все еще сижу здесь, окруженная скомканными листами бумаги, и решаю прекратить это. Я хотела сочинить нечто, в чем смогла бы выразить ярость и разочарование, но слова на бумаге вдруг подействовали на меня совершенно неожиданно. Было бы лучше, если бы все это я высказала ему на спортплощадке, но тогда я была слишком шокирована, чтобы быть находчивой и остроумной.
Передо мной к доске для заметок прикреплена карточка, которую Джейден написал на день рождения. Его слова тогда так много значили для меня. Я и впрямь думала, что он написал их всерьез. Теперь казалось, что все, что между нами произошло, я выдумала. Как будто наши разговоры по телефону, те моменты, когда мы смеялись, поцелуй – все было плодами буйной фантазии.
Вдруг я почувствовала, что больше ни минуты не могу находиться рядом с этой карточкой. Я сорвала ее с доски, взяла черную ручку и написала первое, что показалось мне в тот момент осмысленным:
Джейден,
пошел ты. – Руби
Я разглядывала свое произведение, склонив голову набок. Я написала эти слова ровно под его словами, и было больно смотреть на них и понимать, что мы действительно до этого дошли.
– Руби? – Несс сунула голову в комнату. – Папа приготовил ужин. Ты придешь?
Я кивнула, не в силах оторвать взгляда от карточки.
Несс подошла и заглянула мне через плечо. Она вздохнула и погладила меня по руке. Потом без лишних слов взяла из-за двери коробку и помогла убрать туда сумку. Сердце обливалось кровью, когда я положила карточку сверху и заклеила коробку.
– Я могу завтра по дороге в школу занести ее на почту, – тихо сказала она.
В горле застрял комок, и он становился все больше.
– Спасибо, – хрипло ответила я, когда Несс обняла меня.
Несс забрала коробку к себе в комнату, чтобы я ее больше не видела. Я благодарна ей за то, что она ничего не сказала про толстовку Джейдена, хотя я совершенно отчетливо видела, как ее взгляд на какой-то момент замер на ней. У меня не хватило душевных сил упаковать толстовку вместе с сумкой в коробку. И я отказываюсь думать о том, что бы это могло значить.
После ужина я легла в постель и уставилась в потолок. Этот вечер и эту ночь я отвела на то, чтобы выплакать все, что было между мной и Джейденом. Чтобы мысленно попрощаться с другом, которого потеряла, сама не зная почему.
Но не больше. Я – попрежнему я, и я поклялась себе, что никто и ничто не заставит меня свернуть с пути. С завтрашнего дня все будет так, как было последние два года. Я сосредоточусь на школе и буду посещать собрания оргкомитета. Я буду ходить с Амели в столовую на обед. Я буду готовиться к собеседованию в Оксфорде.
Я снова буду жить в мире, в котором Хосслер, как и все остальные в Макстон-холле, не знают моего имени.
pov Jaden
Руби просто чемпионка по самоустранению. Такое впечатление, что она наизусть знает мое расписание, лишь бы только нигде со мной не встретиться. Если наши пути все же пересекались, она проходила мимо уверенным шагом, не удостоив даже взглядом, обеими руками вцепившись в ремни зеленого рюкзака. Всякий раз, когда ее видел, я вспоминал карточку, которая, вдвое сложенная, лежала у меня в портмоне и которую я иногда доставал, когда тоска по Руби становилась нестерпимой.
Как и сейчас.
Когда это наконец кончится? Когда я снова смогу думать о чем-нибудь другом, кроме Руби? К тому же сейчас самый худший момент из всех возможных, чтобы отвлекаться на что-то. В четверг состоится тест Thinking Skills Assessment, и если я хочу получить хотя бы небольшой шанс, чтобы поступить в Оксфорд, я должен пройти его блестяще.
К сожалению, я не мог вспомнить ничего из того, что мы обсуждали с Софи последние полчаса. Мы распечатали все задания для упражнений, какие смогли найти, расстелили их на полу в ее комнате и проработали одно за другим, пока не загудело в голове. Только что Софи захлопнула книгу, которую листала в поиске ответа, и оперлась на локти. Она лежала на животе, подогнув ноги и покачивая ступнями в такт музыке, которая тихо играла фоном. Когда она вытянула руку, я молча подал ей пачку с чипсами, из которой мы вот уже час ели по очереди.
После этого я еще раз нежно провел пальцем по карточке Руби. Она совсем износилась, уголки загнулись. Я хотел снова засунуть ее в портмоне, но тут Софи подползла ближе.
– Что это у тебя? – неожиданно спросила она и выдернула карточку быстрее, чем я успел среагировать. Я попытался ее отнять, но Софи развернула бумагу и прочитала слова – мои и Руби. Взгляд сестры омрачился, и когда она подняла глаза, я увидел в них жалость.
– Джейден…
Я выдернул карточку у нее из руки и снова сунул в портмоне, которое тут же спрятал в кармане брюк. После этого открыл книгу, которую Софи только что отложила в сторону, и начал читать. Правда, буквы не складывались ни во что осмысленное, как я ни старался сосредоточиться.
Какого черта так колотится сердце? И почему такое чувство, будто меня застукали?
– Джейден.
Я отрываюсь от книги.
– Что?
Софи села, скрестив ноги, и начала скручивать волосы в неаккуратный пучок, который затем закрепила на голове резинкой.
– Что с этой карточкой?
Я пожал плечами:
– Ничего.
Софи подняла бровь и бросила многозначительный взгляд на карман брюк, где только что исчезло портмоне. Потом она снова посмотрела на меня, на сей раз теплее:
– Что произошло между тобой и Руби?
Мои плечи окаменели.
– Понятия не имею, о чем ты говоришь.
Софи тихо фыркнула и покачала головой.
– Я точно знаю, что ты чувствуешь, – говорит она после недолгого молчания. – Не надо притворяться передо мной, будто тебе плевать на ситуацию с Руби. У меня же есть глаза, Джейден. Я вижу, когда другим плохо.
Я снова уставился в книгу. Софи права – мне отвратительно. Просто вся моя жизнь – катастрофа, и я ничего не могу с этим сделать.
– Что больше всего тяготит, – сказал я, – так это то, что у меня поганая семья и что мысли о своем будущем я нахожу отвратительными.
Я чувствовал на себе сочувственный взгляд Софи, но не мог поднять на нее глаза. Я боялся, что потеряю в этом случае последнее самообладание, что еще осталось у меня, а этого я не могу себе позволить. В доме, где у отца всюду глаза и уши и где я никогда не чувствовал себя по-настоящему защищенным.
– Руби тоже погано. Почему…
– На Руби я обратил внимание только ради тебя, – перебил я. – А больше в этом не было ничего.
Слова царапают горло и звучат абсолютно фальшиво. Я не мог нормально дышать, а взгляд Софи был таким проницательным, что в груди становилось все тяжелее. В глазах возникло непривычное жжение, из-за которого я часто моргал и тяжело сглатывал.
– Ах, Джейден, – прошептала она, взяла мою холодную руку и погладила большим пальцем. Не припомню, когда мы последний раз так прикасались друг к другу. Я некоторое время разглядывал ее бледные пальцы. Каким-то образом ей удалось этим простым жестом сделать так, что мне стало легче дышать.
– Я знаю, каково это, когда тебе не достается любимый человек, хотя ты знаешь, что он единственный, с кем эта жизнь могла бы быть хоть как-то терпима, – неожиданно сказала Софи и крепко сжала мою руку. – Когда я познакомилась с Грэхемом, то сразу поняла, что между нами что-то особенное.
Я резко поднял голову. Софи спокойно ответила на мой взгляд. До сих пор она ни разу не заговаривала со мной о Саттоне и моментально пресекала любую попытку диалога. То, что она все-таки заговорила об этом, знак того, что у меня не получилось утаить от нее отчаяние и боль. Тем не менее я благодарен ей за смену темы.
– Как вы вообще познакомились? В школе?
Она отрицательно помотала головой. Какое-то время казалось, что она подыскивает правильные слова. Я вижу, каких сил ей стоит рассказать эту историю. В конце концов, сестра вечно хранила эту тайну.
– Это было больше двух лет назад, вскоре после Джексона, – начала Софи, и меня одолела ярость. Джексон много месяцев подряд выдавал себя за друга Софи, хотя на самом деле был редактором местной газеты. Он использовал Софи и разбил ей сердце, только чтобы добраться до информации о нашей семье и фирме.
Я крепче стиснул руку Софи.
– У меня тогда больше не было никакого желания… ни к чему, – продолжала она. – Я полностью замкнулась.
– Я помню. – Средства массовой информации набросились на нашу семью, как гиены, после разоблачительных историй Флетчера. Это было плохое время, и нам всем пришлось искать путь, как справиться с этим. Для меня это стал кокс и обилие алкоголя, их зловещая тишина и стена, сквозь которую ничто не проникало.
– Однажды вечером я просто страдала в отчаянии. Не с кем было поговорить, а это так необходимо временами. Мне исполнилось пятнадцать лет, я потеряла девственность с репортером, потому что оказалась наивна и поверила, будто на свете есть кто-то, кому я интересна. Не семейство Хосслеров. Мне было ужасно. Я во всем винила себя и не понимала, как могла быть такой дурой.
Она сделала короткую паузу и глубоко вздохнула.
– В тот вечер я завела анонимный профиль на Тамблере. Мне просто хотелось высказать все, но чтобы это не имело никаких последствий. Мой первый пост был просто кучей путаных слов. Я писала, что чувствую и что хотелось бы родиться кем-то другим. Через день я получила очень милое сообщение на почту.
Я уставился на нее:
– Но ведь не от Саттона, нет? Или от него?
Она кивнула.
– Там была пара милых, сочувствующих слов, но в этой ситуации они значили для меня целый мир. – Легкая улыбка пробежала по ее губам. – И тогда мы начали регулярно переписываться. Мы говорили обо всем на свете, доверяли друг другу вещи, о которых раньше никому не говорили. Грэхем рассказывал мне об Оксфорде, конкуренции и постоянном давлении, которого он однажды не выдержал. А я о своем разбитом сердце и страхах перед будущим. Мы взаимно подбадривали друг друга. Разумеется, я никогда не называла ему настоящую фамилию и его фамилии тоже не знала. Несмотря на это, то, чем я с ним делилась, ощущалось реальнее, чем все остальное в моей жизни.
– Сумасшествие какое-то.
Она кивнула:
– Я знаю.
– И потом? – спросил я.
– Через полгода мы в первый раз созвонились. Разговаривали пять часов. У меня ухо болело потом полночи, так крепко я прижимала к себе трубку. Со временем мы стали разговаривать еще больше.
Я вспомнил ночь после дня рождения Руби, когда мы тоже проговорили по телефону целую вечность. Я уехал домой с вечеринки у Джоша, только чтобы продолжить слушать ее голос.
– Так вот почему ты меня постоянно вышвыривала из своей комнаты, – сказал я с улыбкой. – Тогда вы наконец встретились?
– Это длилось больше года, пока я не отважилась встретиться с Грэхемом лично. Мы пили кофе после его работы.
Просто не могу представить, что я все это пропустил мимо.
– И когда же вы… сошлись? – спросил я и в этот самый момент понял, что веду себя как шестиклассник.
Софи покраснела.
– Мы по-настоящему никогда не сходились, но на летних каникулах много времени проводили вместе. – Она откашлялась. – Когда Грэхем получил место в Макстон-холле, он прекратил наше общение. Тотчас же. Он сказал, что мы могли бы и дальше оставаться онлайн-друзьями, как раньше, но не более того. – Глаза ее подозрительно заблестели. – Знаешь, я была согласна. Лучше так, чем совсем его потерять. Когда в конце учебного года у него не было перспективы остаться на этом месте, я снова начала питать надежду. Наши отношения возобновились, пока он в середине лета не получил известие, что должность освободилась. И опять та же боль. Только на сей раз он не хотел иметь со мной даже онлайн-связи. Он совсем вычеркнул меня из своей жизни, потому что считал: так будет лучше для нас обоих.
Я раздумывал о том, что она рассказала.
– Тогда что же это было в начале учебного года? – спросил я. – В тот день, когда Руби увидела вас вместе?
Она сглотнула.
– Что-то вроде рецидива.
Я медленно кивнул. Я знал, что Саттон был для Софи чем-то бо́льшим, чем просто приятным времяпрепровождением. Слишком уж она страдала в последние недели и бросалась на его защиту, когда я позволял себе отпустить какое-нибудь замечание. Но я никогда бы не догадался, что у них позади двухлетняя история отношений. И что между ними все так серьезно.
– Еще один год, и вы бы, может быть, смогли… – Я сам не знал, что предлагаю. Даже если Софи не будет больше ходить в колледж Макстон-холл, отношения с бывшим учителем навсегда разрушили бы ее репутацию. Могу себе представить, что сказали бы об этом родители.
– Я не дура, Джейден. Я знаю, что у нас с Грэхемом нет шансов. – Она отняла свою руку и взялась за пакет с чипсами, как будто и не доверила мне только что самую большую тайну. Она сунула в рот целую горсть, устремив блаженный взгляд на покрывало кровати.
Мне больно видеть ее такой. А главное – мне больно, что я не могу ей помочь. Ибо она права: у нее с Саттоном нет будущего, как и у меня с Руби.
– Спасибо, что рассказала, – поблагодарил я.
Софи прожевала чипсы и запила их большим глотком воды из бутылки.
– Может, и ты когда-нибудь расскажешь о Руби.
Тяжесть в груди, исчезнувшая на время нашей беседы, теперь вдруг снова появилась. Я, игнорируя испытующий взгляд Софи, вытянул из стопки листок со следующим упражнением.
– Рассказывать там нечего.
Тихий вздох Софи донесся до моих ушей словно издалека. Задание на листке расплывается с воспоминанием о Руби: как она подошла ко мне, а я бросил ей в лицо подлые слова. Все это бесконечной дурной петлей возникало перед глазами, пока я вообще не потерял способность сконцентрироваться на задании, а лишь тупо стал смотреть в стену.
Тест TSA прошел хорошо. Все в моей семье так твердо были уверены, что я справлюсь, что я даже не думал о том, что будет, если не получится.
Через неделю после теста – одно из последних заседаний оксфордской учебной группы. Руби сидела с Амели в другом конце класса. Она не смотрела на меня, как и все последние дни, но и не подавала виду, что между нами что-то произошло. Она вела себя точно так, как обычно, ставила всех на колени убойной аргументацией и даже однажды лишила дара речи руководительницу семинара.
Мне было очень трудно не смотреть на нее без остановки. Чертовски трудно. Как только она открывала рот, я останавливал взгляд на ее губах, и меня охватывало неодолимое желание поцеловать их.
В такие моменты я вспоминаю образ отца, и удар по моему лицу, и боль, которая еще несколько дней отдавалась в челюсти. Он бил меня не в первый раз. Хотя это и случалось редко, прежде всего тогда, когда мое поведение, по его мнению, не соответствовало уровню нашей семьи.
То, что Руби не соответствует его представлениям, причиняло мне боль, но с этим придется жить. Я родился в семье, от которой не могу отделиться, как бы сильно я этого ни хотел. Я буду учиться в Оксфорде, и я унаследую «Хосслер».
Придет время, и я приму это и перестану жалеть себя.
– Давайте рассмотрим второй вопрос. Джейден, не поделишься с нами своими соображениями? – неожиданно спросила Пиппа. Я понятия не имею, о чем она говорила до этого. Единственное, что я расслышал, это мое имя.
– Не-а, – ответил я и откинулся на спинку стула. Если быть честным, я просто мечтал сбежать домой. А если совсем честно, я хотел Руби, но с этим ничего не поделать.
То, что она сидела в классе и даже не смотрела на меня, было равносильно пытке. Она – единственное, что мотивировало. Теперь есть еще лакросс, а больше я ни к чему не привязан. Даже вечеринки с друзьями не могут отвлечь от того факта, что в настоящий момент я ощущаю бессмысленность своей жизни. Часы до окончания колледжа тикают все быстрее, и я просто не знаю, как продержусь до конца. Что мне сделать, чтобы мое существование не казалось таким бесполезным?
– Когда тебя пригласят на собеседование, должен быть готов ответ на любой вопрос, – убедительно произнесла Пиппа и сделала ободряющий жест.
Я поднес к глазам записку с вопросом, чтобы лучше разобрать текст, набранный курсивом.
В каком случае прощение лживо?
Я смотрел на вопрос. Десять секунд. Еще десять секунд, пока мое молчание не стало неприятным, а в классе не начались перешептывания. Холодная дрожь пробежала по рукам и спине. Бумажка в руке становилась все тяжелее, и мне пришлось положить ее на стол. Возникло такое чувство, будто я проглотил цемент, при этом во рту ничего не было. Только мой жалкий язык, неспособный сформировать слова.
– Как правило, прощение следует после вредоносного действия, – вдруг раздался голос Руби. – Но если простить кого-то за боль, которую он тебе причинил, это не означает, что она просто исчезнет. Пока боль не утихнет, прощение лживо.
Я поднял глаза. Руби смотрела на меня без выражения, и мне очень хотелось протянуть ей руку. Между нами было всего несколько метров, но эта дистанция казалась непреодолимой настолько, что стало трудно дышать.
Возьми же себя в руки, Хосслер, черт бы тебя побрал.
– Если людей легко прощают, у них возникает чувство, что все позволено. Таким образом, гнев персоны, которой нанесена обида, является наказанием для обидчика, который отчаянно хочет прощения, – добавила Амели.
Да, гнев Руби ощущался как наказание, которое я заслужил. Но все же я не хотел бы, чтобы остаток учебного года она провела в ненависти. Она должна радоваться, что скоро сможет осуществить мечту и попасть в Оксфорд.
Если кто-то и заслуживает этого, то только она.
– Прощение никогда не может быть лживо, – тихо ответил я. В пронзительно-зеленых глазах Руби что-то вспыхнуло. – Прощение есть знак великодушия и силы. Если годами пребывать в гневе и разрушать себя, то ты не лучше того, кто тебя обидел.
Руби презрительно фыркнула.
– Такое может говорить лишь человек, который постоянно несправедлив к другим.
– А откуда же поговорка «Прощай, но не забывай»? – Энтони окинул взглядом весь класс, и Гриф с Джошем что-то забормотали, соглашаясь. – Можно простить кого-то за его действие, но это не значит, что произошедшее стало несуществующим. Прощение есть нечто обязательное, чтобы подвести заключительную черту. Забвение же есть нечто такое, что длится долго или вообще никогда не наступает. И это правильно. Прощение помогает человеку отпустить ситуацию и двигаться дальше.
Софи, сидящая справа от меня, выпрямилась:
– Как будто прощение достигается по щелчку пальцев, а стремиться надо только к забвению. Но не все следует прощать. Если поступок действительно подлый, это не так просто отпустить.
– Я тоже так считаю, – согласилась Руби. – Если прощаешь слишком быстро, это значит, что сам себя не воспринимаешь всерьез и легко отодвигаешь в сторону собственную боль. Это разрушительное поведение. Требуется время, чтобы узнать, когда следует отпустить ситуацию – это верно, но если рассматриваешь решение простить лишь как простое средство для достижения своих целей, то оно ложно.
– Может, здесь следовало бы различать здоровое прощение и нездоровое, – вставила Софи, и Руби кивнула. – Нездоровое прощение приходит быстро и может послужить поводом при подходящих условиях снова плохо с тобой обойтись. Но здоровое прощение достигается только при зрелом рассуждении. В этом случае ты уважаешь себя достаточно, чтобы не допустить плохого обращения повторно.
– Прощение, однако, не то же самое, что примирение, – сказал Джош, сидящий рядом с Софи. Я наклонился вперед, чтобы посмотреть на него. Он держал обе руки за головой. – Если изначальное значение прощения – это избавление от гнева, такое прощение задумано скорее для жертвы, чем для обидчика, то есть обиженный вправе сам определять, в каком масштабе он или она прощает.
– Но бывают непростительные поступки. – Гриф говорил тихо. Все повернулись к нему, но он скрестил на груди руки, и, кажется, это было все, что он хотел сказать.
– Ты мог бы ответить более развернуто, Гриф? – дружелюбно спросила Пиппа.
– Я имею в виду убийство или что-то в этом роде; я считаю нормальным, когда близкие жертвы не прощают. То есть с чего бы им прощать?
У меня зачесался затылок, я едва заметно посмотрел на Руби. Наши взгляды встретились, и зуд в затылке усилился. Нас разделяли два стола и проход между ними, но мне хотелось перепрыгнуть это расстояние и еще раз поцеловать ее.
– Но и это зависит от индивидуальных представлений. У каждого свой порог – более высокий или более низкий – того, что он рассматривает как непростительное, – заметила Софи.
Гриф ответил еще что-то, но я больше не слушал. Во взгляде Руби я увидел нестерпимые переживания. То, что я ей сказал, для нее непростительно. Ее губы сжались в узкую полоску, а под глазами лежали темные круги, которыми она наверняка обязана мне. Она никогда не простит предательства, и хотя было ясно, что у нас с ней нет будущего, до меня только в этот момент дошло, что это, собственно, значит. Я никогда не смогу с ней заговорить, поцеловать ее.
Это осознание потрясло до глубины души. Как будто передо мной разверзлась глубокая черная пропасть, в которую я падаю, падаю и падаю.
Я изо всех сил старался восстановить глубокое и спокойное дыхание, пока остаток дискуссии проходил мимо меня. Как и всё вокруг.