six
pov Jaden
Атмосфера в раздевалке была напряженная, воздух как будто наэлектризовался от переполняющего нас адреналина. Эти минуты перед тем, как тренер произнесет свое напутствие и мы наконец выйдем на поле, – ужасны и в то же время они самые лучшие. Любой исход кажется возможным: победа и поражение, гордость и позор, триумф и разочарование. В это время командный дух сильнее всего и мотивация выше.
Снаружи слышны кричалки одноклассников, как, впрочем, и фанатов противника. Сейчас трудно поверить, что еще пять лет назад в Макстон-холле никто не интересовался лакроссом. Тогда это был спорт для неудачников. Тех, кто не отличился ни в регби, ни в футболе, отправляли в команду лакросса, поэтому она была очень слабой. Толпа дрыщей переходного возраста с прыщавыми лицами и длинными конечностями, которые они не знали, куда девать.
Я тогда подумал: вот будет весело туда записаться. В первую очередь я надеялся этим довести отца до белого каления. И никак не ожидал, что мне может понравиться. Или что уже через несколько недель из-за тщеславия захочется что-то сделать из этой команды. Я убедил друзей перейти к нам, основательно припугнул ректора Лексингтона гневом родителей, если тот не раздобудет нам хорошего тренера, и заказал у нашего лучшего дизайнера разработку спортивной формы.
Впервые в жизни я был так увлечен. И мои старания окупились. Сейчас, спустя пять лет, после многочасовых еженедельных тренировок, после крови, пота, слез, переломанных костей и трех выигранных чемпионатов, мы наконец стали достойны парадной вывески нашей долбаной школы.
Мы из кожи вон лезли, чтобы добиться всего этого. И меня переполняет гордость всякий раз, когда перед игрой я вижу полные решимости лица команды.
Вот как сейчас.
Правда, сегодня внутри резонирует еще одно чувство. Темное и болезненное, приведшее к тому, что мне впервые за все эти годы трудно было надеть на голову защитную экипировку.
Это будет первая игра моего последнего учебного года.
Когда завершится сезон, для меня тоже все будет кончено. Лакросс станет всего лишь частью медленного обратного отсчета, который я не в силах остановить. Как бы я ни старался, все тщетно.
– Ну что? – толкнулся плечом Ричардс.
Я с трудом отбросил свои мысли. Еще есть время – впереди целый год, в течение которого я могу делать что хочу. С натянутой улыбкой я повернулся к нему:
– Мы им покажем, этим засранцам из Иствью.
– Чур, Хадсон мой, – быстро отреагировал Ривз, будто только и ждал условного сигнала. – Мне надо с ним поквитаться.
– Энтони, – начал Гриф. Он потирал себе переносицу, в том самом месте, которое в прошлом году было сломано. – Забей на него. – Интонация и многозначительный взгляд Энтони не оставляли сомнения, что они уже не в первый раз говорят об этом.
– Нет, – лаконично ответил он.
Хадсон на прошлой игре намеренно ударил Грифа в лицо стиком, как только тот снял шлем. Я до сих пор помню шок, когда Гриф упал на землю. Из носа текла кровь на его трико. И я помню те минуты, когда он лежал перед нами без сознания.
Хотя Хадсона отстранили на следующие три игры, при мысли о разбитом лице товарища во мне закипал гнев – как, очевидно, и у Энтони, который до сих пор решительно смотрел на Грифа.
– Только не совершай опрометчивых поступков, – сказал Гриф, натягивая синее трико. Потом он завязал волосы в высокий небрежный пучок и закрыл шкафчик.
– Ты же его знаешь, – произнес Джош, с ухмылкой облокотившись на кабинки раздевалки.
– Плевать, если меня отстранят от игры до конца сезона. Хадсон ответит за все. – Энтони похлопал Грифа по плечу.
– Скажи спасибо, что я постою за твою честь.
Прежде чем тот успел убрать руку, Гриф схватил ее и задержал на мгновение:
– Я тебе серьезно говорю.
Энтони сощурил свои янтарного цвета глаза:
– Я тоже.
Они смотрели друг на друга слишком долго, и атмосфера накалилась еще сильнее. Но вмешалось время.
– Поберегите лучше силы для игры, – сказал я таким тоном, что сразу стало понятно, что я обращаюсь к ним не как друг, а как капитан. Две пары разъяренных глаз устремились на меня, но прежде, чем парни успели что-то ответить, я громко хлопнул в ладоши.
Команда тут же собралась посередине раздевалки. Я натянул через голову трико с номером «17». Ткань была такой знакомой, будто она – часть меня. Во мне снова проснулось то мрачное чувство, но я подавил его и попытался сосредоточиться на тренере Фримане, который вышел из своей раздевалки и направлялся к нам. Это был высокий долговязый мужчина, которого из-за его длинных конечностей принимали скорее за бегуна на длинные дистанции или легкоатлета, чем за игрока в лакросс. Он надел кепку на светлые редеющие волосы, поправил козырек и обнял за плечи меня – капитана, и Блейка – заместителя.
Он окинул взглядом команду.
– Для кого-то из вас этот сезон первый, для кого-то последний. Общей целью остается чемпионат, – прорычал он, – все остальное второстепенно. Так что смотрите, не подкачайте.
Тренер Фриман у нас не особо красноречив, но пары его слов достаточно, чтобы вызвать в наших рядах громкие, одобрительные вопли.
– Этот сезон должен стать лучшим в истории Макстон-холла, – прибавил я чуть громче, чем тренер. – Согласны?
Парни дружно крикнули в ответ, но Блейк посчитал их ответ недостаточно громким. Он приложил ладонь к уху:
– Согласны?
Рев на этот раз стоял такой, что у меня зазвенело в ушах – идеально.
После этого мы надели шлемы и взяли стики. Путь из раздевалки по узкому туннелю был похож на погружение под воду – шум снаружи доносился приглушенно, как будто мне давило на уши. Я сильнее сжал клюшку и вывел команду на поле.
Трибуны ломились. Люди ликовали, когда мы выбегали на поле, и чирлидерши танцевали. Из динамиков громко гремела музыка, от которой земля дрожала под ногами. Я пропускал свежий воздух через легкие и впервые за последние недели чувствовал себя таким живым.
Пока запасные игроки вместе с тренером направлялись к краю площадки, мы выстроились в центре поля лицом к лицу с командой противника, которая выглядела не менее воодушевленной.
– Это будет игра что надо, – сказал стоящий рядом Блейк, озвучив мои мысли.
Пока мы ждали судью, я оглядел трибуны. Отсюда я мало кого мог разглядеть, разве что Софи. Она, как и всегда, сидела с подругами на самом верху и вела себя так, будто ее мало интересовало это зрелище. Я посмотрел на край поля, изучая запасных игроков другой команды, потом на их тренера, который как раз шел поприветствовать Фримана.
Тут мое внимание привлекла девочка, которая подошла к тренерам. Обменявшись с ними парой слов, она показала им что-то у себя в руках. Подул ветер, и за ее волосами я смог разглядеть лицо.
Я не могу допустить, чтобы меня видели рядом с тобой.
Это воспоминание было как удар под дых. Такого мне еще никто не говорил.
Как правило, все совсем наоборот. Люди любой ценой стремятся быть замеченными рядом со мной. С первого дня, как я пришел в эту школу, одноклассники ходили за мной по пятам и пытались добиться внимания. От этого никуда не деться, если твоя фамилия Хосслер. С тех пор, как родственники со стороны мамы сто пятьдесят лет назад основали модный дом традиционной мужской одежды и по мере развития создали многомиллиардный бизнес, не было ни одного человека в стране, кто бы не знал нашей фамилии. «Хосслер» ассоциируется с богатством. С влиянием. Могуществом. И в Макстон-холле достаточно людей, которые думают, что я мог бы дать им все это – или хотя бы малую часть, – если они как следует будут льстить.
Мне не хватит пальцев на руках, чтобы сосчитать все случаи, когда после бурной вечеринки мне подсовывали эскизы костюмов. Сколько раз со мной заговаривали под каким-нибудь предлогом, чтобы во время беседы невзначай уточнить контактные данные родителей. Как часто пытались попасть в круг моих друзей, чтобы потом передавать прессе инсайдерскую информацию обо мне и Софи. Снимок с шестнадцатого дня рождения Ричардса два года назад, на котором я нюхаю наркотики, – лишь один из многих примеров. Не говоря уже о том, что пришлось пережить Софи.
Поэтому я тщательно выбираю друзей. Джоша, Энтони, Блейку и Грифу не нужны мои деньги – этого добра у них и так хватает. Энтони и Блейк происходят из староанглийской аристократии, отец Джоша сделал состояние на акционерных предприятиях, а папа Грифа успешный кинопродюсер.
Люди ищут нашего внимания.
Все, кроме…
Мой взгляд остановился на Руби. Ее темные, растрепанные ветром волосы поблескивали в лучах солнца. Она боролась со своей челкой, приглаживая ее рукой, хотя это было бесполезно: через несколько секунд волосы снова раздувало ветром. Я абсолютно уверен, что никогда не видел ее до этого инцидента с Софи. Интересно, почему.
Я правда не могу допустить, чтобы меня видели рядом с тобой.
Все в ней вызывало во мне недоверие – особенно ее пронзительные зеленые глаза. Так и хотелось подойти к ней, чтобы понять: она и на других людей смотрит так же, как на меня, с огнем и презрением во взгляде?
Эта девочка видела, как моя сестра обжималась с учителем. Интересно, какие у нее намерения. Выжидает нужного момента, чтобы взорвать бомбу? Это был бы далеко не первый кричащий заголовок о моей семье.
У Джона Хосслера роман с двадцатилетней!
Амидене Хосслер впала в депрессию!
Зависимость его погубит? Джейден Хосслер – наркоман!
После ужина с сотрудницей отцу приписали интрижку, а после ссоры родителей поставили маме диагноз – тяжелая депрессия. Из меня они сделали торчка на грани передоза, которого надо спасать. Трудно даже представить, что учудят журналисты, если разнюхают про Софи и мистера Саттона.
Я продолжал смотреть на Руби. Она достала из рюкзака фотоаппарат и засняла рукопожатие тренеров. Мои перчатки скрипнули, так сильно я сжал клюшку. Я неправильно оценил Руби. Не знаю, правду ли она мне сказала и не скрывается ли за этим всем холодный расчет.
Может, надо было предложить ей больше денег. Или ей нужно что-то другое, и она выжидает удобный момент, чтобы потребовать…
То, что судьба моей семьи – в частности Софи – в руках этой девчонки, мне совсем не нравилось.
Я не могу допустить, чтобы меня видели рядом с тобой.
Посмотрим.
Pov Rubi
Я ног под собой не чувствую.
Лакросс – быстрый спорт. Мячик летает от одной клюшки к другой. Я с трудом успеваю за ним следить, чтобы сделать снимок. Мне с самого начала надо было признать, что без Амели у меня не получится задокументировать игру. Обычно мы делим между собой репортажи о спортивных состязаниях: одна записывает ход игры, а другая фотографирует. Но сегодня Амели опять по вызову мамы срочно отправилась в Лондон, и мы не успели найти ей замену из группы по организации мероприятий.
Поскольку репортажи про команду лакросса набирают в нашем блоге больше всего просмотров, мы не хотели от него отказываться. Проблема в том, что для репортажа с заголовком «Макстон-холл против Иствью – схватка гигантов» мне надо ясно понимать, что, собственно, происходит на поле. Но среди криков игроков, громких наставлений тренеров и ликования зрителей довольно трудно уловить ход игры и уж тем более сделать пригодные снимки. Особенно учитывая то, что мне приходится иметь дело с фотоаппаратом, которому не меньше десяти лет.
– Проклятье! – взревел рядом со мной тренер Фриман так, что я вздрогнула.
Я подняла глаза на поле и поняла, что пропустила второй гол от Иствью. Вот черт. Амели меня убьет.
Я протиснулась поближе к тренеру. Когда смотришь игру вживую, а не по телевизору, нет мгновенного повтора момента, но, может, тренер хотя бы объяснит, что происходит. Но не успела я открыть рот, как он снова начал вопить:
– Пасуй же, черт возьми, Ривз!
Я обернулась на поле. Энтони Ривз мчался в сторону противника так быстро, что я даже не успела бы это сфотографировать. Он попытался протиснуться между двух защитников, но на пути откуда ни возьмись возник третий игрок. Ривз хоть и был чертовски проворным, но довольно маленьким в сравнении с другими парнями. Даже я понимала, что против троих у него нет никаких шансов.
Один из защитников во время бега сильно пихался. Ривз устоял на ногах, но его отбросило по скользкой траве на добрых полметра.
– Отдай пас! – закричал тренер.
Энтони снова уперся в соперника, даже мне на другом конце поля было слышно, как они поносят друг друга. И без того напряженное тело Энтони вдруг совсем закаменело, и на секунду показалось, что он и его соперник застыли в одной позе. Тренер Фриман уже набрал в грудь воздуха – видимо, чтобы выкрикнуть очередное указание, но тут Энтони замахнулся клюшкой и ударил противника в бок.
Я в ужасе замерла. Энтони снова нанес удар, на этот раз в живот противнику. Тот закричал от боли и упал на колени. Другой защитник набросился на Энтони, повалил на землю и принялся колотить, не снимая перчаток. Энтони и его ударил клюшкой. Прозвучал пронзительный звук свистка, но потребовалась помощь нескольких человек, чтобы растащить дерущихся. Я услышала низкий голос Джейдена Хосслера. Он кричал на Ривза. И я могла себе представить, что он как капитан команды сейчас с удовольствием оторвал бы ему голову.
Рядом со мной без остановки чертыхался тренер Фриман. Из всех его ругательств «проклятое дерьмо» было самым безобидным. Он снял кепку и принялся рвать на себе волосы с такой яростью, что мне показалось, будто пара клоков упала на землю. Вскоре судья удалил Энтони с поля.
Он подошел к нам на край площадки, снял с головы шлем и вынул изо рта капу. Все это небрежно бросил на землю.
– Что, черт возьми, случилось, Ривз? – прорычал тренер.
Я аккуратно попятилась, чтобы не попасть под горячую руку.
– Говнюк заслужил, – ответил Энтони. Его голос был совершенно спокойным, будто он и не участвовал в драке.
– Ты…
– Отстранен от следующих трех игр? – Энтони пожал плечами. – Если вы думаете, что так будет лучше для команды, то на здоровье.
Он не спеша прошел мимо тренера, бросил клюшку на землю и начал снимать перчатки. Заметив мой взгляд, остановился.
– Что? – вызывающе спросил он.
Я отрицательно помотала головой.
К счастью, судейский свисток избавил меня от необходимости отвечать. Как можно быстрее я вернулась на свою исходную позицию. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться, где теперь мяч – а он был у клюшки Джоша Ричардса. Джош не такой быстрый, как Энтони, но зато сильный. Он плечом сбил с пути игрока Иствью, но мяч у него отобрали. Однако Хосслер догнал противника и перехватил мяч.
Я недовольно скривилась, настолько хорош был Хосслер. Даже чертовски хорош. Он двигался проворно, подстраивался под шаг противника и не щадил никого, кто вставал на его пути. Из-за шлема я не видела лица, но не сомневалась, что он получает огромное удовольствие от игры. Когда Джейден на поле, кажется, будто он всю жизнь только и делал, что бегал сквозь толпу соперников с клюшками.
– А ты что тут делаешь? – внезапно раздался позади голос Энтони. Он не только заставил меня вздрогнуть, но и напомнил, зачем я здесь, собственно, нахожусь. Я быстро раскрыла блокнот.
– Я пишу репортаж об игре для Макстон-блога, – сказала я, не поднимая глаз. – Как зовут защитника, который отнял мяч у Ричардса?
– Харрингтон, – ответил Энтони. Я чувствовала на себе его взгляд, а тренер Фриман в это время произносил очередную ругательную тираду. Видимо, пока я была занята записями, Хосслер упустил мяч. Иствью снова завладели игрой.
– Давай, Гриф, – тихо произнес Энтони.
Нападающий Иствью подпрыгнул на полметра вверх, чтобы схватить мяч. Приземлившись, он сделал два коротких шага и мощным движением бросил мяч вперед. Все произошло так быстро, что я сначала не поняла, попал он в сетку или нет. Но когда Гриф поднял клюшку вверх, на трибунах со стороны Макстон-холла раздалось громкое ликование. Похоже, тихое заклинание Энтони помогло – он поймал мяч.
– Давай-ка я постою рядом, пока ты пишешь репортаж, – сказал Энтони в тот момент, когда я записывала в блокнот: «Гриф поймал мяч на последней секунде».
Я недоверчиво взглянула на него. Первый раз я видела его вблизи.
– Ты без причины побил другого игрока. Как мне оправдать твои действия?
По его лицу пробежала тень, когда он снова посмотрел в сторону Гриф:
– Кто сказал, что не было на то причины?
Я пожала плечами:
– Со стороны это выглядело так, будто ты не очень-то думал о том, что делаешь.
Энтони высоко подняв бровь:
– Я месяцы ждал момента, чтобы начистить морду Хадсона. И как только он раскрыл свой рот и начал оскорблять моих друзей, у меня появился отличный повод.
Он смахнул упавший на лоб светлый локон. Тут его взгляд остановился на моих записях. Он поморщился:
– Как ты собираешься это расшифровывать, когда будешь писать статью? Это же невозможно прочитать.
Я хотела поспорить, но он был прав. Обычно у меня нормальный почерк, а если постараюсь, даже красивый. Но с той скоростью, с которой я записывала ход игры, сделать пометки разборчивыми не представлялось возможным. Получились ужасные каракули.
– Обычно мы вдвоем. – Я начала оправдываться, хотя мне было все равно, что Энтони Ривз подумает о моем почерке. – А это не так-то просто, одновременно фотографировать и следить за игрой, чтобы потом все записать.
– А почему ты просто не сняла игру на видео? – Звучало так, будто он и правда был заинтересован, а не искал повод посмеяться надо мной.
Я ничего не ответила и подняла фотоаппарат.
Энтони снова поморщился:
– Сколько же лет этой штуковине?
– Думаю, мама купила его перед рождением моей сестры, – ответила я.
– А сколько лет твоей сестре? Пять?
– Шестнадцать.
Энтони заморгал, потом расплылся в улыбке. Сейчас он выглядел совсем не как жестокий игрок в лакросс, несколько минут назад избивший человека клюшкой. Скорее как… ангел. У него были красивые, правильные черты лица, обрамленные светлыми кудрями – он казался абсолютно безобидным. Но я знала, что это не так. Энтони считался одним из лучших друзей Джейдена Хосслера – а значит, он точно не безобиден.
– Подожди минуту, – вдруг сказал он, повернулся и исчез в проходе, ведущем к раздевалкам. Не успела я сообразить, что парень задумал, как он уже стоял передо мной, держа в руках черный айфон.
– В нем хотя и маловато памяти, чтобы снять всю игру, но я могу сделать несколько снимков, – заявил он. Энтони разблокировал экран, открыл камеру и направил объектив на поле. Заметив, что я стою не шевелясь, он поднял бровь:
– А ты смотри за игрой, а не на меня.
Я была так удивлена, что перестала следить за ходом важнейшей игры.
– Ты хочешь помочь?
Он пожал плечами:
– Мне все равно больше нечего делать.
– Это… очень мило с твоей стороны. Спасибо.
– Я старалась, чтобы эта фраза не звучала слишком недоверчиво, но у меня не получилось. Я поверить не могла, что это лучший друг Авани Грегг. Авани бы не взялась мне помогать. Только высмеяла бы за фотоаппарат и позаботилась о том, чтобы на следующий день об этом знали все.
Я еще какое-то время поглядывала на Энтони краем глаза. Он, казалось, всерьез подошел к новой задаче. Он делал один снимок за другим и лишь изредка опускал телефон, чтобы прокричать команде что-нибудь приободряющее или поругать противников.
Я полностью погрузилась в записи, теперь это было намного легче сделать. Когда к нам подошел тренер Фриман, я сначала подумала, что он хочет прогнать Энтони за плохие слова в адрес нападающего Иствью. Но вместо этого он встал рядом со мной и начал объяснять ход игры и подсказал названия некоторых маневров.
До конца матча оставалось десять минут, пошел дождь. Но это обстоятельство еще больше приободрило болельщиков и игроков. После того, как Макстон-холл решил исход игры благодаря пасу от Блейка к Хосслеру, фанаты, казалось, просто слетели с катушек. Тренер издал звериный крик, повернулся к ним и поднял вверх сжатые кулаки.
Я быстро закрыла блокнот и сунула его в рюкзак. Волосы у меня намокли, а челка прилипла ко лбу. Поправлять ее было бессмысленно, а зачесывать назад совершенно не хотелось, так как я унаследовала от отца довольно высокий лоб.
Игроки один за другим трусцой покидали поле, и каждый давал Энтони «пять» – все, кроме Грифа, который сразу направился к раздевалке, даже не взглянув в его сторону. На лице Энтони промелькнула эмоция, которую я так и не смогла разгадать. Улыбка на мгновение сошла на нет, а взгляд помрачнел и стал будто непроницаемым. Но потом Энтони моргнул, и радостное выражение лица вернулось так быстро, что я подумала: мне все привиделось.
Энн снова заметил мой взгляд и удивленно поднял брови.
– Спасибо еще раз, – быстро сказала я, чтобы его опередить. Я не знала, будет ли он так же любезен со мной, когда рядом окажутся друзья, и мне совсем не хотелось это проверять. – За снимки.
– Не за что. – Он потыкал в сенсорный экран телефона и протянул его мне. На экране был открыт режим набора номера. – Введи свой, чтобы я скинул тебе фотографии.
Я взяла телефон. Но прежде чем успела набрать свой номер, раздался голос, уже так хорошо мне знакомый:
– Что это вы тут делаете?
Я опешила.
Передо мной стоял Джейден Хосслер. Он промок до нитки: от дождя каштановые волосы потемнели и упали на лоб, отчего черты лица его стали еще более угловатыми. В одной руке он держал клюшку, в другой шлем, и, похоже, не особо волновался, что вода стекала с лица, по плечам и дальше смешивалась с грязью, налипшей на трико во время игры.
Я невольно уставилась на его мокрое тело. Этот вид пробудил во мне что-то, не имеющее ничего общего с чувством недоверия и неприязни. И хотя я впервые испытывала нечто подобное, я точно знала, что Джейден Хосслер – последний человек, к которому я бы хотела это испытывать.
Я решительно отбросила все мысли о том, что это могло бы значить, и попыталась выглядеть как можно более безразличной.
К счастью, Энтони ответил первым:
– Она пишет статью об игре для блога Макстон. – Он взял из моих рук телефон, посмотрел на номер и на имя, под которым я его сохранила. Сомневаюсь, что он до этого знал, как меня зовут. – Я позже пришлю тебе снимки, Руби.
– Супер, большое спасибо, – поблагодарила я, хотя мысленно уже была готова к тому, что он, скорее всего, ничего не пришлет. Как бы сильно он ни удивил меня за последние тридцать минут, он все равно оставался Энтони Ривзом.