Часть Вторая. Глава 11
В феврале София получила первое письмо от матери. Оно содержало два предложения. В одном сообщалось о смерти деда, в другом — о здоровье и благополучии братьев, кузена и самой княгини.
София, писавшая матери в выдержанной манере, лишь по той причине, что опасалась того, что письмо до отправки может прочесть Лука Александрович, получив долгожданный конверт от родительницы, взорвалась слезами горечи. Она поняла: маменька отвернулась от неё. Сознание этого факта потрясло её настолько сильно, что раздобревшее беременностью тело три часа подряд сотрясало рыданиями. Возможно, сотрясало бы и больше, если бы обеспокоенная экономка, единственная кому из домашних был открыт доступ в лабораторию князя, не спустилась за барином и не сообщила о самочувствии госпожи.
Лука Александрович, нашел бившуюся в истерике супругу в спальне. Не добившись от неё причин вызвавших ту самую истерику, напоил Софию из пузырька тёмной жидкостью, вынутой из приготовленного заранее саквояжа, после чего уложил обмякшее тело жены в постель. Велел стоявшей в дверях экономке не спускать глаз с барышни. Сам обшарил комнату на наличие предмета, который мог до глубины души расстроить молодую княгиню, однако ничего отвечающего его вымышленным признакам не обнаружил.
— Лука Александрович, — позвала осторожная экономка. — Госпоже, сегодня письмо доставили… — она умолкла, вжала голову в плечи, поймав на себе гневный взгляд чёрных как смоль глаз князя.
— Что за письмо? Кем адресовано?
— Не знаю-с барин, — зашептала экономка, вжимаясь в дверь, к которой прислонилась.
Разгневанный, выведенный из равновесия истерикой жены князь, в два шага подлетел к экономке, и залепил пощёчину, вложив в удар всю злобу, которая в нём бушевала.
Рука вспыхнула, оставив на лице экономки отпечаток пятерни.
Из носа Афдотьи брызнула кровь. Женщина, привыкшая к подобным выпадам князя, вынула из кармана передника большой платок, приложила к разбитому носу.
— Отчего мне сразу не сказала!? — рычал Лука Александрович, ухватив экономку за подбородок, ища её затравленный взгляд. — Веселило тебя, как я тут всё обыскиваю! Где конверт? Отвечай! — Князь тряхнул её подбородок.
— Ей-богу не знаю господин, — пробормотала экономка, не отнимая от носа платка.
Лука Александрович стиснув кулаки, правым размахнулся, ударил в дверь. Разминувшись с лицом экономки буквально на два сантиметра.
Авдотья вздрогнула. Затряслась.
— Пойди, умойся и возвращайся сюда, — велел он, вновь хватая ей за подбородок. — Едва госпожа проснётся, пошлёшь за мной.
— Слушаюсь, господин, — стуча зубами от страха, ответила экономка.
Она юркнула за дверь, оставив Луку Александровича наедине с женой.
Он обернулся к лежавшей на спине Софии. Голова супруги повёрнута на бок, руки прижаты к груди. Под лёгким одеялом выделяется небольшой живот, в котором беспрестанно бьётся ребёнок. Он шатает его из стороны в сторону, словно волны разбушевавшегося моря лодку.
Лука Александрович подходит к жене, опускается на край кровати, осторожно отгибает одеяло, не ленится, задирает платье, обнажив живот.
Живая плоть, раскачивающаяся из стороны в сторону, замирает, едва пальцы князя касаются тёплой натянутой кожи.
— Ты меня чувствуешь, — шепчет Лука Александрович, глядя на живот, словно пытаясь сквозь кожу разглядеть личико малыша. — Ты меня слышишь.
Дитя в утробе продолжает лежать не шевелясь.
Пальцы Луки Александровича скользят по животу спящей Софии, накрывают его раскрытой ладонью. Той ладонью, что три минуты назад разбила нос экономки.
В замершем животе чувствуется едва заметное движение. По телу Софии пробегает волна дрожи, которую ощущает князь. Секунда и он одёргивает руку, точно от горячего самовара, от крепкого толчка, который совершил ребёнок, толкнув отца точно в центр ладони.
Лука Александрович прижимает руку к груди, пристально глядя на «спокойный» живот.
София как-то вся сжимается. Лицо её искажает гримаса боли. Смеженные веки дрожат. Она издаёт короткий стон, который вырывается сквозь сжатые зубы. После чего успокаивается, затихает.
Ладонь князя продолжает неприятно саднить. Он отнимает её от груди, глядит на исполосованную линиями светлую поверхность, в центре которой проступил маленький волдырь ожога.
— Ежели бы ты знал, как я тебя жду, — ухмыльнулся князь, животу Софии, горделиво разглядывая ожог, оставленный не рождённым сыном.
***
София проснулась от кошмара. Сев в постели, обняв живот руками, она слушала стук собственного сердца, которое колотилось о рёбра. Пыталась вспомнить тот реалистичный ужасный сон, что утекал из её памяти, просачивался, точно кисель через сито.
Дитя в утробе тихонько толкнулось, упираясь крохотными ножками в ладони матери, будто подбадривая и успокаивая её.
— Я была в её спальне… в ту ночь, я словно бы была там, — напрягая память, заговорила София, обращаясь то ли к самой себе, то ли к не рождённому ребёнку. — Положим, это был не сон…, неужто, я каким-то чудесным образом побывала, словно бы очутилась в прошлом?
Сдержанность письма матери отошла на второй план.
София опустилась обратно на подушку, прикрыла веки, силясь вырвать у памяти обрывки кошмара, собрать их воедино.
…По тёмному коридору замка Арчеевых идёт пятилетний мальчишка, маленький Лука. Он ступает твёрдыми шажочками маленьких ножек обутых в кожаные ботиночки, привезённые отцом из Парижу. Мать истинная ценительница моды, не признаёт никаких швейных мастеров кроме французов. Одеваясь в лучшие и дорогие платья сама, она не терпит ничего другого и на своих детях. «Мои дети особенные, отчего должны получать всё самое лучшее», — любит повторять она. При этом навещает детей не более одного раза в день: они её слишком утомляют.
По ночным коридорам, как прислуга, так и господа, передвигаются с подсвечниками в руках, дабы не разбить лба в темноте, о стены или споткнувшись, об пол. Но маленький лука, чьи глаза чёрнее самой чёрной ночи, темноты не боится. Ориентируется он в ней, так же как и при свете дня.
Маленький князь целенаправленно и уверенно идёт в спальню к матери, которая в эту ночь против обыкновения спит у себя в постели, а не сидит, закрывшись от домашних в подвале, которому в будущем суждено стать лабораторией её младшего сына Луки.
Он спешит. Старается не бежать, но знает, что время его ограничено. Маленькое сердце заполнено чернилами злости; сокращаясь, оно выбрасывает в кровь яд, который пульсирует в венах. В страшном решении, что родило грязное сердце, он непреклонен. Если он что-то задумал, он обязательно это воплотит в жизнь, каким бы диким или невероятным не казался его замысел.
«Нельзя медлить», — бьётся единственная мысль в его голове.
Он входит в спальню княгини Елизаветы, прикрывает за собой дверь, после чего подходит к кровати, где лежит мать, и лёгким хлопком по руке покоящейся поверх одеяла, будит её.
— Лука!? — вздрагивая, распахнув глаза, вопрошает мать, глядя на пятящегося от неё сына.
— Матушка, вы помниться говорили, что устали от нас, — Лука вглядывается пытливыми глазами во встревоженное его внезапным появлением лицо матери.
Княгиня Елизавета открывает рот, намериваясь что-то сказать, но Лука опережает её:
— Я знаю, мы вам в тягость, — на пятилетнем белом личике мелькнула короткая ухмылка. — Я нашёл вам избавление.
Княгиня Елизавета, было, вновь открыла рот, но из него вместо рвущихся слов, прорвался крик ужаса.
Маленький Лука, потерев ладони, махнул ими в сторону севшей в постели матери, рождая этим движением самый настоящий огонь.
Кровать тотчас занялась пламенем, всполохи которого озарили всю комнату вплоть до дальних углов, в которых даже днём царил полумрак. Огненные всполохи пожирали матрас, с жадностью лизали резные столбики кровати.
Княгиня Елизавета вопя, спрыгнула на пол, покинув захваченную пламенем постель. Но не успела она коснуться голыми ступнями пола, как ноги её загорелись, воздух наполнился вонью горящего мяса, плавящегося жира.
Лука сбив собственную мать с ног огнём, размашистым движением руки, окатив пол красными, горящими семенами, покинул комнату, прикрыв за собой дверь, так же спокойно, как сделал это когда заходил к ней.
— Нельзя медлить, — напомнил он себе, оказавшись в коридоре.
Чувствуя, что силы покидают его, а дар, который принадлежал брату, растворяется в нём, пятилетний мальчишка с чёрным злобным взглядом, вбежал в комнату отца, вытянув руки перед собой, выжал из себя всё, что только сумел, обдав комнату князя Александра, огнём. После чего, чувствуя слабость в теле, побрёл прочь из замка, на свежий воздух, дожидаться тех, кому суждено было выжить в эту неспокойную ночь.
София открыла глаза, содрогнулась от мысли, что кошмар её не был сном. Кошмар её был явью. Страшным событием, случившимся на этой земле, в этом замке задолго до её рождения.