Часть Первая. Глава 25
Едва первые лучи восходящего солнца коснулись покрытой инеем травы, дом Арчеевых гудел как осиный улей. Но не начало нового дня, не занявшийся рассвет, разбудил семейство покойного князя Владимира, а истошный, полный страдания и нечеловеческого отчаянья вопль княгини, что вылетел из её спальни, эхом разнёсся по особняку. Бедная вдова, так и не сумевшая найти утешения в детях, прочла оставленное Софиейи подкинутое под дверь письмо.
«Дорогая, маменька! пока вы читаете это письмо, я уже далеко от дома. Однако не бросайте письмо, не бегите в мою спальню проверять правдивость моих слов, умоляю, прочтите его до конца. Я не смею просить прощения за столь скверный поступок, который совершаю, — знаю это нынче невозможно, но всё же, осмелюсь надеяться, что когда-нибудь ваше великодушное сердце смягчится, и вы сжалитесь надо мною. Право вы и сами любили и должны понять меня. Да, мой нежный друг, ваша дочь испытала лучшее из чувств подвластное человечеству — я влюбилась! Верно, вы уже догадались о ком речь, и ваши губы кривятся, браня его.
Ну а покамест вас снедает ненависть к человеку, который смею предположить, по вашему мнению, выкрал меня (голубушка это не так, я сама пожелала быть с ним), могу лишь просить: не осуждайте меня, не кляните и не желайте зла тому, ради кого я оставила вас. Всё что вы пожелаете ему с этого часа, с этой минуты станут пожеланиями и ко мне, ведь мы теперь одно целое.
Маменька, вы, верно, считаете меня последнею эгоисткою — пусть так. Впрочем, не смотря на то, что я безмерно счастлива рядом с Лукой Александровичем (рядом с ним моё сердце чудесным образом обретает крылья и рвётся наружу), во мне поселилась и тоска по вас, голубушка. Я люблю вас, и не перестану любить, даже если вы откажитесь от меня и проклянёте нас (смею надеяться, что этого не произойдёт).Ежели вы думаете, что совесть моя спит и вовсе меня не терзает, то вы ошибаетесь. Мне ужасно горько сознавать какую боль я вам приношу. Увы, я не могу иначе. Простите мне мою краткость и в какой-то мере холодность, но время не терпит… Прощайте голубушка».
Кончив письмо, княгиня издала тот самый вопль, поднявший домашних на ноги. Читая его стоя, она обрушилась на колени. Скомкав исписанный рукой торопливой дочери лист, бедная женщина взвыла, схватившись за голову руками, принялась раскачиваться из стороны в сторону, стискивая в кулаках накрученные в кудри волосы.
В этом положении её нашли домашние, сбежавшиеся на звук. Первой в спальне княгини оказалась Марфа. Бросившись к ней, она попыталась узнать, что случилось с госпожой, принялась было отнять руки её светлости от головы, но не сумела.
— Да, что случилось-то? — ползая вокруг княгини на четвереньках, заглядывая ей в лицо, спрашивала Марфа. — Госпожа?! Что случилось-то? Случилось-то чего? Али заболели? Нездоровится?
— Дьявол! — взвыла княгиня, заставив Марфу отпрыгнуть к двери, осенить себя крестным знамением. — Дьявол!
— Ох, Господи, прости, — зашептала Марфа, поднимаясь на ноги.
Она потянулась к двери, намереваясь позвать кого-нибудь на помощь, но дверь распахнулась, прежде чем женщина коснулась ручки.
В комнату перегоняя друг друга, вбежали: Иван, Тимофей, Лиза с Гордеем, Дуня. Прислуга, включающая в себя кухарку и конюха, бежавшая следом замерла за дверьми.
— Maman? — позвал Иван, в изумлении глядя на качавшуюся из стороны в сторону мать, при этом стонущую точно от неимоверной боли.
— Ох, Ванечка! — взвыла княгиня. Оторвав руки от головы, она упёрлась ими в пол, плечи её ссутулились, между пальцев торчали выдранные ею волосы.
— Отравились вы, что ли? Тошнит? — падая перед матерью на колени, прижимая её к себе, воскликнул Иван. Он взял её за подбородок, взглянул в искажённое страданием бледное как полотно лицо, в заплаканные глаза; широкие зрачки бегали как у затравленного зверька. — Принесите воды! — приказал он, обернувшись к прислуге.
Кухарка бросилась выполнять приказание. За ней прислушиваясь к заговорившему внутри инстинкту самосохранения, поспешил конюх, за которым потянулась остальная прислуга, опасаясь получить нагоняя. Грозный вид Ивана, свирепый взгляд в сумме с повелительным, жёстким голосом внушали страх.
— Дьявол! — продолжала безумствовать княгиня.
Присутствующие переглянулись. Иван с немым вопросом, взглянул на Марфу, которую по приходе застал с княгиней наедине.
— Как вошла, всё дьявола поминают-с, — зашептала Марфа, поймав на себе взгляд барина, перекрестилась.
— Дьявол и есть! — отозвалась княгиня. — О, горе! — взвыла она. Вцепилась в кафтан сына, уткнулась ему в грудь.
— Maman, объясните же толком, что стряслось?!
Он обернулся к стоящим в дверях. Тимофей, в ожидании его приказаний и готовности тотчас исполнить всё что потребуется; Лиза, обезумевшая от страха, сжимающая в руках, бледную пятерню заплаканного, жалкого Гордея; Дуня, в растерянности комкающая платок; но где, же София?
— Где София? Дуня немедля найди её и приведи сюда! — распорядился Иван.
Сестра всегда могла утешить мать, подобрать нужные слова.
В дверях появилась кухарка с кувшином воды и стаканом. Она налила из кувшина в стакан, подала его Ивану, который в свою очередь попытался напоить мать.
— Дуня! — отпихнув подаваемый Иваном стакан, расплёскивая воду, закричала княгиня, поднимая исказившееся больным злорадством лицо на растерявшуюся девушку. — Найди Софию! Найди Софию? Да где же она её найдёт Ванечка?! — переключившись на сына, вопрошала княгиня. — Нет больше у тебя сестры у меня дочери-и-и! — она завыла с новой силой.
— Да что вы такое несёте maman? — возмутился Иван. Он поднялся на ноги, поднял княгиню. Держа за плечи, немного встряхнул её, желая привести в чувства.
— А я предупреждала её, — всхлипывала княгиня. — Как не хотела, чтоб он здесь находился. Чувствовала беду, да не там. В два дня обольстил! Истинный дьявол. Один лишь Данила в нём дьявола распознал, да не слушал его никто, а право зря! Извольте, а где ваш кузен?
Лицо княгини на мгновение прояснилось, в глазах появился живой блеск, даже малая толика надежды.
Иван обернулся, пробежался глазами по присутствующим:
— Верно, у себя в спальне, — предположил он.
— Я стучала к ним, — заговорила Дуня. — Они спали-с. — Она покраснела, опустила глаза. — Я искала барышню, думала, отыщу её в комнате барина. Они не отвечали на стук, я позволила себе заглянуть-с.
— Чёрт с ним! — выплюнул Иван, чувствуя беду. — Где София? Говорите же!
Княгиня, чьи глаза наполнились слезами, указала на скомканный лист, брошенный ею на пол, угодивший в угол камина.
Иван нагнулся за письмом, развернул, внимательно прочёл.
Домашние, доведённые загадочным поведением и речью княгини до исступления, стояли в напряжении, боялись пошевелиться, молча, следили за Иваном, ждали долгожданных объяснений.
По мере того, как глаза Ивана бегали по строчкам, лицо его, то бледное, то окрашенное багровыми пятнами, искажала злоба. Пухлые губы вытянулись в тонкую проволоку, а широкие брови, унаследованные от отца, сошлись у переносицы. Выпрямленный им минуту назад листок, комком исчез в широком кулаке.
— Убью его! Тотчас же застрелю! — зарычал он, поднимая налившиеся кровью глаза на мать.
— Нет, Ванечка! — завизжала княгиня. Она бросилась на него, словно закрывая собой от пули. Повисла на шее.
— Пустите maman! — отцепляя от себя мать, буйствовал Иван. — Тимофей! Запрягай Быстрого, я за ружьём! — Он кинулся к дверям, но княгиня вцепилась в него, точно разъярённая кошка, набросившись сзади.
Дуня, с Лизой предчувствуя беду, поспешили закрыть дверь, заперлись изнутри, как две сироты прижались друг к другу плечами. Тимофей, широко расставив ноги, встал у двери как караульный, удерживая Ивана. Перепуганный Гордей, на себе ощущая боль матери, гнев брата, и страх девушек, обессиленный навалился на Лизу. Он плача кутался в подол её платья, пытаясь закрыться от чувств наполнявших сердца окружающих людей, используя материю, как занавес. Но никто не замечал страданий мальчика, всё внимание, которым ранее завладела княгиня, полностью переключилось на Ивана. Даже Лиза, чьё платье теребил несчастный эмпат, не замечала его. Тем временем мозг Гордея готов был взорваться от такого количества негативных эмоций, голова маленького барина немела от боли, в ушах звенело и шумело, не давая сосредоточиться ни на чём конкретном: «Верно, умру», — думал он, пряча лицо в платье Лизы.
— Ваня полноте! Не глупи! — закричала княгиня. — Уже поздно. Подумай сам, чего ты добьешься?
— Застрелю его! Ей-богу застрелю. А её домой верну! Неужто маменька не видите, что голову он ей задурил? Выкрал, точно выкрал!
— Пусть так, — согласилась княгиня. — Ты дальше погляди. Вернёшь ты её и что? Люди судачить начнут. Позор на всю семью ляжет. Её никто замуж не возьмёт и тебе уже хорошей партии не сыскать. А так, скажем, что замуж выдали и полно.
Иван замолчал. Лоб его изрезали глубокие морщинки. Насупившись, как обиженный ребёнок, он отошёл к окну.
Тимофей расслабился:
— Её Светлость дело говорит барин, — нарушил тишину его робкий голос.
— Застрелю! — крикнул Иван в окно.
— Да вы сестрицу пожалели бы, раз ни себя ни матушку не жалеете-с.
— Да разве она нас пожалела?! — обернувшись к Тимофею, спросил Иван. Пальцы его сжались в кулаки. — Ишь чего учудила! Влюбилась! Да в кого?! В дядю родного! Позор какой. — Иван заходил по комнате: — И вернул бы, — бормотал себе под нос, — и пусть бы сидела старой девою, никому не нужная, осрамлённая и по делом бы было.
— Остановись Ваня, — попросила княгиня. — Дайте мне воды.
Дуня поспешила к кувшину с водой, оставленному Марфой; наполнив стакан, протянула княгине. Та приняла, жадно прильнула к нему губами.
— Пообещай мне, что не тронешь ни его, ни сестру, — потребовала она, ставя пустой стакан на столик.
Иван, остановившись посреди комнаты, вскинув брови, в недоумении оглядел присутствующих, воззрился на мать.
— При свидетелях обещай, — настаивала княгиня.
— Будет вам…
— Обещай, — сверкнув холодным взглядом, повторила она.
— Раз вам так угодно, обещаю, — разозлился Иван.
— Вот и хорошо, — опустившись на кровать, прошептала княгиня не чувствуя более сил хоть на что-нибудь. — А теперь пойдите. Все уходите. Оставьте меня. Я хочу побыть одна.
Только сейчас вспомнив о Гордее, Лиза ощутила тяжесть его тела, тянущего к полу. Выпутав мальчика из подола собственного платья, она повела, едва ли не потащила его из комнаты, спеша за Дуней, что отперла дверь, и в расстроенных чувствах брела по коридору, не зная, куда себя деть.
Иван в сопровождении Тимофея вышагивал вслед за Дуней, не разжимая кулаков, продолжал бурчать себе под нос, выказывая недовольство, поведением сестры, и обещанием, данным матери.
Тимофей как мог, успокаивал барина, даже позволил себе, в знак утешения погладить Ивана по плечу, но Иван, то ли делала вид, что не замечает камердинера, то ли и правда за бушующей в душе ненавистью и негодованием не чувствовал поддержки.
Оборвал его тяжкие терзания, взволнованный, полный панического ужаса голос выскочившего из комнаты Данилы:
— Он её увёз! Увёз!
Лиза обернулась, взглянула на юного барина, стоявшего в одной сорочке и босиком, вздохнув, продолжила вести Гордея в детскую. То же самое сделала и Дуня. Она прошла мимо Данилы, лишь одарив печально-смущённым взглядом. А вот Иван, удостоил кузена вниманием:
— Что вы говорите? — съязвил он. — Увёз? Её, должно быть Софию?
— Софи! Милая Софи! — глаза Данилы увлажнились.
— Вы слишком долго спите, сударь, — сквозь зубы процедил Иван. — Прошу вас наденьте порты. Негоже барину расхаживать по дому в одной сорочке.
Данила взглянул на свои голые ноги, попятился к двери.
— Я торопился предупредить…
— Вы опоздали, — бросил Иван. Он прошёл мимо Данилы, но вдруг обернулся: — Ах, да! Как ваше самочувствие?
— Спасибо, мне много лучше.
— Рад это слышать, — бросил Иван и удалился.
— Опоздал, — прошептал Данила, возвращаясь в комнату.
Прихрамывая, он добрался до кровати, потянулся к тумбочке за библией, замер, вспомнив, что Лука Александрович выкинул её в окно. Упав на спину, раскинув руки, он исподлобья глядел на деревянное распятие, что висело в изголовье кровати: «Неужто она тебе настолько безразлична, что ты так легко, отдал её в лапы Дьявола?».