Оттенки счастья

«Счастье»: это когда есть неожиданные моменты и удивления.
Вдохновение — это то, что должно присутствовать в жизни каждого человека, без него тяжело жить, выстраивать мотивацию, любить жизнь, любить людей, любить себя и... влюбляться.

Гудок на телефоне отвлёк Элу от записей в дневнике, который раньше служил ей для заметок идей по дизайну, а потом в нем поместилась вся её личность.

Катриш: Слышала, какой ужас придумали наши одногруппники? — пришло сообщение на телефон Элеоноры.
Эла: Ты про совместную поездку за город ?
Катриш: Да, и эти гении пригласили других студентов с факультетов, и НЕ ТОЛЬКО СТУДЕНТОВ, ЭЛЕОНОРА!
Эла: Во-первых, что значит «не только студентов», а во-вторых, ЖЕНЩИНА, МЫ СОСЕДКИ, ПОЧЕМУ ТЫ ПРОСТО НЕ ЗАШЛА, А ПИШЕШЬ?
Катриш: Ну, знаешь, мало что делают одинокие девчонки в своих комнатах вечером в одиночестве, не хотела тревожить.
Эла: Господи, фу, Катриш!
Катриш: Хахаха, извини, извини.
Катриш: Ты не забыла о традиционной игре факультетов?
Эла: Игра факультетов ?
— Да, это большая традиция нашего университета — проговорила Катриш, заходя в комнату. — Но я боюсь что эта игра приведет к конфликтам — Эла я улыбнулась подруге и похлопала по пустому месту рядом на кровати, приглашая сесть, стараясь не засмеяться. Моя подруга — та самая девушка, которая мажет лицо маской, а потом кладёт на глаза порезанные кружочками огурцы. Она устроилась рядом и показала экран телефона.
— Там будет твой Мак... Мед... как его там... — её лицо исказилось ехидной улыбкой.
— Макс, — пришлось исправить мне, — запомни это на будущее.
— Ой, боже, это не так уж важно, он просто ловелас за женскими сердцами, как Валентин из Монстер Хай, сто процентов даю!
— Он просто экстравертный парень!
— Ну да-да, в наше время их так называют.
— Это плохо, что у него много подруг? — Я фыркнула. — Мне казалось, что это как раз здоровая социализация, когда у человека много знакомых разного пола. —
Я посмотрела на список в телефоне Катриш: чёрным по белому было написано «Максимилиан Макрилл» — выходец из британской семьи, которая почему-то отправила его учиться в Америку. Он нравился людям из-за таланта и внешности, был активным на конкурсах и получал первые места для нашего университета на факультете живописи. Точная копия Грея. Не того, что из «50 оттенков серого», а того, что Дориан. Он был похож на ангелочка с картин о влюблённых, который стал взрослым. Кудрявый и светловолосый, точно привлекал внимание. Я думала, действительно ли у него сердце и душа такие же чистые, как тело.
— Это не плохо, просто есть разница между дружелюбными мужчинами и мужчинами-шлюхами...
— Катриша Адамсон-Фаррел, — прошипела я её полное имя — я знала, что Катриш ненавидит своё полное имя, связанное с именем её отца.
— Замолкла, молчу в тряпочку, — подняла руки в знак защиты. — Так что мы тоже идём из-за него?
— Если не хочешь — можешь не идти.
— Да я бы посмотрела на этого святого ребёнка, надеюсь что он мне попадется чтобы написать все что я о нем думаю, а если не я, то кто-то правда должен сказать ему что он вызывает боль в глазах — Она прикрылась от удара подушкой.
— Тогда хорошо, я запишу нас обеих, тебя как злую чихуахуа, а себя как хозяйку.
— Я не против, дорогая. — Катриш хоть иногда и была невыносимой из-за недоверия к слишком дружелюбным людям, а может, это была ревность, но всё равно она была одной из самых близких людей для меня.
— Хорошо, а кто из учителей там будет? — спросив это я, записывая имена в список участников.
— Их объявят после студентов, но в основном все учителя участвуют в этом. — Она сжала переносицу, вспомнив, что у неё на лице маска, и поправила оголённые пятна после пальцев.
— Но, не все же знают других людей, как это должно работать? — фыркнула Эла.
— Ну ты можешь надеяться на то что тебя будет описывать твой светлячок-герцог?
— Ой, замолчи! — В университете существовала старая традиция, о которой знали лишь некоторые факультеты — тайная игра "Ненаписанное письмо". В неё участвовали только те, кто был готов открыть в себе что-то большее, чем просто студент или преподаватель. Правила были простыми — и именно поэтому такие опасно честными.
Перед началом каждый тянул маленькую карточку с именем человека из круга участников. Имя следовало скрыть; иногда даже взгляд мог выдать слишком много.
На эту карточку нужно было написать письмо — не отправленное, не смелое, не решившееся когда-то.
Письмо благодарности.Письмо восхищения. Ненависти. Письмо мечтам, которые хотелось бы произнести вслух, но не было подходящего момента. Кто-то даже признавался так тайно в любви.
У каждого были свои причины участвовать — кто-то хотел признаться в давно спрятанном, кто-то — услышать правду от других. Но в финале все собирались в большой аудитории: темно, только тёплый свет настольных ламп и шелест бумаги. Каждое письмо зачитывалось вслух — без имени автора.
Голос читавшего дрожал или становился твёрдым, но никто не имел права сказать, кто написал строки, пока игра не закончится. Слушатели угадывали между строк, ловили знакомые интонации, пытались понять, кто мог так о них думать. Никто не должен был догадаться.
И вот в самый неожиданный момент звучало письмо — то, от которого у кого-то обрывалось дыхание.
Строчки, которые могли быть обращены только к нему.
Фразы, которые знали единицы.
Признание, которое он ждал... или боялся услышать.
Он сидел неподвижно, слыша каждое слово, как будто написанное именно для него.
Сердце билось слишком громко — но автор оставался в тени.
Никто не признался, не выдал ни малейшего движения.
Лишь чьи-то глаза задержались на нём чуть дольше, чем позволяла игра.
С этого момента университет жил новой тайной.
Кто написал письмо?
Почему выбрал именно его имя?
И главное — чьё чувство пряталось между строчек?
Эта игра начиналась как обычная традиция, но всегда заканчивалась тем, что рушила границы, смешивала факультеты и сближала тех, кто раньше едва здоровался в коридоре.

— Нас будет очень много, это понятно.
— Мне всё ещё непонятно, зачем так, это опасно, вдруг будет мордобой ? — Катриш закусила ноготь на большом пальце.
— Здесь учатся взрослые люди, и те кто согласен с условиями должны держать себя в руках. И может... из этого можно взять вдохновение — сказала я и взяла один из огурчиков из её правого глаза, и быстро съела. Катрина подняла одну бровь того же глаза.
— И ты говоришь о взрослости ? — я захохотала, люблю когда она смешно злиться.

Прошло всего несколько дней после выставления списка, университет гудел в размышлениях кто же им попадется. Через воздух чувствовалось напряжение, радость, предвкушение, страх, и... немного кофе ?

— Ого, там даже профессор Блэк! — взволнованно обсуждали девочки позади неё.
— Тот самый профессор Магнус Блэк? Да он же занудный скептик. Как он вообще согласился? — сказала рыжеватая девушка, попивая тот самый кофе.
— Он всё время сидит в своём кабинете. Иногда кажется, что он — дух этого университета, которым пугают новичков, — добавила азиатская девушка с брелком Гермионы Грейнджер на телефоне.

О профессоре Блэке Я слышала много. Он был преподавателем на факультете архитектуры и скульптуры, создавал скульптуры на заказ и восстанавливал здания. Его даже приглашали представители королевской семьи Великобритании. Конечно, он работал не один — у него была команда, и он сам нередко сотрудничал с другими профессорами. Его работы завораживали. Казалось, ещё немного — и они начнут дышать. Эла видела их на выставках, а Катрин была его студенткой. Хоть она и не особо любила профессора, однажды сказала:

— Он судит холодно, но справедливо. Иногда жутковато. Но я впервые почувствовала, что меня не боятся, не сюсюкают, а оценивают как равную. Со всеми моими ошибками и неидеальностью. Это странно, но я благодарна ему за это.

После тех слов Я прониклась к Блэку уважением — не только как к творцу, но и как к честному человеку. Хоть его имя и звучало как имя какого-то тёмного мага, я верила: настоящие мастера всегда немного странные.

— Элеонора? — услышала она голос за спиной и почувствовала лёгкое прикосновение к плечу. По телу пробежали мурашки.
Она обернулась. Это был Макс. Он улыбался во все 32 зуба. У неё сразу подкосились ноги.

— Привет, — выдохнула она.
О боже. Он стоит передо мной.

— Привет! Я Макс с факультета живописи. Профессор Крэйг сказал, что тебе нужна помощь с перспективой в пейзажах. Он очень хвалил твои работы и попросил меня помочь, если ты не против. Он сказал, ты быстро учишься. Я с радостью помогу тебе, Элеонора, — он протянул ей руку.
Помочь мне?
Я просто смотрела на него, моргая, как рыба. Наконец, с трудом, я протянула руку, стараясь не выдать своего волнения.

— Спасибо, это правда так. Я не могу справиться с глубиной в пейзажах. Всё выглядит плоско и мёртво, — сказала она и неловко улыбнулась.

Макс рассмеялся. У него такой заразительный смех... он словно солнце.

— Понимаю. Многие с этим сталкиваются. Думаю, я знаю, как тебе помочь, — ответил он и неожиданно приблизился.
Я  вздрогнула.
— У тебя веснушки. Очень мило, — сказал он, и я чуть не умерла от стыда.

Он снова отступил, достал телефон:
— Дай номер, добавлю тебя в контакты. Так будет проще общаться.
Общаться... с Максом. В мессенджере...

Она передала ему свои данные. Он что-то быстро набрал.
— Всё, теперь мы друзья. Жду тебя сегодня в 17:40 в библиотеке. Не опаздывай, — сказал он, махнул рукой и ушёл к своей компании.

Друзья?! Мы теперь друзья?! Что происходит?!

Она открыла мессенджер. Там уже было от Макса стикер с машущим котом который говорит «Привет»

Она открыла чат с Катрин.

Эла: КАТРИН
Эла: КАТРИНААА
Катрин: Что такое?!
Эла: МЫ ТЕПЕРЬ ДРУЗЬЯ
Катрин: ...мы уже давно Эл...
Эла: НЕ ТЫ
Эла: МЫ С МАКСОМ
Катрин: Я наведу порчу на профессора Крейга. Это он его попросил да?
Эла: Катриш!
Катриш: Господи, почему именно он — я уже вижу, как она хватается за переносицу, и не могу сдержать смех, идя в кафетерий, где кипит жизнь и звучат идеи, как самая сладкая мелодия. А когда здесь встречаются люди с разных факультетов — типа биологии или математики — наши разговоры становятся ещё смешнее, потому что, хоть они и могут общаться вне тем факультетов, они любят рассказывать друг другу что-то, что их вдохновляет в их пробирках, кодах, языках и так далее. Я вижу, как сочатся споры, как видна аура каждого — у всех она такая разная, узорчатая, удивительная, и у каждого своя.
А там, неподалёку, сердито смотрит на меня Катриш, но ничего, у меня есть для неё булочка с кремом, за которую она мне и убийство собственного отца простит.
— Ты действительно согласишься с ним работать!? — бурчит Катриш, жуя булочку измазываясь кремом. Я протягиваю ей салфетку, и она быстро берёт её и вытирает кончики губ и щёки. — Я понимаю, что он тебе нравится, но я всё ещё переживаю. Ты уверена, что всё будет хорошо? — Я пожимаю плечами, глядя в панорамное окно кафетерия. Оно выходит на лужайку возле университета, где отдыхали студенты на большой обеденный перерыв. И на ней, как можно было догадаться, Макс играет в фрисби с друзьями.
— Это всего лишь обучение вместе. Я не думаю, что он видит во мне что-то большее, чем головную боль и ещё одну красивую девочку рядом. Хоть я и рада, что мы друзья, думаю, это ненадолго, — говорю я с улыбкой, поднося к рту стаканчик с латте.
— А я думала, что это ты будешь вечно переживать из-за того, что я выбираю ужасных партнёров, — Катриш сужает глаза и пристально смотрит на меня. Я начинаю думать, что делаю что-то не так. Мой первый и последний парень на данный момент тоже был похожего типа — экстраверт, который любил тусовки и... внимание. И рано или поздно я поняла, что ему действительно было важнее, и это точно не я.
— У тебя бывшие не были такими уж козлами, просто неуверенные в себе мальчики, которые не любят ответственность, — Катриш считала, что её любовь слишком удушающая. Я бы не сказала, что она абьюзивная или что-то в этом духе — она «слишком сильно любит», так ей говорили её бывшие молодые люди. Почему? Ответственность: она отдавалась, но не забывала о себе, и когда дело доходило до того, чтобы это было взаимно, у них были скандалы, и появлялось желание расстаться. Я хотела бы, чтобы она нашла такого же любвеобильного парня. Чтобы на земле появился настоящий бушующий вулкан и затопил своей сердечной лавой всё её разочарование в мужчинах. Интересно, родился ли он.
— Это правда. Поэтому сосредоточусь на учёбе, заработаю кучу своих денег за жизнь, куплю в Испании или Италии винокурню в маленькой деревне далеко от всех. А в 60 заведу молодого любовника и умру от его рук. Звучит как мечта, — иногда Катриш удивляет своим пессимизмом, аж дышать тяжело.
— Если так, то лучше женись на мне, — я хлопаю её по плечу, она улыбается, а потом начинает смеяться.
— Будет очень грустно, если у кого-то из нас всё-таки получится, а у другой — нет.
— Тогда уже будем думать, — говорю я, вставая со стола, услышав звон университетского колокола, означавший, что пора на новый круг «Рая». — Не переживай, Катриш, если что, позвоню тебе.
— Если что, придуши его в темноте книжных полок и оставь там, — она полностью серьёзна, и от этого ещё смешнее.

Эла бежала в свой корпус и, зайдя в аудиторию, благодарила, что была почти первой, кто пришёл. Атмосфера была очень спокойная, а вот её сердце — нет, всё ждало этого момента, когда она наконец сможет взглянуть на «Ангела» в свете библиотеки. И нервничала, пока рассказывала доклад про розовый и синий цвета как символы в культуре.
— Ненавижу публичные выступления, — думала я, когда наконец, после исправлений попросили сесть на место.
— Господи, и к чему это было? — услышала я, проходя через ряды, — кто-то действительно считает, что это было интересно? — О, да, это был Мет. Мет Тейлор. Ну, конечно, в моей жизни были даже забияки-хулиганы на факультете, что поделать, такая вот моя  судьба.
— Извините? — встала я на полпути, и пожалела, что редко умею не реагировать на подобное.
— Это было очень скучно, кому вообще интересны такие гендерные темы? Ещё бы о феминизме рассказала
— Мне интересны, — отвечаю я и немного напрягаюсь.
— Пожалуйста, не разводите балаган. Лекция ещё не закончилась.
— Профессор, ну действительно, вам тоже не понравилось всё это, почему вы хвалите что-то настолько скудное?
— Скудное? У тебя долги почти по всем предметам, и тебе мне говорить о скудности? Единственный, у кого скудность — это у тебя с мозгами, — Мет подпрыгивает на месте, встаёт на ноги и хватает свой конспект, наверное, собираясь кинуть в меня. Единственное, что я успеваю — закрыть лицо руками.
— Мет! — звучит голос профессора с места, но... это не голос профессора Харрисса, энергетика совсем другая, не тот оттенок, не тот цвет, нет, совсем нет. Я раскрываю лицо, Мет так же стоит и держит конспект, но сжимая в кулак и почему-то не смотрит в ту сторону, кто его окликнул.
— Что ты себе позволяешь? — звучит голос очень грубо.
— Это всё она, она меня оскорбила! Что я должен был ещё делать? — говорит Мет, даже не глядя в ту сторону, и я не решаюсь туда посмотреть, почему-то...
— Ты ведёшь себя как ребёнок, её реакция была полностью адекватной на твоё хамство.
— Это была критика!
— Это было хамство, Мет, тем более во время лекции, твою критику никто не просил и никого она не интересовала, твоей задачей было слушать, делать выводы, а не вставлять своё ненужное мнение. Я пришёл почти в начале конфликта и могу поручиться за мисс Уайт. Это было грубо, но конструктивнее, чем у тебя. Смирись. — Я была удивлена такому развитию событий, учителя привыкли рассматривать углы между учениками, и все должны извиняться, даже если один совсем не виноват. А тут такая холоднокровность к чувствам и профессиональной этике ...

Я повернулась в сторону этого незнакомца и увидела высокого, крупного мужчину с короткими чёрными волосами, немного вьющимися. Он смотрел на меня своими ледяными глазами, и это сочеталось так странно и очаровательно. Он медленно подходил к нам. Я смотрела на это — он был слегка загорелым, но это ему очень шло, особенно подходило к его глазам.
— Господин Блэк, я не думаю, что тут есть смысл так переживать, — звучал голос профессора Харрисса, но этот мужчина, наверное, его не слышал, подойдя ко мне, он спросил:
— С вами всё в порядке? — я киваю и ахаю от размеров этого человека, нереальное тело.
Стоп.
Это же он.
Магнус Блэк?
— Профессор Блэк, вы не правы, — вступается дружок за Мета, — поймите, когда люди провоцируют, бывает разная реакция, она знала, что Мет вспыльчивый и эмоциональный, ей надо было думать, прежде чем такое говорить. — ещё несколько ребят поддакивают этому, а лицо господина Харрисса совсем побледнело, словно до рвотных позывов осталось несколько секунд. —
Магнус смотрит несколько секунд на Мета, иногда глядя на меня, и говорит, от него исходит жар, то ли из-за габаритов его тела, то ли из-за того, что я напряглась и мне показалось:
— Ни один человек не должен расплачиваться за « Эмоциональность» вашего друга, он в среде где нужно иметь уважение к другим, особенно если его проявляют хотя бы капельку к вам. Насилие над другими это выбор, он этот выбор сделал. Если вам кажется что если бы он кинул в неё этот чертов конспект то ничего бы плохого не случилось, вы глубоко заблуждаетесь. Поощряя такое поведение вы никак своему другу не помогаете, а только даете толчок к тому чтобы он не останавливался. Мет, собирай вещи и выходи к детектору. Может быть тот кто яро его защищает встанет вместе с ним и решит гордо уйти вместе со своим другом ? — Магнус осмотрел аудиторию, все как воды в рот набрали, все молчат опустив глаза.
Ого.
Это действительно ого.
— Что? — произносит Мет с выпученными глазами.
— Во второй раз повторять не буду, выходи, — Мет трясущимися руками собирает вещи и выходит на лестницу, смотря на меня с лютой ненавистью. Блэк жестом показывает ему спускаться вниз, а затем, только после того, как тот начал спускаться, пошёл следом. И на спине Элы стало прохладнее, странно.
Почти выходя за дверь, раздаётся голос профессора Блэка, который смотрит на всю аудиторию спокойным взглядом. Свет через огромные окна падает ему на спину и образует возле него огромную тень, у меня от этого перехватывает дыхание — выглядит страшно и завораживающе. И он произносит:
— Прошу быть более ответственными и слушать меня внимательно, — в аудитории воцаряется напряжённая тишина. — Мисс Эла не должна расплачиваться за ошибки Мета. Если кто-то из вас решит совершить самосуд и хоть как-то травить её за произошедшее, я даже слушать вас не буду, вы сразу же пойдёте по дорожке Мета. — Он сурово посмотрел на друзей Мета, которые его защищали, и вышел из кабинета.
А я стояла, красная от удивления и напряжения. За меня только что так заступились? А может, это моя вина, что Мета выгнали? И он убьёт меня где-то в какой-нибудь тёмной улочке? О, Господи Боже. Это было что-то очень и очень странное, но почему-то это удивление было приятным. Творческие люди действительно — странные.