Дикий мёд с привкусом горечи. Римус Люпин/ОЖП

И сквозь
Бури, шрамы

Я вновь окрылённая
В тебя влюблюсь.

Я к спине твоей

Всецело доверившись,

Прислонюсь.

𓇢𓆸

Ночь длилась мучительно долго. Сизый дым тянулся струйками от пяти благовоний, зажженных единовременно, наполняя комнату успокаивающими ароматами, которые мой нос улавливал в редкие моменты пребывания в трезвом рассудке. Аромат был не слишком навязчивым, но приятно облегчающим процесс возвращения воспоминаний. В комнате довольно часто появлялся Северус. Всякий раз, когда я в состоянии лихорадочного бреда приходила в себя, профессор раз за разом поил меня зельем, которое притупляло острые ощущения. Морриган раз за разом меняла влажную ткань на лбу, не выпуская мою ладонь ни на миг.

— Я обещала твоей матери оберегать тебя. И я сдержу эту клятву до последнего своего вздоха, — на рассвете произнесла она, когда приступы дрожи и жара постепенно сходили на нет, а большая часть моих воспоминаний была возвращена.

Её фраза заставила меня улыбнуться, и, несмотря на состояние, — искренне.

— Тебе нужно отдохнуть, — пересохшими губами говорить выходило тяжело, но я старалась. — Ступай к себе и поспи. Мне уже лучше, а если станет плохо я позову Северуса.

Несколько раз Морриган отпиралась, а после, сдавшись изнеможению, всё же ушла.

Остаток предрассветной серости я провела прокручивая в голове ценные воспоминания, которые теперь ощущались так, словно будучи беднячкой, я впервые держала в руках чистую золотую монету. Я вспоминала руки и голос мамы, хотя её лицо в сознании было испещрено мутными полосами. Вспоминала смех папы и цвет его серых глаз, которые всегда на меня смотрели с любовью, но остальная часть его лица тоже была скрыта теми же полосами, что и лицо мамы. Я даже вспомнила свой первый месяц в Хогвартсе и первую вечеринку. Я была счастлива как никогда и в то же время раздавлена тем, что в разных фрагментах всё чаще всплывали пробелы и те самые полосы, от которых мои пальцы сжимали простынь в приступе удушающего отчаянья.

Где-то на задворках я понимала как никогда ясно, что все эти пробелы, вся эта мутная дилемма вызвана бесконечными пытками, вторжениями в мою голову, нахождением под «Империо» куда дольше, чем требовали правила. Я боялась, что есть какая-то часть моего сознания, которая больше никогда не сможет вспомнить. Что я однажды смогу навсегда забыть голос родителей или лицо Тео. Что я никогда об этом не вспомню, и, вероятно в этом не будет очевидной проблемы для той версии меня. Но проблема в том, что я не выбирала терять часть себя из-за выборов неправильных волшебников.

После недолгого сна я не нашла в себе сил даже подняться с кровати. Мышцы ныли, тело всё ещё периодически покрывалось мурашками после перенесённого этой ночью. Но, что действительно радовало, голова больше не болела. Я помнила большую часть своей жизни и снова была властна над ней. Перевернувшись на другой бок, я увидела букет полевых цветов, аккуратно собранных и перевязанных лиловой лентой. Это были нежные цветы вереска, от которых разило сухим мёдом, холодной землёй и чем-то едва уловимо горьким. Мне нравился этот запах. Среди цветков был спрятан свёрнутый пергамент. Бумага тут же зашуршала в пальцах, а глаза заскользили по строкам.

Ты когда-то сказала, что вереск пахнет домом. Не знаю, помнишь ли ты это. Но надеюсь, тебе понравится.

— Римус

Я перечитала записку дважды.

Потом ещё раз.

В памяти что-то шевельнулось — сначала едва заметно, как отражение в воде, которое исчезает, стоит попытаться к нему прикоснуться. Лавандовое поле. Солнечный свет. Мои собственные пальцы, перебирающие тонкие веточки голубого вереска. И чей-то голос, совсем близко, с мягкой насмешкой спрашивающий, зачем мне понадобились эти неприметные цветы, если вокруг столько красивее.

Я закрыла глаза.

— Потому что они пахнут домом, — прошептала я, сама не понимая, откуда пришли эти слова.

А потом вспомнила.

Не всё. Даже не целую сцену — только обрывок. Его лицо, освещённое вечерним солнцем. Тёплую улыбку. И то, как я сама вложила ему в ладонь несколько веточек вереска, прежде чем сказала, что его глаза так похожи на голубой вереск и что когда-нибудь я хочу просыпаться с этим запахом рядом.

Грудь сжало так сильно, что пришлось сделать медленный вдох.

Римус помнил. Он помнил даже это.

Я снова посмотрела на записку, проводя большим пальцем по краю бумаги. В этих нескольких строчках не было ни одного вопроса, ни единого требования что-либо почувствовать или вспомнить. Только маленькое напоминание о том, что когда-то было моим. И, наверное, именно поэтому от него стало так больно. Потому что он мог бы сказать мне гораздо больше. С самого начала мог бы напомнить о нас, о том, что было между нами, попытаться вернуть всё одним разговором. Но вместо напора и попытки заставить всё вспомнить он осторожно оставил цветы.

Я прижала букет к груди и на мгновение закрыла глаза, позволяя знакомому запаху окружить меня. Сухой мёд. Холодная земля. Лёгкая горечь.

Поздним утром в дверь постучали, услышав негромкие голоса ребят, я осторожно привстала на локте откладывая букет на прикроватную тумбочку.

— Уходите, — громко, насколько это вообще было возможно сейчас, произнесла я.

По ту сторону двери раздался протестующий вздох, а затем с лёгким скрипом дверь всё же открылась, впуская с собой приятный аромат домашней выпечки и уюта. В комнате показалось два лица — Гарри и Блейз. Позади них послышался возмущённый девичий голос, принадлежавший Пэнси.

— Ты посмотри, встали два амбала, и мало того что пройти, даже заглянуть не дают!

Троица оказалась в комнате, отчего я недовольно замычала, хотя на душе разливалось приятное тепло от того, что эти трое прямо сейчас были рядом.

— Слушайте, у меня была не самая лёгкая ночка, так что...

— И слышать ничего не хочу, — отрицательно мотнув головой Пэнси пересекла комнату и села на край кровати. — Я помогу тебе принять ванную и умыться. Накормим тебя и если не полегчает, оставим тебя в покое.

— А мы не можем оставить тебя голодной и ты это знаешь, — в один голос заявили Гарри и Блейз.

— Как будто я не знаю, — устало пробормотала я, но спорить больше не стала.

Пэнси довольно улыбнулась, словно именно этого и добивалась, а после аккуратно помогла мне сесть. Даже это простое движение заставило мышцы неприятно отозваться тупой болью, поэтому я невольно поморщилась, опираясь ладонью о её плечо.

— Медленно, — тут же произнесла она, придерживая меня за локоть. — Ты никуда не опаздываешь.

От этих слов внутри что-то странно дрогнуло. Я не опаздывала. Никто не ждал от меня ответа, не требовал встать, идти, вспоминать, сражаться или хотя бы делать вид, что всё в порядке. Впервые за долгое время мне позволяли просто быть слабой.

Пэнси помогла мне подняться с кровати, а уже у двери я заметила, что Гарри и Блейз так и остались стоять на месте.

— А вы куда?

— Проветривать, — спокойно ответил Гарри.

— И убираться, — добавил Блейз, словно это было чем-то совершенно очевидным.

Я медленно перевела взгляд на комнату. До этого я была слишком сосредоточена на себе, чтобы заметить беспорядок. Несколько пустых чашек стояли на прикроватном столике, на кресле валялась чья-то мантия, а рядом с камином лежали раскрытые книги и какие-то пергаменты. У окна темнела целая коллекция флаконов с зельями, а на спинке второго кресла кто-то умудрился оставить шарф.

— Вы решили устроить здесь филиал слизеринской гостиной? — хрипло спросила я.

— Вообще-то это Блейз, — тут же сдал друга Гарри.

— Предатель, — невозмутимо произнёс тот.

Пэнси фыркнула, а я впервые за всё утро позволила себе рассмеяться. Получилось тихо и немного болезненно, но всё равно искренне.

— Идите уже, — покачала я головой. — Только ничего не разбейте.

— Это ты зря, — донеслось мне вслед от Блейза.

Пэнси закатила глаза и вывела меня в коридор. Тёплый воздух ванной комнаты встретил меня облаком пара, а спустя несколько минут я уже сидела на краю небольшой скамьи, позволяя Пэнси осторожно смывать с моих волос остатки ночного пота и следы засохшего зелья. Она почти не разговаривала, лишь время от времени спрашивала, не слишком ли горячая вода и не кружится ли у меня голова.

Я отвечала коротко, иногда просто кивала.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что происходящее кажется до странного знакомым. Не сама ванная и даже не заботливые движения Пэнси. А ощущение. То самое чувство, когда после тяжёлого дня возвращаешься в спальню Хогвартса, сбрасываешь мантию прямо на пол, садишься на кровать и понимаешь, что впереди ещё несколько часов до отбоя. В соседней комнате кто-то смеётся, по коридору бегут младшекурсники, а из гостиной тянет чем-то сладким. Вся жизнь состоит из совершенно незначительных вещей, которые в тот момент кажутся вечными.

Я закрыла глаза, когда Пэнси осторожно промыла мне волосы. И вдруг почти отчётливо услышала далёкий звон колокола. Не настоящий.

Воспоминание.

Хогвартс. Мокрые каменные лестницы после дождя. Шорох страниц в библиотеке. Тёплый свет факелов на стенах. Голос Пэнси, недовольно требующий вернуть ей перо. Смех Гарри, который пытался делать вид, что совершенно ни при чём. Блейз, развалившийся в кресле и уверяющий всех вокруг, что учиться перед экзаменами совершенно бессмысленно.

Я улыбнулась.

— Что? — тут же спросила Пэнси.

— Ничего.

— Лили.

Я открыла глаза и посмотрела на неё через зеркало.

— Просто вспомнила Хогвартс.

На её лице на мгновение появилось что-то очень мягкое.

— Тогда сегодня будем считать, что ты снова вернулась домой.

Я ничего не ответила, только улыбнулась. Когда Пэнси помогла мне вытереться и переодеться в чистую одежду, сил стало немного больше. Тело всё ещё казалось чужим и тяжёлым, но теперь хотя бы исчезло ощущение, будто я нахожусь внутри собственной кожи только наполовину.

По дороге обратно я заметила, что из-за приоткрытой двери моей комнаты больше не тянуло затхлым ночным воздухом. Напротив, внутрь проникал прохладный ветер, а вместе с ним — запах влажной травы и чего-то сладкого.

Я остановилась на пороге. Комнату было почти невозможно узнать. Окно оказалось распахнуто настежь, занавески медленно колыхались от ветра, а всё лишнее исчезло с поверхностей. Книги аккуратными стопками лежали на полке, пустые чашки куда-то пропали, пледы были сложены, а возле камина теперь стояли два кресла, будто кто-то специально подготовил место для долгих разговоров. Даже цветы, которые ещё недавно стояли где попало, теперь оказались собраны в одну вазу. А на небольшом столике уже стоял поднос с едой. Тёплый хлеб, масло, джем, свежие фрукты и большая кружка чего-то горячего, от чего по комнате распространялся сладковатый аромат корицы.

— Я же говорила, что накормим, — с довольным видом произнесла Пэнси.

— Вы за это время успели ограбить кухню?

— Почти, — послышался голос Блейза откуда-то из кресла.

Я посмотрела туда и только сейчас заметила его, вытянувшего ноги перед камином. Гарри сидел на подоконнике, придерживая одной рукой занавеску, чтобы та не била его по лицу.

— Мы решили, что тебе будет приятнее проснуться в нормальной комнате, — объяснил он.

— И проветрить здесь было просто необходимо, — добавил Блейз. — Северус сказал, что в помещении слишком много запахов зелий.

— И вы его послушались?

— Мы очень воспитанные.

— Не льсти себе, — тут же отозвалась Пэнси.

Я тихо рассмеялась и осторожно прошла к кровати. Ветер тронул занавески, где-то за окном щебетали птицы, а из коридора доносились приглушённые голоса. На мгновение мне показалось, что я снова в Хогвартсе. Что сейчас за стеной кто-то обязательно будет спорить из-за места у камина, кто-то пронесётся по коридору, нарушая все мыслимые правила, а через несколько часов нужно будет спускаться на ужин.

Обычная жизнь. Та самая, о которой я успела забыть.

Я села на кровать, и Пэнси тут же поставила передо мной тарелку.

— Ешь.

— Я не настолько беспомощна.

— Это не обсуждается.

Я закатила глаза, но спорить не стала. Гарри улыбнулся, наблюдая за нами, а Блейз, не отрывая взгляда от лёгкого огня, протянул:

— Видишь? Прошло всего несколько часов, а уже командует тобой. Всё-таки некоторые вещи не меняются.

Я посмотрела на Пэнси. Она посмотрела на меня. И вдруг мы обе рассмеялись. Совсем как раньше. На несколько коротких минут я позволила себе забыть обо всём, что произошло этой ночью и несколькими месяцами ранее. О пустотах в памяти, о полосах, скрывающих лица родителей, о страхе однажды снова потерять то, что только-только вернулось. Просто сидела в своей комнате, слушала знакомые голоса и чувствовала запах горячего хлеба, корицы и свежего воздуха. И впервые за очень долгое время мне показалось, что я действительно вернулась домой.

Некоторое время мы просто сидели молча.

Я медленно ела, прислушиваясь к голосам друзей, к потрескиванию дров в камине и шелесту занавесок, которые время от времени подхватывал прохладный апрельский ветер. Всё это казалось настолько привычным, что внутри болезненно защемило. Когда-то я могла провести так целый день. Не думая о войне, о смерти, о том, что будет завтра. Просто сидеть рядом с друзьями, спорить о какой-нибудь ерунде, читать книгу или жаловаться на преподавателей. Тогда мне казалось, что такие моменты будут длиться вечно.

Теперь я знала, что ничего не длится вечно.

Я поставила кружку на стол и несколько секунд смотрела на собственные руки.

— Я хочу вам кое-что рассказать.

Разговор в комнате стих почти мгновенно. Пэнси первой подняла на меня взгляд.

— Что именно?

Я перевела глаза на шкаф, стоявший у дальней стены. Там, среди старых книг и свитков, лежала она. Книга, которую я когда-то украла из семейного поместья, даже не понимая до конца, зачем это делаю. Тогда мне казалось, что внутри спрятана какая-то важная часть моей семьи. Я была права. Просто не представляла, насколько.

— О Громлайт, — тихо произнесла я.

Имя повисло в воздухе. Никто не переспросил. После всего, что произошло, им уже не требовалось объяснять, о ком именно я говорю.

— В той книге, которую я нашла в поместье, есть её история. Не та, которую я знала из рассказов. Настоящая.

Блейз нахмурился.

— Она сама её записывала?

Я кивнула.

— Частично.

Пэнси осторожно положила вилку на тарелку.

— И ты хочешь прочитать?

Я ненадолго опустила взгляд.

— Да.

Мне было непривычно произносить это вслух. Я слишком долго воспринимала Громлайт только через собственные воспоминания. Через её голос, который годами звучал у меня в голове. Через прикосновение пальцев к плечу, когда она требовала быть сильнее. Через бесконечные тренировки, наказания, уроки о чистоте крови и те редкие моменты, когда я всё же ловила в её глазах что-то, чего не могла объяснить.

Ненавидеть её было достаточно просто. Понять — гораздо сложнее.

— Я помню многое, — продолжила я после недолгой паузы. — Но не всё. И чем больше возвращается память, тем сильнее я понимаю, что часть своей жизни воспринимала только с одной стороны.

Гарри нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, что произошло на самом деле?

— Именно.

Я посмотрела на свои ладони.

— Я знаю, какой она была со мной. Знаю, чему она меня учила. Знаю, чего от меня хотела. Но я не знаю, какой была её собственная история до того, как в ней появилась я.

Эта мысль преследовала меня с того самого момента, как я снова вспомнила о книге.

Громлайт была частью моей жизни с самого детства. Но я никогда не задавалась вопросом, кем она была до меня. «Что заставило её стать такой? Почему она так цеплялась за кровь и наследие? Что произошло между ней и Морриган? И самое главное — почему некоторые вещи в её поступках до сих пор не складывались в ту картину, которую я так старательно пыталась собрать?»

— Поэтому я хочу прочесть книгу с самого начала, — сказала я. — Не последние страницы. Не отдельные записи. Всё.

Пэнси посмотрела на меня несколько секунд, а после мягко улыбнулась.

— Тогда мы будем слушать.

Я встретилась с ней взглядом и улыбнулась в ответ. Возможно, именно этого мне сейчас и не хватало. Не человека, который скажет, что я должна чувствовать. Не того, кто будет объяснять мне, кого ненавидеть. А просто людей, которые позволят мне самой узнать правду.

Я поднялась с кровати и подошла к шкафу. Пальцы коснулись дверцы, и по коже пробежали мурашки. На мгновение перед глазами возникло поместье. Тёмные коридоры. Запах старого дерева и воска. Голос Громлайт. Я резко моргнула, возвращаясь обратно в комнату.

— Всё хорошо? — тихо спросил Блейз.

— Да. Просто странно снова к этому возвращаться.

Я достала книгу.

Она оказалась такой же тяжёлой, какой я её помнила. Тёмная кожа переплёта, едва заметное золотое тиснение, потёртые края. На секунду я просто держала её в руках, чувствуя знакомый холод, который будто пробирался под кожу. Я вернулась к камину и положила книгу на колени.

— Есть только одна проблема. — Я провела пальцами по обложке. — Я не уверена, что после прочтения смогу продолжать ненавидеть её так же, как раньше.

В комнате стало тихо. Я сама не знала, почему призналась именно в этом. Наверное, потому что это было правдой. Я ненавидела Громлайт за всё, что она сделала со мной. Но сейчас, когда память возвращалась, я впервые позволяла себе увидеть за этой женщиной не только чудовище.

А человека.

И именно это пугало меня сильнее всего. Я медленно открыла книгу. Старая бумага тихо зашуршала под пальцами, выпуская наружу запах сырости, чернил и времени.

Род Мракс: Кровь и Завет.

Я задержала взгляд на этих словах. А потом перевернула страницу. Первые строки были посвящены роду Мраксов — длинному перечню имён, дат и браков, которые постепенно превращались в одно бесконечное переплетение крови. Некоторые фамилии я знала, другие встречала впервые. Где-то между строк упоминался Салазар Слизерин, а рядом с ним — несколько поколений волшебников, старательно сохранявших его наследие.

Я читала медленно, иногда останавливаясь, когда знакомое имя заставляло память болезненно отозваться. Но дальше родословная исчезала, уступая место обычному тексту. Я перелистнула ещё одну страницу. И замерла.

— Что там? — тихо спросила Пэнси.

Я не ответила сразу. Подушечка моего пальца скользнула по первой строчке, а затем я начала читать вслух:

— «В тот год долина встретила их первым снегом».

Голос прозвучал непривычно тихо. Я сделала вдох и продолжила. И постепенно собственный голос перестал быть единственным, что мы слышали в комнате. История больше не принадлежала мне. Она принадлежала женщине, которая жила задолго до моего рождения. Женщине, чьё имя я столько лет произносила с ненавистью.

Громлайт Мракс.

За окном падал первый снег. Он ложился на высокие ели, покрывал каменные дорожки и тонкой белой пеленой скрывал следы тех, кто ещё утром пересекал двор поместья Мраксов. Здесь редко бывали гости, а если кто-то и осмеливался нарушить многолетнее одиночество семьи, то ненадолго.

Дом стоял в долине, окружённой горами. Высокие стены почти полностью скрывались среди вековых деревьев, а над крышей постоянно висел сизый туман, который не рассеивался даже в самые солнечные дни.

Октавиус Мракс любил это место. Он говорил, что тишина помогает услышать кровь. Селеста Розье считала, что тишина помогает сохранить рассудок. Они редко соглашались друг с другом. И всё же прожили вместе почти пятнадцать лет. За это время у них родились две дочери.

Старшую назвали Рионой. Младшую — Громлайт.

Риона появилась на свет ранним летним утром, когда долину заливал тёплый солнечный свет. Повитуха ещё долго рассказывала, что девочка почти не плакала, лишь смотрела на окружающих широко раскрытыми глазами, будто пыталась запомнить каждого.

Громлайт родилась спустя четыре года. Её появление сопровождала гроза. Молния ударила где-то в горах настолько близко, что дрогнули стёкла в окнах, а камин на мгновение погас. Октавиус воспринял это как знак. Селеста — как дурное предчувствие. Но обе девочки росли рядом.

Риона была спокойной и удивительно мягкой для ребёнка, воспитанного в семье Мраксов. Она могла часами сидеть в саду, наблюдая за птицами, собирая травы и пытаясь лечить каждое живое существо, которое находила. Громлайт же была другой. Она рано научилась держать палочку. Рано научилась читать. И ещё раньше поняла, что отец особенно внимательно смотрит на неё, когда она делает то, что другим детям её возраста было бы совершенно несвойственно.

— Сильная девочка, — говорил Октавиус, наблюдая, как она без страха удерживает сложное заклинание. — Ты никогда не должна позволять никому отнять то, что принадлежит тебе по праву.

Громлайт кивала. Она не всегда понимала, что именно он имеет в виду. Но запоминала каждое слово. Риона слушала эти разговоры молча. Иногда она пыталась объяснить сестре, что сила нужна не для того, чтобы подавлять других. Что кровь не делает человека лучше. Что фамилия ничего не значит, если за ней нет сердца. Громлайт долго не понимала, зачем сестра говорит такие вещи. А потом однажды спросила:

— Ты не хочешь быть Мракс?

Риона посмотрела на неё и улыбнулась.

— Хочу. Но я не хочу быть такой, как отец.

Громлайт ничего не ответила. Она лишь перевела взгляд на окно, за которым медленно падал снег. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда семья может состоять из людей, которые смотрят в совершенно разные стороны. И что однажды ей придётся выбрать, куда смотреть самой.

Прошло несколько лет.

К семнадцати годам Громлайт научилась почти идеально скрывать то, что происходило внутри неё. Она по-прежнему без запинки повторяла слова отца о чистоте крови, с презрением отзывалась о тех, кто позволял себе смешивать древние фамилии с простолюдинами, и всякий раз, когда Риона начинала очередной спор о том, что происхождение человека не определяет его достоинства, закатывала глаза и уходила, не желая продолжать бессмысленный разговор.

Но Риона всё равно замечала перемены. Громлайт стала чаще задерживаться в саду. Начала помогать ей ухаживать за редкими магическими растениями, хотя неизменно утверждала, что делает это исключительно потому, что больше некому.

Иногда она приносила домой раненых птиц, которых находила в лесу, а затем часами сидела рядом, пока те не приходили в себя. Она всё ещё отрицала собственную мягкость. Просто теперь позволяла ей существовать. Риона не говорила об этом. Она знала, что некоторые вещи нельзя вытянуть из человека силой. Иногда достаточно просто подождать. Именно поэтому, когда в начале декабря Октавиус объявил, что семья приглашена на зимний бал древних чистокровных родов, Риона лишь улыбнулась, увидев, как Громлайт недовольно скривилась.

— Ты могла бы хотя бы попытаться выглядеть счастливой, — заметила она, поправляя серебряную застёжку на воротнике сестры.

— Я счастлива.

— У тебя лицо говорит об обратном.

— Моё лицо ничего тебе не должно.

Риона тихо рассмеялась.

— Ты невозможна.

— А ты слишком много разговариваешь.

— Именно поэтому ты меня и любишь.

Громлайт хотела возразить. Но не стала. Вместо этого отвернулась к зеркалу. На ней было тёмно-зелёное платье с длинными рукавами и тонкой серебряной вышивкой по краям. Волосы Риона настояла собрать наверх, оставив несколько свободных прядей у лица. На шее лежала тонкая цепочка с фамильным медальоном.

Громлайт посмотрела на своё отражение и едва заметно нахмурилась. Она казалась себе старше. И одновременно совершенно не готовой к тому вечеру.

— Не переживай, — тихо произнесла Риона, подходя сзади. — Это всего лишь бал.

— Я не переживаю.

— Конечно.

Громлайт бросила на неё раздражённый взгляд. Риона только улыбнулась.

Бал проходил в старом особняке семейства Ноттов. Громлайт бывала на подобных мероприятиях достаточно часто, чтобы давно перестать удивляться их роскоши. Высокие окна отражали золотой свет сотен свечей, подвешенных под потолком, хрустальные люстры мерцали так ярко, что от них уставали глаза, а над головами гостей медленно кружились зачарованные снежинки. Они появлялись из ниоткуда, плавно опускались вниз и, едва коснувшись волос или плеч, рассыпались крошечными серебристыми искрами. Всё вокруг казалось безупречным. Слишком безупречным.

Каждая деталь была продумана до мелочей: от вышитых гербов на стенах до музыкантов, игравших в дальнем конце зала. Даже улыбки гостей казались отрепетированными. Женщины в дорогих платьях обсуждали помолвки и будущие браки, мужчины говорили о Министерстве, новых законах и политике, время от времени понижая голоса, когда речь заходила о семьях, чьи фамилии уже не вызывали прежнего уважения.

Громлайт слушала всё это с привычной скукой. Она стояла рядом с Рионой, лениво вращая в пальцах бокал с безалкогольным вином и наблюдая, как отблески свечей скользят по его прозрачным стенкам. Ей хотелось домой. Туда, где не приходилось улыбаться незнакомым людям, делать вид, будто её действительно интересует очередной разговор о наследстве, и часами стоять в туфлях, которые отец назвал «подходящими для достойной юной леди».

Она едва сдержала зевок.

— Ты сейчас умрёшь от скуки, — тихо прошептала Риона, едва заметно наклонившись к ней.

Громлайт даже не повернула головы.

— Надеюсь.

Уголки губ Рионы дрогнули.

— Не дождёшься.

— Жаль.

Она произнесла это настолько серьёзно, что Риона не выдержала и тихо рассмеялась, прикрыв улыбку бокалом. Громлайт едва заметно улыбнулась в ответ.

За последние годы между ними что-то изменилось. Они всё ещё спорили. Риона также раздражала её своими разговорами о милосердии, равенстве и том, что человек не становится хуже лишь оттого, что родился в семье без древней фамилии. Громлайт по-прежнему закатывала глаза, называла эти рассуждения наивными и уверяла, что сестра слишком много времени проводит среди тех, кого отец никогда бы не пустил дальше ворот поместья. Но теперь в этих спорах было меньше злости. Громлайт научилась не уходить. Иногда даже слушала. И, сама того не замечая, всё чаще перенимала у Рионы то, что прежде считала слабостью.

Взгляд сестры внезапно изменился. Риона перестала улыбаться и посмотрела куда-то поверх плеча Громлайт.

— Не оборачивайся резко.

Громлайт тут же обернулась.

— Ты сказала не оборачиваться.

Риона прикрыла глаза и едва слышно вздохнула.

— Вот именно.

— Тогда зачем...

Громлайт осеклась. Она увидела его. Он был выше большинства присутствующих в зале, худощавый, но не хрупкий — в его движениях чувствовалась какая-то естественная, почти ленивоватая уверенность человека, которому никогда не приходилось доказывать окружающим собственную значимость. Тёмные волосы, густые и слегка вьющиеся, непослушно падали на лоб и виски, будто он несколько раз провёл по ним рукой и в какой-то момент просто решил больше не пытаться привести их в порядок. В этом была странная небрежность, совершенно неуместная среди идеально уложенных причёсок и выверенных до мелочей образов гостей.

У него было вытянутое лицо, резче очерченное у скул и подбородка, с тонкими губами, которые сейчас тронула едва заметная усмешка. Тёмные брови слегка сходились у переносицы, когда он слушал собеседника, а взгляд оставался внимательным и каким-то слишком живым для этого скучающего, насквозь приличного общества.

Громлайт задержалась на нём взглядом чуть дольше, чем собиралась.

Чёрный костюм сидел безупречно, подчёркивая стройную фигуру, но серебряная вышивка на манжетах и воротнике казалась единственной уступкой тому миру роскоши, в котором они все находились. В одной руке он лениво держал бокал огневиски, время от времени покачивая его так, что янтарная жидкость ловила отблески свечей. Он выглядел так, будто принадлежал этому месту.

И одновременно — будто ему было совершенно всё равно, принадлежит ли он ему.

Он что-то говорил своему собеседнику. Громлайт сама не поняла, почему продолжала смотреть. Наверное, дело было в том, что он казался каким-то неправильным для этого места. Словно среди идеально расставленных фигур шахматной доски кто-то вдруг поставил одну не на своё поле.

— Кассиан Эйвери, — негромко произнесла Риона.

Громлайт перевела взгляд на сестру.

— Откуда ты его знаешь?

— Знаю его семью.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Громлайт снова посмотрела в сторону мужчины. Кассиан в этот момент рассмеялся чему-то, что сказал его собеседник. Улыбка была короткой, почти незаметной, но почему-то именно она заставила Громлайт задержать взгляд.

А потом он поднял глаза. Их взгляды встретились. Всего на несколько секунд. Но Громлайт показалось, что время вокруг неё вдруг замедлилось. Музыка продолжала играть, люди продолжали разговаривать, где-то неподалёку звенели бокалы, однако всё это будто отодвинулось куда-то далеко. Она видела только его глаза и собственное отражение в них — слишком маленькое, слишком растерянное и совершенно не похожее на ту уверенную Громлайт Мракс, которой она привыкла себя считать.

По спине пробежали мурашки. Она первой отвела взгляд. И только тогда поняла, что задержала дыхание. Громлайт медленно вдохнула, стараясь вернуть себе самообладание.

— Не смей, — прошептала Риона.

— Что?

— Улыбаться.

Громлайт нахмурилась и повернулась к ней.

— Я не улыбаюсь.

— Именно поэтому ты сейчас выглядишь подозрительно.

Громлайт провела языком по пересохшим губам и только после этого поняла, что действительно улыбается. Совсем немного. Едва заметно. Так, что уголок губ приподнялся сам собой. Она тут же попыталась вернуть лицу привычное выражение.

— Замолчи.

Риона тихо рассмеялась.

— Я ничего не говорю.

— Но думаешь.

— Это не преступление.

— В твоём случае — почти.

Громлайт толкнула её локтем, и сестра рассмеялась ещё сильнее. Она уже хотела отвернуться, когда краем глаза заметила движение. Кассиан шёл в их сторону. Сердце неприятно, слишком быстро ударило о рёбра. Раз. Другой.

Громлайт выпрямилась, сама не понимая, зачем это сделала. Пальцы крепче сжали ножку бокала, а дыхание стало чуть глубже. Риона заметила всё. Разумеется.

— Только не говори, что ты волнуешься, — прошептала она.

— Я не волнуюсь.

— Конечно.

Кассиан остановился перед ними.

— Мисс Мракс.

Громлайт подняла на него взгляд. Вблизи он оказался ещё привлекательнее, чем издалека. На подбородке виднелась едва заметная тень щетины, а от его одежды пахло чем-то древесным и тёплым, что совершенно не вязалось с холодным зимним воздухом за окнами.

— Да?

Собственный голос показался ей непривычно тихим.

— Кассиан Эйвери.

Он слегка склонил голову. Громлайт моргнула.

— Я знаю.

На его лице появилась улыбка. Не широкая, не самодовольная. Такая, будто он действительно был немного удивлён её ответом.

— Тогда я избавлен от необходимости представляться.

— Вы всегда так разговариваете?

Она хотела сказать это насмешливо. Получилось почти мягко. Кассиан на мгновение задумался, а затем чуть заметно усмехнулся.

— Только когда нервничаю.

Громлайт удивлённо моргнула. Она ожидала чего угодно, но не этого.

— Вы нервничаете?

— Сейчас — да.

Он произнёс это спокойно, без тени смущения. И именно это почему-то заставило её сердце забиться ещё быстрее.

— Почему?

Кассиан посмотрел ей прямо в глаза. На этот раз Громлайт не отвела взгляда. Она даже не заметила, как задержала дыхание.

— Потому что пытаюсь придумать достаточно хороший повод пригласить вас на танец.

На несколько мгновений она забыла, что собиралась ответить. Где-то рядом Риона тихо кашлянула. Громлайт даже не посмотрела на неё, хотя прекрасно знала, какое выражение сейчас было на лице сестры.

— А если я откажусь?

Она наконец нашла голос. Кассиан чуть склонил голову, словно действительно обдумывал такой вариант.

— Тогда мне придётся пережить унижение, — в его глазах мелькнула улыбка.

— И придумать другой повод.

Громлайт почувствовала, как щёки предательски нагреваются. Она ненавидела это. Ненавидела собственное тело за то, что оно реагировало быстрее разума.

— Вы слишком уверены в себе.

— А вы слишком долго думаете.

Она не выдержала. Улыбка появилась сама собой. Небольшая, почти робкая. Такая, какую Громлайт давно не позволяла себе показывать никому, кроме Рионы.

— Хорошо.

Кассиан протянул руку. Несколько секунд Громлайт просто смотрела на его ладонь. Ей вдруг стало страшно. Не по-настоящему. Не так, как бывало в кабинете отца, когда он одним взглядом заставлял её замолчать. Это был другой страх. Новый. Похожий на край высокой лестницы, с которого хочется сделать шаг, хотя совершенно не знаешь, что находится внизу.

Она вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки. Тёплые. Громлайт почувствовала, как по коже снова пробежали мурашки. И в этот момент музыка перестала казаться ей скучной. Они вышли в центр зала. Кассиан двигался легко и уверенно, но без той самодовольной манеры, которую Громлайт привыкла видеть у молодых наследников древних фамилий. Он не пытался показать ей, насколько хорошо танцует. Не заставлял её следить за каждым движением. Не говорил о своей семье и не пытался выяснить, сколько земель принадлежит Мраксам.

Просто держал её за руку. И смотрел на неё. Громлайт сначала старалась смотреть куда угодно, только не на него. На снежинки под потолком. На свечи. На пары, скользящие по залу. Но взгляд снова и снова возвращался к его лицу.

— Вы всё время смотрите на меня, — наконец тихо произнесла она.

— Разве это запрещено?

— На подобных балах обычно смотрят на всех.

Кассиан слегка улыбнулся.

— Я не хочу смотреть на всех.

Она сбилась с шага. Всего на долю секунды. Но этого оказалось достаточно, чтобы он тут же положил руку ей на талию, удерживая от падения. Прикосновение оказалось неожиданно осторожным. Громлайт почувствовала тепло даже сквозь ткань платья. Дыхание застряло где-то в горле.

— Осторожнее, — тихо произнёс он.

Она подняла на него взгляд.

— Я не ошиблась.

— Конечно.

В его голосе слышалась едва уловимая улыбка.

— Вы сейчас смеётесь надо мной?

— Ни в коем случае.

Громлайт закатила глаза, пытаясь скрыть смущение. Но улыбка снова появилась. И тогда она поняла. Ей нравилось это. Не просто внимание. Не то, что красивый мужчина пригласил её на танец.

Ей нравилось, как именно он на неё смотрел. Без оценки. Без попытки понять, насколько достойна фамилии Мракс. Без ожидания, что она будет соответствовать чьему-то представлению о том, какой должна быть.

Он просто видел её.

И от этого внутри становилось непривычно тепло. Громлайт впервые за долгое время почувствовала себя не наследницей. Не дочерью Октавиуса. Не младшей сестрой Рионы. Просто девушкой. И именно тогда внутри неё появилась первая трещина. Почти незаметная. Тонкая, как линия на льду, но уже существующая. Потому что ей нравился человек.

Не его кровь.

Не его фамилия.

Не положение семьи.

Он сам.

И эта мысль испугала её сильнее всего. Когда музыка закончилась, последние ноты ещё несколько секунд висели в воздухе, прежде чем раствориться среди разговоров. Кассиан не отпустил её руку сразу. Его пальцы всё ещё легко касались её пальцев.

— Вы любите танцевать?

Громлайт едва заметно качнула головой.

— Нет.

— Тогда почему согласились?

Она посмотрела на него, и вопрос неожиданно оказался сложнее, чем должен был быть. В голове один за другим вспыхивали десятки вполне разумных ответов: из вежливости, из любопытства, просто потому, что Риона наблюдала за ней и наверняка потом не дала бы спокойно жить, если бы она отказалась. Можно было даже сказать, что ей хотелось доказать самой себе — она не растерялась и не испугалась этого странного, непривычного чувства, которое появилось где-то под рёбрами.

Но ни одна из этих причин не казалась достаточно честной.

Громлайт медленно опустила взгляд на их переплетённые руки, задержавшись на его пальцах, осторожно удерживающих её ладонь, а затем снова подняла глаза на Кассиана. И почему-то именно тогда поняла, что не хочет придумывать оправдание.

— Потому что вы попросили.

Кассиан замер на мгновение, словно её просьба застала его врасплох, а затем его улыбка стала мягче.

— Тогда я счастлив, что попросил.

Слова были простыми. Совершенно обычными, незначительными — и всё же почему-то остались внутри неё, продолжая звучать даже после того, как они вернулись к Рионе. Сестра встретила Громлайт таким взглядом, что та сразу поняла: Риона заметила абсолютно всё.

— Ни слова.

— Я ещё ничего не сказала.

— Но собираешься.

— Возможно.

Громлайт отвернулась, пряча улыбку, которая всё никак не хотела исчезать.

— Риона.

— Что?

— Правда. Ни слова.

— Хорошо.

Несколько секунд сестра послушно молчала, а затем всё же тихо произнесла:

— Ты счастливая.

Громлайт посмотрела на неё и уже привычно приготовилась возразить. Сказать, что Риона всё выдумывает. Что один танец ничего не значит. Что ей просто было скучно, и она решила немного развлечься. Но ни одного из этих слов так и не прозвучало. Потому что Риона была права. Громлайт действительно была счастлива. И это чувство оказалось настолько непривычным, что она боялась даже пошевелиться, словно одно лишнее движение могло его спугнуть.

Позже, когда они уже возвращались домой, Громлайт сидела у окна кареты, прижавшись виском к холодному стеклу. За окном медленно проплывал заснеженный лес: тяжёлые ветви елей склонялись под снегом, лунный свет серебрил дорогу, а на стекле один за другим проступали морозные узоры. Напротив отец что-то говорил. О Министерстве. О какой-то семье. О человеке, который совершил ошибку, связавшись не с теми людьми.

Обычные разговоры.

Громлайт слышала голос Октавиуса, но впервые за долгое время почти не вслушивалась в его слова. Все мысли неизменно возвращались к одному человеку.

К Кассиану.

К его рукам. К тёплой ладони, лежавшей на её талии. К тому, как он признался, что нервничал перед танцем. К тому, как смотрел на неё, будто в огромном зале действительно не существовало никого другого. И снова в памяти прозвучал его голос:

Я не хочу смотреть на всех.

Громлайт закрыла глаза, и губы сами собой тронула маленькая, почти детская улыбка.

Тогда она ещё не знала, что первая любовь далеко не всегда приходит для того, чтобы остаться. Иногда она появляется лишь для того, чтобы впервые показать человеку ту часть себя, о существовании которой он прежде даже не подозревал, а потом всю оставшуюся жизнь пытаться её уничтожить.

Громлайт пока этого не знала.

Она не знала, сколько боли принесёт ей это чувство и сколько раз впоследствии будет проклинать себя за то, что однажды позволила кому-то стать для неё настолько важным. В ту ночь она просто сидела в тёмной карете, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и впервые позволяла себе мечтать.

О будущем.

О нём.

О том, что, возможно, счастье действительно может быть таким простым.

И, наверное, именно поэтому та зима навсегда осталась в её памяти самой счастливой.