ⅩⅩⅢ. Урок послушания.
разобрали меня на части.
самую ценную — спрятали.
остальное
перекрасили в цвет послушания.
говорят, так будет лучше.
𓇢𓆸
Гермиона Грейнджер.
Коттедж «Ракушка»
Поздний вечер девятнадцатого марта, тысяча девятьсот девяносто восьмой год.
Щелчок аппарации, и мы в безопасности. Рон всё ещё судорожно сжимал мои пальцы, а Гарри предплечье, будто никто из нас не верил, что ад закончился. Что мы можем выдохнуть хотя бы на секунду.
— Она сделала это... — отрицательно закивал головой Гарри. — Пожертвовала собой, отвлекла их ради нашего спасения.
Добби сделал вкрадчивый шаг к нам, с особенной заботой заглядывая в лицо Гарри.
— Всё не так страшно, сэр. Мисс не погибнет, она под защитой древнего обряда.
— Ага, только теперь «миссис». Да и сомневаюсь, что это спасёт её от рук Беллатрисы, — недовольно отметил Рон, наконец выпустив мои пальцы и прижав руку к своей ране, которая не прекращала кровоточить.
Мне было сложно понять его отношение к Лили. «Был ли он против неё или всё же на её стороне?». Нам никогда не доводилось обсуждать этого. А судить по его действиям я попросту не могла, как минимум потому, что он никак не проявлялся в сторону Лили. Не цеплял, как делали многие из Ордена, но и не вставал на защиту, как делали некоторые из нас.
Я в свою очередь не видела её истинным членом семьи Малфой, как минимум потому что слышала вымученность и самообязательство сказать это. Как максимум потому что знала, сердце её отдано другому.
— Давайте зайдём внутрь. Нужно вылечить твою рану, и будем думать, как мы сможем помочь Лили.
Я взяла Уизли под руку, помогая подняться по ступеням и зайти в коттедж.
𓇢𓆸
— Она теперь будет в их рядах, да?
Закончив с перевязкой Рона, я обернулась на нервного Гарри, взгляд которого был устремлён на Билла. Джинни стояла в стороне, сложив руки на груди.
— Какая-то нелепица, — Забини плеснул в стакан что-то из крепкого алкоголя и, не глядя на нас, опрокинул стакан.
С того самого момента, как Лили ушла, Блейз окончательно потерялся. И, кажется, я единственная видела в этом его трагедию. Лили была для него как сестра. В то время как другим было в целом-то плевать на Забини и его проблемы.
После её ухода Забини для других стал не больше, чем надоедливым призраком, которого все старательно игнорировали. Все, за исключением меня и Джинни. И пусть я искренне пыталась его поддержать, Джинни в свою очередь попросту игнорировала это. Она отвлекала, шутила, да. Но не поддерживала. Она игнорировала не Блейза, а его проблему. Потому что Лили ей никогда не нравилась.
— Возможно. Но это не значит, что она предала нас... — начал Билл.
— Чёрта с два. Она самая настоящая лгунья и предательница! Что она может? Скажите! — Джинни оторвалась от стены и взвинченно смотрела то на старшего брата, то на Гарри, который тут же нахмурился от её слов. — Она пиявкой впилась в наши жизни и разрушила каждую! Она постоянно сбегает, как жалкая трусиха! Она добровольно стала женой Малфоя и выбрала сторону Пожирателей!
— Джинни, прекрати! — сложив пальцы в замок, я одарила девушку не менее хлёстким взглядом, чем Гарри.
— Она спасла их, Джиневра, — холодно отчеканила Флёр. — Хотя могла бы этого не делать.
— Думайте, что хотите. Моё мнение неизменно, и если появится шанс, я без зазрения совести убью её. Потому что для меня она жалкая предательница и подстилка Волан-де-Морта!
— Замолкни! — вскочил Рон, который тут же пересёк расстояние холла и остановился в шаге от сестры. — Не смей говорить такое!
В комнате повисла гулкая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Рона. Джинни отшатнулась, не от страха, а от шока — она редко видела брата таким, с трясущимися от ярости кулаками и глазами, в которых горел не просто гнев, а что-то вроде оскорблённой веры.
— Ты что, всерьёз её защищаешь? — выдохнула она, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность.
— Я защищаю здравый смысл! — рявкнул Рон. — Она только что подставила себя под удар, чтобы мы могли уйти! Она могла спокойно сидеть в своём «новом доме» и пить чай с Малфоями, пока нас рвут на куски! Но она этого не сделала! Она вышла и...
Он запнулся, словно подбирая слова, достаточно сильные, чтобы перевесить сестринскую ярость.
— ...и она спасла мою жизнь, — закончил он тише, но твёрдо. — Гарри. Гермиону. Всем нам наплевать, что ты там думаешь о её мотивах. Факт — мы здесь, и мы живы, благодаря ей. А значит, хотя бы на время, мы обязаны заткнуться со своими оценками!
Билл медленно кивнул, его шрам на лице казался глубже при тусклом свете.
— Он прав, Джинни. Война редко бывает чёрно-белой. То, что выглядит как предательство, может быть единственно возможным ходом.
— Или отличной игрой, чтобы завоевать ваше доверие, — не сдавалась Джинни, но пыл её уже поугас, сменившись упрямством.
— Тогда это игра со слишком высокой личной ставкой, — раздался хриплый, почти беззвучный голос со стороны окна.
Все повернулись к Забини. Он не смотрел на них. Он смотрел в темноту за стеклом, сжимая пустой стакан так, будто хотел его раздавить.
— Она принесла Обет. Добровольно. Связала свою жизнь и магию с Драко Малфоем. Вы хоть представляете, что это значит? Это не политический брак. Это кабала. Это петля на шее, которая затягивается с каждым его словом. Она пошла на это не для того, чтобы «влиться в их ряды». Она пошла на это, потому что у неё не было другого выбора. Или вы все думаете, она мечтала о жизни в том проклятом поместье после всего, что они с ней сделали?
Он наконец обернулся. Его лицо было искажено не злостью, а такой глубокой, всепоглощающей усталостью, что Джинни невольно опустила глаза.
— Вы судите её, потому что вам удобно видеть врага. Это проще. А я... я сужу себя. Потому что стоял рядом и не смог её удержать. Не смог защитить. Дважды.
Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым намёком. Все знали, о чём он. О той ночи, после которой Лили исчезла. О его личной неудаче.
— Блейз... — начала я, но он резко махнул рукой, отрезая.
— Не надо, Грейнджер. Ваши слова сейчас — как пластырь на отрубленной руке. Бесполезны.
Он отодвинул стул, с глухим стуком поставил стакан на стол.
— Я пойду проверю периметр. На случай, если за вами всё же выслали следопытов.
Он вышел, и хлопок двери прозвучал громче, чем любой выстрел. В наступившей тишине Флёр вздохнула.
— У него своя боль, и её не нужно трогать.
— Нам нужно сосредоточиться на фактах, — сказала я, возвращая всех к делу.
Мои пальцы инстинктивно потянулись к воображаемой сумке с книгами, но я сжала их в кулаки. Книг здесь не было. Была только холодная, неприглядная реальность.
— У нас есть несколько данных. Первое: Лили жива, но её положение крайне уязвимо. Она связана Обетом с Драко, что даёт ей некоторую защиту, но и делает её заложницей. Второе: она только что открыто выступила против Пожирателей, чтобы спасти нас. Это ставит её под двойной удар — и от Ордена, который ей не доверяет, и от своих «новых союзников», которые теперь точно сочтут её предательницей. Третье: мы не знаем, был ли её уход с ними частью какого-то плана, или это был акт отчаяния.
— А если это план? — тихо спросил Гарри. Он снова сидел, уставившись в пол, но его ум явно работал на пределе. — Если она... внедряется?
— Тогда ей нужна связь, — тут же откликнулся Рон. — Нам нужен способ связаться с ней. Безопасный.
— Да, — согласилась я. — Но сначала нам нужно выяснить, что происходит в Мэноре. Нам нужна информация. И для этого... — я обвела взглядом комнату, — ...нам нужно решить, готовы ли мы доверять не только Лили, но и собственному чутью. Или мы позволим страху и подозрениям разорвать нас изнутри, играя на руку настоящему врагу.
Вопрос повис в воздухе, тяжелее, чем все предыдущие. Потому что он касался уже не Лили Сейр. Он касался каждого в этой комнате. Их способности видеть оттенки в мире, где так хотелось видеть только чёрное и белое.
Гарри поднял голову. В его глазах горел знакомый огонь решимости, смешанный с новой, взрослой горечью.
— Мы найдём способ, — сказал он. Не как приказ, а как клятву. — Для неё. И для всех, кто оказался между молотом и наковальней. Но сначала... сначала нам нужно выжить. И понять, во что мы вообще верим.
Его слова растворились в тяжёлом молчании, которое никто не спешил нарушать. Даже Джинни, казалось, на миг ушла в себя, обдумывая сказанное братом и ледяной правдой Забини.
И тут тень в дальнем углу комнаты, где свет от камина почти не достигал, шевельнулась.
Это было не просто движение. Тень сгустилась, стала плотнее, обрела форму. Из неё выплыла фигура, высокая и прямая, одетая в простые, тёмные, слегка старомодные одежды. И прежде чем кто-либо успел вскрикнуть или выхватить палочку, она шагнула в круг света.
Перед нами стояла женщина. Довольно молодая, старше Флёр на несколько лет. Её лицо было бледным и тонким, с высокими скулами и пронзительным, почти невыносимо внимательным взглядом. Но больше всего поражали волосы — чёрные как смоль, с одной единственной, резкой проседью, которая, словно молния, рассекала прядь у левого виска. И в этом взгляде, в этой осанке было что-то... знакомое. Отголосок черт, которые мы знали по другому лицу, но искажённых временем, страданием и совершенно иной, ледяной силой.
— Верно, — произнесла она. Голос был низким, мелодичным, но лишённым всякой теплоты. Звучал как скольжение стали по льду. — Вера — хорошее начало. Но в вашей ситуации она бесполезна без знаний. А вы, кажется, не знаете самого главного.
В комнате взметнулся хаос. Стулья заскрипели, палочки появились в руках у всех, кроме Билла и Флёр, которые замерли, оценивая. Гарри вскочил, встав между незнакомкой и остальными.
— Кто вы? Как вы сюда попали? — его голос дрожал от напряжения. Защитные чары коттеджа должны были быть непроницаемы.
Женщина не ответила на палочки. Она лишь медленно обвела их всех тем самым пронзительным взглядом, и её глаза на миг задержались на мне, затем на Гарри, будто читая что-то на их лицах.
— Чары «Ракушки» остроумны, — сказала она, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Но они построены на магии места. А моя магия... старше камней, на которых стоит этот дом. Я не нарушила их. Я обошла.
— Ответьте на вопрос! — прогремел Рон, его палочка была направлена прямо в её сердце.
Женщина наконец повернула к нему голову. Её губы тронула едва заметная, безрадостная усмешка.
— Успокойтесь, молодой Уизли. Если бы я хотела вам навредить, вы бы уже не дышали. Я пришла поговорить. О Лили.
Имя, произнесённое её устами, прозвучало с такой странной смесью отстранённости и... собственности, что по спине у меня пробежали мурашки.
— Что вы знаете о Лили? — выдохнула я, опуская палочку на сантиметр. Интуиция, тот самый внутренний голос, который редко меня подводил, кричал, что эта женщина — не враг. Или, по крайней мере, не враг в данный момент.
— Всё, — просто ответила женщина. — И больше, чем вы можете себе представить. Потому что её кровь — моя кровь. Её боль — эхо моей боли. Её судьба... — она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень чего-то древнего и печального, — ...запутана с моей куда сильнее, чем она сама подозревает.
— Вы... её родственница? — догадалась Флёр, её взгляд скользил по знакомым чертам лица незнакомки.
Женщина кивнула, один чёткий, скупой кивок.
— Меня зовут Морриган. И да, я её дальняя родственница. Очень дальняя. Настолько, что само генеалогическое древо содрогнулось бы, пытаясь найти точку нашего пересечения. Но кровь... кровь помнит.
— Морриган... — прошептал Гарри, будто пробуя имя на вкус. Оно ничего не говорило ему.
— Что вам от нас нужно? — спросил Билл, его голос был спокоен, но в нём чувствовалась готовность к бою.
— Я уже сказала. Поговорить. А конкретнее — предупредить, — Морриган скрестила руки на груди. Её поза была одновременно закрытой и властной. — Вы ломаете головы над её мотивами, строите теории о предательстве или героизме. Вы ссоритесь из-за неё. Это трогательно и глупо. Вы упускаете суть.
— Какую суть? — не удержалась я.
— Суть в том, что Лилибэт не просто «примкнула» к Пожирателям, — прошипела Морриган, и в её голосе впервые прорвалась настоящая эмоция — ледяная, сжигающая ярость, замешанная на древней боли. — Её забрали. Вырвали с корнем из той почвы, которую она с таким трудом пыталась прорастить здесь, среди вас. И то, во что её превращают сейчас в стенах Мэнора — это не выбор. Это ритуал. Медленный, болезненный ритуал переплавки души.
Она сделала паузу, дав своим словам повиснуть в тяжёлом воздухе.
— Я знаю это лучше кого бы то ни было. Потому что я наблюдала за ней дольше, чем вы можете себе представить. Не как человек. Как тень на подоконнике. Как ворон, каркающий в ночи.
Мои глаза расширились в озарении. Воспоминания всплыли обрывками: чёрная птица, всегда где-то рядом в Хогвартсе с Лили, затем и в Ордене.
— Это... вы были той вороной? Всегда рядом с ней?
Морриган кивнула, один резкий кивок.
— Проклятие, наложенное Громлайт Мракс много лет назад. Оно отняло у меня форму, но не разум. Я была её молчаливым стражем. Единственной нитью, связывающей её с тем, что осталось от её истинной семьи. И она... — голос Морриган дрогнул, в нём пробилась та самая, запрятанная глубоко нежность, — ...она пошла на отчаянный шаг, чтобы вернуть мне человеческий облик. Ценой, о которой вы даже не догадываетесь. Ценой, которая и привела её в пасть к волкам.
Она выпрямилась, и её взгляд снова стал острым, как клинок.
— Но даже в самой беспросветной тьме есть щель. Обет, который она принесла Люциусу Малфою... он содержит помарку. Ошибку в формулировке, допущенную либо из высокомерия, либо из незнания. Клятва, принесенная под давлением, с неверно истолкованным условием верности. В магии слов, особенно в столь древней, это — трещина. Он не будет абсолютно непреложным. Он может быть оспорен. Не сломлен силой, но... пересмотрен. Это её единственный законный шанс разорвать кандалы.
Надежда, слабая и колючая, мелькнула в глазах Гарри. Но Морриган тут же погасила её.
— Не обольщайтесь. Даже если кандалы ослабнут, это не значит, что её выпустят. Потому что Волан-де-Морт уже увидел в ней не просто заложницу. Он увидел потенциал. Её дар... тот, что дремлет в её крови, унаследованный от линии, куда более древней и тёмной, чем род Мраксов... он куда опаснее, чем простая магия. Они не убьют её. Они попытаются выковать из неё оружие. Инструмент такой мощи, что сам Волан-де-Морт, возможно, побаивается дать ему полную свободу, но слишком жаждет этой силы, чтобы уничтожить сосуд. Они будут ломать её волю, стирать её память, подменять её любовь ненавистью, чтобы направить эту силу по своему руслу. И если они преуспеют...
Морриган замолчала, и в этой паузе был страх, настоящий и леденящий.
— ...то ваша война, мистер Поттер, станет лишь прелюдией. Настоящая битва начнется тогда, когда они выпустят на поле боя то, во что превратят Лили. Существо, разрывающееся между проклятием своей крови и чужой волей, вписанной в её душу. Оружие, не знающее, кого поражать.
Она отступила на шаг назад, к краю тени, её силуэт начал терять чёткость.
— Я дала вам предупреждение. И ключ. Кровь помнит. Её кровь помнит правду, как бы глубоко её ни прятали. Когда придёт время, и если в ней ещё останется что-то от той девушки, что рискнула всем ради чужого спасения... это может быть вашим единственным шансом достучаться. Не через логику. Через память. Через боль, которую вы разделяете. Ищите трещину в Обете. И помните: вы боретесь не за то, чтобы вернуть солдата. Вы боретесь за то, чтобы не дать родиться монстру.
— Подождите! — крикнула я. — Как мы можем найти вас? Как связаться?
Морриган уже почти растворилась в темноте, лишь силуэт и бледное лицо ещё были видны.
— Вы меня не найдёте. Но я... присмотрю. За вами. И за ней. Не подведите её. И себя.
И с этим она растаяла, как будто её и не было. Лишь лёгкий, морозный запах старого леса и влажного камня ещё висел в воздухе, да эхо её слов звенело в тишине. Все несколько секунд молчали, ошеломлённые.
— Что это, чёрт побери, было? — наконец выдохнул Рон, опуская палочку.
— Правда, — тихо сказала я, глядя в пустой угол. Ум уже анализировал, сопоставлял, строил гипотезы. «Древняя магия. Кровь. Перековка». — Или часть её. Она не сказала всего. Но она дала нам направление.
— Направление в тупик, — пробормотала Джинни, но уже без прежней злости. В её голосе звучала растерянность.
— Нет, — возразил Гарри. Он сжал кулаки, и в его глазах вновь загорелся тот самый, неугасимый огонь. — Она дала нам врага. Не Лили. Не её выбор. Того, кто этот выбор у неё украл. И тех, кто её ломает. Мы боролись с Пожирателями. А теперь, кажется, нам предстоит бороться за то, чтобы один из них не перестал быть человеком.
Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Забини, потом на остальных.
— Нам нужно найти способ связаться с ней. Не чтобы обвинить. Не чтобы спасти героически. Чтобы... напомнить. Кто она. Напоминание, — он повторил слово Морриган, — может оказаться сильнее любых чар.
Снаружи ветер снова завыл, но теперь его звук казался не просто шумом природы, а голосом той самой древней, холодной силы, что только что была в комнате. И обещанием долгой, страшной ночи, которая ждала их впереди.
𓇢𓆸
Лили-Элизабет Сейр.
Малфой-Мэнор
Поздняя ночь девятнадцатого марта, тысяча девятьсот девяносто восьмой год.
Давление. Сначала — в висках. Тупая, распирающая волна, будто череп вот-вот треснет по швам. Потом — в суставах. Каждый палец, каждое ребро, каждый позвонок будто были сжаты в тисках невидимого пресса.
Я не сразу поняла, где я. Сознание возвращалось обрывками: летящий в меня кинжал, хриплый голос Люциуса: «Она нарушила Обет. Предала доверие. Она должна быть... переобучена!». И холодная, тонкая улыбка Беллатрисы, будто речь шла о дрессировке непослушной гончей.
Теперь я была гончей. Привязанной.
Руки за спиной сковывали не холодные кандалы, а живая, извивающаяся магия — тёмно-багровые жгуты, которые впивались в запястья, пульсируя в такт моему отчаянному сердцебиению. Я висела в них, едва касаясь носками холодного каменного пола. Каждое движение отзывалось жгучей болью в плечах.
Воздух пах сыростью, железом и чем-то сладковато-гнилостным — запахом испорченной крови и старой боли.
И они были здесь.
Двое. Мужчина и женщина, но настолько похожие в своей уродливой, хищной гармонии, что казались двумя ипостасями одного чудовища. Амикус и Алекто Кэрроу.
Он — приземистый, с сальными, зачесанными назад волосами и лицом, на котором застыла постоянная гримаса брезгливого интереса. Она — тоньше, острее, с птичьими чертами и взглядом, который скользил по моей коже, будто снимая её слой за слоем.
— Проснулась, — констатировал Амикус. Его голос был хриплым, будто простуженным. Он не спросил. Он зафиксировал факт. — Начинаем.
Он не стал тратить время на угрозы, на вопросы. Его палочка описала короткую, резкую дугу.
Боль пришла не как удар, а как вторжение. Острый, жгучий холод пронзил левую ногу ниже колена, будто под кожу ввели раскалённую иглу из льда. Я вскрикнула — коротко, сдавленно, закусив губу тут же. Кричать им в удовольствие я не собиралась.
— Молодец, — одобрительно сказала Алекто. Она обошла меня, и её палец, холодный и сухой, провёл по моей щеке. — Сильная. Упрямая. Как и полагается... полукровке с претензиями.
«У тебя чистая кровь, Лилибэт. Они ни черта не знают», — раз за разом твердила я в попытках заставить себя помнить. Её прикосновение было хуже удара брата. От него мурашки побежали по спине, а в желудке всё сжалось в тугой, тошнотворный комок.
— Но упрямство — это недостаток, который нужно исправлять, — продолжил Амикус. — Ты думаешь, что пожертвовала собой? Что это благородно? Это глупость. Ты бросила вызов воле Лорда. Испачкала имя, которое теперь носишь. И за это... нужно очиститься.
Второе заклинание. На этот раз — тепло. Не обжигающее, а противное, липкое, будто под кожу на груди вылили тёплое масло. Оно растекалось, проникало глубже, и вместе с ним приходило ощущение... отчуждения. Будто эта часть тела перестала быть моей. Будто её трогают чужими, грязными руками. Я зажмурилась, пытаясь отгородиться, но физиологическое отвращение поднималось по горлу кислой волной.
— Интересная реакция, — заметила Алекто, наклоняясь, чтобы рассмотреть моё лицо. Её дыхание пахло мятными леденцами и чем-то металлическим. — Не кричит. Не рыдает. Пытается контролировать. Контроль — это иллюзия, девочка. Особенно здесь.
Она выпрямилась и взмахнула своей палочкой. Не на меня. На стену.
Камень за моей спиной ожил. Из него проступили тени, стали гуще, обрели форму. Я почувствовала, как по спине, сквозь тонкую ткань платья, поползли пальцы. Не настоящие. Холодные, каменные, шершавые. Они не щипали, не драли. Они исследовали. Медленно, методично, с отвратительной, бесстрастной тщательностью. Это было не насилие. Это было нарушение. Глубинное, всепроникающее, оставляющее после себя не боль, а осквернение.
В горле встал ком. Я сглотнула. Сжала зубы так, что челюсти заболели.
— Видишь? — прошептал Амикус прямо в ухо. Я не слышала, как он подошёл. — Боль — это язык. Мы не просто причиняем её. Мы разговариваем с твоим телом. Убеждаем его забыть старые привычки. Запомнить новые. Твоя воля — это шум. Мы его заглушим.
Его палочка снова взметнулась. На этот раз боль была яркой, острой, режущей — по внутренней стороне предплечья. Но за ней, будто эхо, пришло иное — ложное воспоминание. Мгновенная вспышка: я видела себя смеющейся за столом в Большом Зале... но рядом со мной сидели не Блейз и Тео, а они, Кэрроу, и я поднимала бокал с тёмным зельем, а в глазах у меня было то же пустое высокомерие, что и у них.
Иллюзия длилась долю секунды, но её привкус — горький, ядовитый — остался на языке. Они атаковали не только тело. Они копались в памяти, подменяя фундамент, на котором я стояла.
— Кто ты? — спросила Алекто просто, как на уроке.
Я молчала. Слюна во рту была с привкусом крови — я прикусила щеку.
— Ты — Лили Сейр, — сам ответил Амикус. Его голос звучал как непреложная истина. — Бывшая ученица. Бесполезная полукровка. Мягкосердечная дура, думавшая, что дружба и любовь что-то значат.
Ещё один «удар». На этот раз по разуму. В голове взорвалась какофония шёпотов — голоса, которые я слышала в коридорах: «Мракс... предательница... отброс...» Они звучали громко, навязчиво, заглушая всё остальное.
— А теперь — кто ты? — повторила Алекто, её глаза сузились.
Я выдохнула. Сквозь шёпоты, сквозь боль, сквозь отвращение, я поймала единственную нить, за которую можно было уцепиться. Не имя. Не фамилия. Чувство. Холод серебра на запястье. Шёпот в библиотеке. Тихий голос, говоривший: «Твой разум — твоя крепость».
— Я... — мой голос прозвучал хрипло, сорвавшись. — Я та, кто выживет. Чтобы увидеть, как вы умрёте.
На лице Амикуса исказилась гримаса разочарования и... интереса. Как у учёного, видящего, что подопытный крысёнок укусил его за палец.
— О, — протянула Алекто, и в её голосе прозвучала почти что нежность. — Вот и бунт. Прекрасно. Это даёт нам... материал для работы.
Амикус поднял палочку снова. На сей раз её кончик засветился не багровым, а грязно-жёлтым светом.
— Давай поговорим о твоём даре, — сказал он. — О той силе, что ты так боишься в себе. Лорд знает о ней. Он видит в ней потенциал. Давай... приоткроем дверцу.
И я почувствовала, как что-то внутри, глубоко, в самой сердцевине, куда я сама боялась заглядывать, дёрнулось. Будто спящего зверя тронули раскалённым прутом.
И это было страшнее всей предыдущей боли вместе взятой.
Это чувство — пробуждение того спящего, чужого, пульсирующего клубка тьмы внутри — перечеркнуло всё. Физическая боль стала фоном, далёким гулом. Весь мой мир сузился до этой внутренней пропасти, которая внезапно откликнулась. Не я позвала её. Её коснулись. И теперь она смотрела на меня изнутри моей же собственной глубины, оценивающе, голодно.
Я не услышала, как распахнулась дверь. Не сразу. Звук дошёл до сознания сквозь толщу этого внутреннего ужаса, как удар по стеклу под водой. Глухой, искажённый.
— Достаточно.
Голос. Низкий, ледяной, вырезанный из тишины резким лезвием. Он не кричал. И в нём была такая безупречная, неоспоримая власть, что даже Амикус, занёсший палочку для нового «эксперимента», замер на полуслове.
Рабастан Лестрейндж вошёл не как врывающийся спаситель. Он вошёл как хозяин, обнаруживший, что прислуга портит его имущество. Его шаги были быстрыми, экономичными, без лишнего звука. Одно движение руки — и палочки вырвались из пальцев Кэрроу, как будто их отшвырнула невидимая сила. Они загремели по камню, два жалких, беспомощных щелчка.
За ним, словно тень, влетел Драко. Но его вход был полной противоположностью — шумным, эмоциональным, разорванным. Его лицо было искажено не гневом, а чем-то более диким: паникой заложника, который видит, как ломают его единственный козырь.
— Лили живой человек! Моя жена! — его голос сорвался, в нём звенела настоящая, неподдельная ярость, смешанная с истерикой. — Я не позволю причинять ей боль! Вы с ума сошли?!
Он бросился ко мне, но я едва его заметила. Моё внимание, весь мой остаток ясности сознания был прикован к нему. К Рабастану.
Он стоял, слегка повернув голову к Кэрроу, но его периферийное внимание, весь его холодный, аналитический фокус, казалось, был направлен на меня. На мою реакцию. В его глазах — тёмных, бездонных, лишённых даже отблеска той безумной радости, что была у Беллатрисы, — я не увидела ни капли сострадания. Я увидела расчёт. Оценку ущерба. Лёгкое, почти незаметное раздражение — как у мастера, чью тонкую работу испортили грубыми инструментами.
«Отчего же ты, Пожиратель, не позволил этому продолжаться?» — пронеслось у меня в голове, острым, холодным осколком мысли. — «Разве не в этом ваша суть? Ломать. Коверкать. Развеять мой разум на части — это же идеально для ваших целей. Почему остановил их?»
Мой взгляд, затуманенный болью, но отточенный паранойей, скользил по его силуэту. Искал изъян. Искал подмену. «Плечи... уже? Движения... слишком резкие для его ледяной сдержанности? Нет». Всё было безупречно. Слишком безупречно.
«Голубые глаза, быть может?» — отчаянно металась мысль. Но его глаза были тёмными. И в них не было ничего, кроме этой всепроникающей, безличной холодности.
В это время Драко, рыча что-то нечленораздельное на Кэрроу, дёрнул за магические путы на моих руках. Они не поддались. Тогда он резко обернулся к Рабастану.
Тот, не отводя от меня взгляда, едва заметно кивнул. Или мне показалось? Но Драко взмахнул своей палочкой, и жгуты на моих запястьях растворились с тихим шипением, будто испаряясь. Сила, что держала меня на весу, исчезла.
Я рухнула на колени. Камень встретил кости глухим, болезненным стуком. Руки, онемевшие и пронзённые жгучей болью от возобновившегося кровотока, не слушались. Я едва удержалась, упираясь ладонями в холодный пол. Перед глазами поплыли тёмные пятна.
А над нами нависла тишина, которую нарушил только ледяной, бесстрастный голос Рабастана, обращённый к Кэрроу:
— Ваш энтузиазм понятен, но лишён стратегического смысла. Вы пытались выковать молот, раскалывая наковальню. Вы будили в ней то, что должно спать до нужного часа. Вы работали не на Лорда, а на своё садистское любопытство. Ещё один подобный «сеанс» без дозволения, и я доложу, что ваша рьяность наносит больше вреда, чем пользы. Понятно?
В его тоне не было угрозы. Была констатация последствий. И от этого стало ещё холоднее. Потому что это значило, что в их планах на меня был порядок. График. И Кэрроу его нарушили, задев не ту струну.
Драко, бледный и дрожащий, опустился рядом, пытаясь обхватить мои плечи, помочь подняться. Его пальцы были ледяными. Я отшатнулась от его прикосновения, не глядя, всем телом. Мой взгляд всё ещё был пригвождён к Рабастану.
Он выдержал его. Не моргнув. А потом его губы — тонкие, бесцветные — тронула едва уловимая, ничего не значащая гримаса. Не улыбка. Скорее... знак. Знак того, что он видит мой анализ. Видит моё подозрение. И это его не волнует.
— Уведите Лили в её комнату, — сказал он Драко, наконец отводя взгляд, будто я перестала быть интересной. — Дайте ей восстановиться. У вас есть три дня, чтобы подготовить её к беседе с Лордом. Убедитесь, что она... вменяема. И что её дар под контролем. Не вашем. Её.
И, развернувшись, он вышел так же бесшумно, как и вошёл, оставив меня на холодном полу с колотящимся сердцем, с дремлющим чудовищем внутри и с одной невыносимой, кричащей мыслью: «Он остановил пытку не из жалости. Он остановил несанкционированный эксперимент. Чтобы подготовить меня к чему-то худшему. К чему-то, что будет проводиться по правилам. И самое страшное было в том, что в его холодной, безупречной логике это имело чудовищный смысл. Смысл, который я, к своему ужасу, начинала понимать».
𓇢𓆸
Лили-Элизабет Малфой.
Малфой-Мэнор, Клетка
Двадцать первое марта, тысяча девятьсот девяносто восьмой год.
Комната, куда меня привели, не была ни темницей, ни покоями. Это был кабинет. Высокий, холодный, лишённый каких-либо личных вещей. Всё здесь говорило о функциональности и абсолютной власти: тёмное дерево, полки с древними, зловеще поблёскивающими томами, и огромное окно, выходившее на мёртвые, подстриженные сады Мэнора. Но главное — в комнате не было стульев. Только одно массивное кресло у камина, да низкая скамья перед письменным столом. Скамья для того, кто стоит на коленях.
Я стояла едва-ли. Ноги дрожали, каждый мускул горел памятью о пытках Кэрроу, а внутри, под грудью, та самая разбуженная тьма шевелилась, как голодный зверь в клетке. Драко стоял у двери, бледный как полотно, его взгляд был прикован к полу. Он был не защитником здесь. Он был смотрителем.
И тогда Он вошёл.
Не появился и не материализовался. Воздух в комнате просто сгустился, стал тяжёлым и маслянистым, будто перед грозой. Запах сменился — теперь пахло холодным камнем, озоном после разряда молнии и чем-то невыразимо древним и чуждым. И только потом, из этой сгустившейся тьмы у камина, проступила фигура.
Волан-де-Морт.
Он был выше, чем я помнила по видениям и рассказам. И худее. Его черты, когда-то бывшие пародией на человеческие, теперь казались высеченными из бледного мрамора холодным, безжалостным резцом. Красные глаза горели не безумием, а невероятной, всепоглощающей интеллектуальной холодностью. Он смотрел на меня, и под этим взглядом кожа покрывалась мурашками — это было не эмоциональное насилие, как у Беллатрисы. Это был анализ. Как учёный рассматривает редкий, потенциально полезный, но смертельно опасный образец.
Он не стал тратить время на театральность. Его голос, шипящий и многоголосый, заполнил комнату, обтекая предметы, проникая в самые кости.
— Лили Сейр. Или Малфой. Имена — такая же условность, как и лояльность, — он произнёс это беззлобно, констатируя факт. — Ты продемонстрировала две вещи. Силу, о которой мы догадывались, но которая оказалась... интереснее. И сентиментальную слабость, которая оказалась предсказуемо глупой.
Он сделал лёгкий жест длинными, бледными пальцами. Не для заклинания. Простым указом, показывая своё неоспоримое величие.
— Ты спасла Поттера. Ты пожертвовала стратегическим положением, доверием, данным тебе, ради импульса. Это делает тебя ненадёжной. Нестабильной. Соединить такую силу с такой неустойчивой психикой — всё равно что дать ребёнку зажжённый фитиль рядом с бочкой пороха. Он может взорвать врагов. Но с большей вероятностью взорвёт себя и своих.
Он приблизился, его движение было неестественно плавным, будто он не шёл, а скользил над полом. Я почувствовала, как тот внутренний зверь зашевелился сильнее, почуяв не хозяина, но большего хищника. Инстинктивно, я сделала шаг назад. Спиной я упёрлась в край тяжёлого стола.
— Поэтому, — продолжил он, и в его голосе появились нотки чего-то, что можно было бы принять за отвратительное подобие педагогического интереса, — ты не будешь Пожирателем. Не будешь солдатом в строю. Солдату нужны дисциплина и единая цель. У тебя нет ни того, ни другого. У тебя есть только инстинкт выживания и неконтролируемый выброс силы, привязанный к эмоциям. Это делает тебя бесполезной на поле боя. Но... — он остановился в двух шагах, и его тень накрыла меня целиком, — ...это делает тебя потенциально полезной в качестве... специализированного инструмента.
Он обвёл меня взглядом с головы до ног, и мне стало физически плохо.
— Ты будешь моей личной подопечной. Экспериментом. Зверьком, которого нужно не выпускать на волю, а дрессировать. Не для атаки, для защиты. Твоя сила, твоя тьма — это щит, Лили-Элизабет, — я сморщилась, когда он назвал меня полным именем. — Щит, который может поглотить любое заклинание, отразить любую атаку, растворить любую магию, если правильно направить её импульс. Мы вытравим из тебя сентименты. Мы перенаправим твой инстинкт выживания на защиту одной-единственной цели. Меня.
Слова падали, как капли ледяной воды на раскалённую плиту, шипя и выжигая остатки надежды.
— Каждый день ты будешь учиться контролировать то, что внутри тебя. Не подавлять, а управлять. Под моим наблюдением. А когда этот контроль будет достигнут... ты станешь живой крепостью. Интересно, не правда ли? Тварь, рождённая для разрушения, перекованная в идеальную защиту.
В его красных глазах вспыхнул холодный, безрадостный огонёк. Это был не план. Это была формула. И я была в ней переменной.
— Но прежде чем начать... нужен базовый уровень послушания. Твой нрав, твои попытки анализировать, твоё упрямое цепляние за призраки дружбы и любви — это помеха. Мне некогда ждать, пока тебя сломит боль или переубедит логика. Мне нужна гарантия.
Он медленно поднял руку. Палочки у него не было. Она ему, казалось, была не нужна. Его собственный палец, длинный и белый, как кость, стал её заменой.
Сердце в груди забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я знала, что он собирается сделать. Я знала. Всё внутри меня рвалось бежать, биться, вырвать этому внутреннему зверю наружу и ринуться на него. Но тело, измождённое, преданное, напуганное до оцепенения, не слушалось. Я могла только смотреть, как его палец описывает в воздухе короткую, неоспоримо совершенную дугу.
Его губы даже не шевельнулись. Заклинание прозвучало прямо у меня в голове, обойдя уши, впиваясь прямо в сознание. Тихий, шипящий, абсолютный голос:
— Империо.
Мир не померк. Он стал прозрачным. Острые грани страха, боли, подозрений, ярости — всё это вдруг улетучилось, как дым. Осталось только приятное, лёгкое чувство пустоты. Тёплая, густая волна накатилась на разум, смывая всё лишнее. Все «почему», все «нет», все воспоминания о голубых глазах и тёплых руках — они не исчезли. Они просто... перестали иметь значение. Стали далёкими, как сны другого человека.
Сверху, словно с огромной высоты, донёсся тот самый, многоголосый, шипящий голос. Теперь он звучал не снаружи. Он звучал изнутри. Он был единственной истиной в этом внезапно устроенном, удобном мире.
— Ты будешь слушаться. Ты будешь учиться. Ты будешь защищать. В этом твой смысл. В этом твой покой.
И это было... логично. Совершенно, безупречно логично. «Зачем бороться? Зачем страдать? Зачем сомневаться? Когда можно просто... слушаться». И в этом слушании обрести странное, безмятежное отсутствие боли.
Моё тело расслабилось. Дрожь в ногах утихла. Взгляд, прежде метавшийся и анализирующий, теперь спокойно и пусто уставился в пространство перед собой. Где-то глубоко, в запертой на тысячу замков клетке, тот внутренний зверь затих, усыплённый той же всепроникающей волной.
Волан-де-Морт опустил руку. Он посмотрел на меня — на свою чистую, готовую к работе поверхность — и кивнул, едва заметно. Удовлетворённо.
— Отведите её в отведённую комнату, — сказал он Драко, голос снова звучал только в ушах, а не в голове. — Пусть отдохнёт. Завтра начнём.
Драко, всё ещё не поднимая глаз, шагнул вперёд и осторожно взял меня за локоть. Его прикосновение ничем во мне не отозвалось. Ни отвращением, ни теплом. Это был просто факт.
Я позволила ему повернуть меня и повести к двери. Шаг за шагом. Послушно. Без мыслей. В последний миг, перед тем как переступить порог, я обернулась. Не сама. Просто потому, что что-то в глубине, под толщей того тёплого, густого тумана, дёрнулось. Один последний, отчаянный спазм того, что было «мной».
Я встретила взгляд Тёмного Лорда. Он стоял у камина, наблюдая. И в его красных глазах я увидела не триумф. Я увидела начало долгого, методичного эксперимента. Увидела себя — не как человека, не как жертву, а как сложный, перспективный артефакт, который наконец-то поместили в правильные условия для обработки.
Затем дверь закрылась, отсекая этот взгляд. А в моей голове, тихо и убаюкивающе, зазвучал один-единственный, успокаивающий голос, нашептывающий, что всё теперь будет хорошо. Просто нужно слушаться.
И это было так легко. Так невыразимо легко.
━━━━━━
Сон её под чарами был не тьмой, а белым, беззвучным туманом. В нём не было ни боли, ни страха — только плоское, безразличное спокойствие. Но даже самый совершенный туман иногда редеет. И в эти доли секунды, когда чары на миг теряли хватку, сознание не прорывалось к ярости или отчаянию. Оно, измученное, искало убежища. Находило его в самом защищённом месте — в прошлом.
𓇢𓆸
Лили-Элизабет Сейр.
Флэшбек. Хогвартс.
Второе октября, тысячу девятьсот девяносто седьмого года.
Воспоминание нахлынуло не картинкой, а ощущением. Сначала — запах. Свежескошенной травы на квиддичном поле, смешанный с прохладной сыростью приближающегося вечера и сладковатым ароматом булочек с корицей откуда-то из замка. Потом — звук. Далекий, ритмичный стук метёл о землю, свист ветра в ушах игроков, взрывчатый смех, который я узнала бы из тысячи.
Я открыла глаза и увидела поле. Оно было огромным, изумрудно-зелёным, залитым золотым светом заходящего сентябрьского солнца. На нём мелькали три фигуры в тренировочных мантиях зелёного и серебряного цвета.
Блейз парил выше всех, его движения были плавными, почти ленивыми, но каждый разворот, каждый бросок тренировочного снитча был выверен до миллиметра. Он не тренировался — он наслаждался полётом, царственной непринуждённостью, которая всегда была его второй кожей.
Драко носился ниже, яростно и целеустремлённо, отрабатывая манёвры уклонения. Его платиновые волосы развевались, лицо было сосредоточено и серьёзно. Он что-то кричал Блейзу, и тот, лениво улыбаясь, отвечал какой-то колкостью, от которой Драко лишь злее хмурил брови.
А Тео... Тео был хаосом. Он не столько летал, сколько устраивал воздушное представление — делал немыслимые виражи, летел вниз головой, едва не задевая землю, и хохотал так заразительно, что даже суровый Малфой в какой-то момент не выдержал и фыркнул. Тео был гением на метле, но абсолютно бесполезным командным игроком. Он играл в свой собственный квиддич, и это было невозможно не любить.
А мы с Пэнси сидели на самых верхних, пустых трибунах, подставив лица последнему теплу. На коленях у Пэнси лежал раскрытый журнал «Неделя Ведьм», но она уже двадцать минут не перелистывала страницу, уставившись на поле.
— Смотри, смотри! — она толкнула меня локтем, когда Тео, сделав «Мёртвую петлю» вокруг столба ворот, поймал снитч прямо перед носом у изумлённого Блейза. — Он совершенно безумен! Я бы с такой высоты сто раз упала бы!
— Он просто получает удовольствие, — улыбнулась я, подпирая подбородок ладонями. В этом было какое-то чудесное, простое счастье — сидеть здесь, никуда не торопиться, и наблюдать, как твои друзья делают то, что они любят. Никаких крестражей, никаких войн. Только ветер, смех и огромное, мирное небо над головой. И все живы.
— Получает? Он будто родился на этой метле! — Пэнси вздохнула, наконец перевернув страницу. — А Драко... он сегодня какой-то на взводе. Как будто не тренируется, а с кем-то дерётся.
Она, как всегда, была права. Я видела это — излишнюю резкость в его движениях, сжатые губы. Письмо от отца, должно быть. Или мысли о «великой миссии», которую ему всё чаще нашептывали дома. Чаще, чем мне.
— Ему просто нужно выпустить пар, — сказала я, но внутри уже знакомый холодок беспокойства шевельнулся. Мы редко говорили об этом вслух — о том, что творилось в мире за стенами Хогвартса. Но это висело между нами невидимой пеленой, и в такие солнечные дни особенно хотелось сделать вид, что её нет.
Вдруг Тео, пролетев прямо над нашими головами так низко, что мы инстинктивно пригнулись, крикнул:
— Эй, сидячие критики! Хватит болтать, летите сюда! Нужна живая мишень для бладжеров!
— Ни за что на свете! — засмеялась Пэнси, швырнув в него свернутой в трубочку страницей журнала. Тот ловко увернулся.
— Трусиха! — парировал Тео, сделав в воздухе сальто.
— Реалистка! — крикнула я ему в ответ, и мы с Пэнси переглянулись и рассмеялись.
Именно в этот момент они и появились — Драко и Тео, уже спевшись, с раскрасневшимися лицами и пахнущие ветром и потом. Они подкрались сзади, как два больших, довольных кота.
— Эй, карамелька, ты где была? — Блейз опустился рядом потирая моё правое плечо, его пальцы были тёплыми даже через ткань мантии.
— Бесстыдница, неужели так сложно хоть раз прийти к началу тренировки? — Тео повторил действие с левым плечом Пэнс и выглянул на меня из-за неё, в его голосе звучала та самая, знакомая до боли, игривая нота.
Я помню, как удивлённо посмотрела на них тогда. На эту простую, ничем не обременённую лёгкость. В их глазах не было ни намёка на тяжесть, которая ложилась на нас в последнее время. В этот миг они были просто мальчишками — моими мальчишками, — которые отыграли хорошую тренировку и пришли дразнить подруг.
Последовала та самая, нелепая и прекрасная сцена с щекоткой и всеобщим хохотом. Я помню, как смеялась до слёз, как воздух вырывался из лёгких от хохота и щекотки, а не от страха. Как спина Драко, на которую я слабо била кулаками, была не спиной мужа, а просто спиной друга, который зашёл слишком далеко в своей дурацкой игре.
И тот момент, когда мы все трое утирали слёзы от смеха, отдышавшись, и просто смотрели в бесконечное, синеющее небо. Никто ничего не говорил. Не нужно было. Было тихо, кроме нашего ровного дыхания и отдалённых криков с поля. Моя рука лежала рядом с рукой Тео, мизинцы почти касались. А Блейз... он тогда смотрел на меня не как на разочарование. Он смотрел как мальчишка, который только что беззаботно дурачился с девчонкой, которая почему-то всегда попадает в самые нелепые ситуации вместе с ним.
С их вечными спорами, шлепками журналом и этой уютной, домашней привычкой быть впятером. И я смотрела на них, и знала, что это — мой дом. Хрупкий, временный, уже тогда начавший давать трещины, но мой.
Воспоминание начало таять, как и должно таять сну. Последним образом стал смех и небо.
𓇢𓆸
━━━━━━
Туман «Империо» сомкнулся снова, накрывая её сознание тёплым, безразличным покрывалом. Но где-то в самой глубине, в том месте, куда не дотягивалась воля Тёмного Лорда, остался отголосок. Не крик. Не протест. Просто тихий, почти неуловимый вкус — вкус скошенной травы, осеннего ветра и беззаботного смеха. И тепло чьей-то руки на плече, которое когда-то означало не боль, а самую настоящую дружбу.Этого было мало. Бесконечно мало против той магии, что держала её в оковах. Но это было что-то. А в мире, где у тебя отняли всё, даже одно «что-то» может стать началом пути назад.