ⅩⅩⅤ. То, что осталось после.
Самые страшные ошибки — не те, которые мы забываем.
А те, которые остаются, даже когда забыто всё остальное.
𓇢𓆸
Каждый раз, когда я слышала слово «помнишь», я вздрагивала — почти незаметно, на уровне рефлекса, даже если оно было обращено не ко мне. Не страх заставлял меня реагировать так остро. Скорее, это было что-то другое, куда более глухое и тягучее. Без воспоминаний я ощущала себя пустотой — не метафорической, а настоящей, живой брешью, у которой за спиной не было ни опоры, ни тяжести прожитых лет. А если за спиной ничего нет, то и впереди, кажется, не может быть чего-то по-настоящему значимого.
Это состояние не поддавалось точному описанию, сколько бы я ни пыталась подобрать слова. Ближе всего было ощущение, будто мою душу разорвали на тысячи мелких, неровных лоскутков и бросили вокруг, оставив меня в самом центре этого опустошённого пространства. Я словно сидела посреди выжженной земли, где уже никогда ничего не вырастет, и пыталась собрать себя заново из этих обрывков. Но они не подходили друг к другу. Не складывались в цельную картину. Иногда два или три кусочка вдруг соединялись, давая короткую, почти болезненную вспышку воспоминания — слишком яркую, чтобы игнорировать, и слишком обрывочную, чтобы за неё можно было ухватиться.
Хогвартс всплывал в памяти урывками, как будто кто-то нарочно вырезал из него всё важное. Чьи-то прикосновения — тёплые, знакомые — мелькали так быстро, что от их исчезновения становилось физически больно. И смех... звонкий, юношеский, похожий на россыпь колокольчиков, которые раскачивал ветер где-то высоко в горах. В нём было столько жизни, что он одновременно наполнял теплом и разрывал изнутри тоской. Я не знала, кому он принадлежал. Но знала — он был важен. Слишком важен, чтобы исчезнуть.
Будто я потеряла нечто, без чего нельзя дышать, и даже не могла вспомнить, как это — дышать полноценно.
— Лили, тебе налить чаю? — голос Гарри вырвал меня из этих вязких мыслей. Он стоял рядом, держа чайник, из носика которого поднимался тонкий, почти прозрачный пар.
«Чёрный с чабрецом...» — мысль вспыхнула где-то на краю сознания, настойчивая и неприятная, словно заноза под кожей. Она болит, пульсирует, но ты не можешь её достать даже с микроскопом. — «Надо же, откуда он может знать?»
Я не успела за неё зацепиться.
— Давай быстрее, — подхватили Фред и Джордж почти одновременно, устроившись по обе стороны от меня. — Иначе мы съедим твои пирожные раньше, чем ты успеешь моргнуть.
— Не выйдет, — лениво отозвался Рон из дверного проёма, скрестив руки на груди. — С реакцией-то у неё всё в порядке. Лили ещё вам фору даст.
Я слабо улыбнулась, хотя сама не была уверена, правда ли это.
Тёплые ладони легли мне на плечи — осторожно, почти невесомо. Я даже не сразу поняла, кто это, но не отстранилась. Блейз стоял за моей спиной так тихо, что его присутствие ощущалось скорее как спокойствие, чем как вторжение. В его прикосновении не было ни давления, ни права — только странная, непривычная бережность. Словно я действительно могла рассыпаться от слишком резкого движения.
Это было... чуждо.
В Мэноре, мне трудно было назвать это место домом, Нарцисса касалась меня с холодной отстранённостью, будто я была чем-то, к чему не хотелось прикасаться лишний раз. Люциус — с откровенной неприязнью, не скрывая её ни в жестах, ни во взгляде. Драко... его прикосновения никогда не были мягкими. Они были другими — требовательными, уверенными, иногда почти болезненными.
А здесь — иначе.
И, что было ещё страннее, я позволяла этому быть.
Блейзу каким-то образом удалось завоевать моё доверие с первых дней в Ордене — тихо, без давления, без попыток приблизиться больше, чем я могла вынести. Я не могла назвать это возвращением, потому что не знала, была ли здесь когда-либо раньше. Всё казалось новым, но одновременно — тревожно знакомым.
Резкая боль пронзила виски, как будто кто-то сжал голову в тисках. Я резко втянула воздух и опустила лицо в ладони, пытаясь дышать глубже, чаще — так, словно это могло удержать сознание на месте. Тошнота подкатила к горлу.
Я услышала, как кто-то резко двинулся с места, быстрые шаги отозвались в скрипе паркета, но их оборвал голос — холодный, чёткий, безапелляционный.
— Не нужно, Люпин. Ты ей не поможешь.
Я подняла голову, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Северус стоял чуть поодаль, и в его лице не было ни паники, ни сочувствия — только привычная собранность и что-то ещё, глубже, почти незаметное.
Он уже несколько недель пытался собрать меня по кускам.
Именно он создал зелье, разрушившее оковы Империо. Гермиона Грейнджер и Пэнси Паркинсон добывали для него ингредиенты — иногда ценой, о которой предпочитали не говорить вслух. Гермиона была рядом почти постоянно, заполняя пространство словами, заботой, присутствием. Пэнси, напротив, держалась в стороне, но её забота проявлялась иначе — тихо, почти незаметно.
Она всегда приносила чай на двоих. Молча доставала плед, когда даже у камина мне было холодно. И никогда не брала последнюю конфету из коробки, которую мы делили.
— Пойдём, — голос Римуса прозвучал мягче, чем я ожидала. Я всё ещё ждала подвоха от кого-либо здесь. Он помог мне подняться, его пальцы осторожно коснулись моих предплечий, будто он боялся причинить боль даже этим жестом. — Северус даст тебе новую порцию зелья. Тебе станет легче.
Я кивнула, хотя не была уверена, что это правда.
Потому что с каждым днём мне становилось легче забывать.
И всё тяжелее — помнить, что я вообще должна что-то помнить.
Римус не торопил. Его ладонь лежала на моём предплечье почти невесомо — так, будто он не вёл меня, а лишь обозначал направление, позволяя самой делать шаги. И в этом было что-то странно правильное. Не было ни давления, ни поспешности, ни той навязчивой тревоги, которой обычно пропитывались люди, когда смотрели на меня слишком долго. Только тихая уверенность, будто он знал: я дойду.
Коридор тянулся узкой полосой света и тени, и каждый шаг отдавался в висках тупой болью, но уже не такой острой, как прежде. Скорее глухой, упрямой, как напоминание, что внутри меня что-то по-прежнему не на своём месте. Я цеплялась взглядом за детали — за потёртый ковёр под ногами, за неровности на стенах, за тени, скользящие по полу от колышущегося нестабильного напряжения в торшерах. Всё это казалось реальным. Осязаемым. В отличие от меня самой.
Дверь в комнату Снейпа открылась почти беззвучно. Внутри пахло травами, металлом и чем-то резким, едва уловимым, что щекотало горло и оседало на языке горечью. Полки были заставлены флаконами — аккуратные ряды стекла, в которых медленно переливались жидкости всех возможных оттенков. Это место казалось слишком упорядоченным для хаоса, который жил у меня в голове.
— Сядь, — коротко произнёс Северус, даже не поднимая на меня взгляда.
Я подчинилась без лишних слов, опускаясь на край стула. Римус не убрал руку сразу — его пальцы на мгновение сильнее сжали моё предплечье, словно проверяя, держусь ли я. А затем отпустили. Но тепло осталось.
Снейп поставил передо мной склянку. Жидкость внутри была тёмной, почти непрозрачной, и в ней медленно вращались тонкие серебристые нити, как будто что-то живое пыталось выбраться наружу.
— Выпей.
Я не спросила, что это. Не потому что доверяла, а потому что устала сомневаться. Поднеся флакон к губам, я на секунду задержала дыхание и сделала глоток.
Вкус оказался неожиданно мягким — сначала. Почти обманчиво. А затем пришло жжение. Оно не было резким или разрушительным, но расползалось по телу медленно, как тепло, пробирающееся сквозь замёрзшие пальцы. Я зажмурилась, сжимая склянку крепче, чем следовало, чувствуя, как напряжение стягивает плечи.
Боль не исчезла сразу. Она отступала постепенно, будто нехотя, шаг за шагом, освобождая пространство внутри головы. Мысли перестали путаться так отчаянно. Дыхание выровнялось.
И именно в этот момент я почувствовала его.
Римус снова коснулся меня — осторожно, почти невесомо, проводя пальцами по внутренней стороне запястья, там, где кожа тоньше, где пульс ощущается особенно ясно. Этот жест был коротким, почти случайным, но в нём была странная привычность. Не новая. Не чужая.
Слишком знакомая.
Мир на мгновение качнулся.
И вспышка.
...темнота, тёплая, густая, как бархат. Чужое дыхание совсем рядом. Тот же жест — его пальцы скользят по запястью, чуть задерживаются, будто проверяя, что я здесь, что я настоящая. И голос, тихий, почти шёпотом:
— Я рядом.
На запястье мерцал тонкий серебряный браслет. Он что-то значил. Что-то важное...
Резко.
Слишком резко.
Я распахнула глаза, хватая воздух так, будто до этого не дышала вовсе. Сердце ударило в грудь с такой силой, что отдалось болью в рёбрах. Комната вернулась на место. Полки. Флаконы. Снейп, стоящий чуть поодаль. И Римус — слишком близко.
Я уставилась на свою руку, на то место, где только что было его прикосновение, будто могла увидеть там отпечаток.
— Это... — голос сорвался, стал чужим. — Это уже было.
Тишина повисла тяжёлым слоем.
Я подняла взгляд на него. И в этот раз — впервые — не просто смотрела.
Пыталась вспомнить.
На короткий миг Римус застыл. В его глазах — цвета выцветшего вереска под холодным небом — мелькнула искра. Странная, почти болезненная. В ней было удивление... и что-то ещё, куда более опасное — нежность, которую он, казалось, слишком долго прятал. Она вспыхнула на долю секунды и тут же погасла, словно сквозняк задул догорающее пламя в одиноком подсвечнике.
Он медленно выпрямился, устало поведя плечами, будто сбрасывал с них невидимую тяжесть, и опёрся поясницей о стоящий позади комод. Пальцы поднялись к переносице, сжали её крепче, чем следовало, как если бы этим жестом можно было удержать что-то, уже ускользающее. В этом движении было слишком много напряжения для простого жеста усталости.
Снейп тихо фыркнул — едва слышно, почти беззлобно — и, не вмешиваясь, направился к выходу. У самой двери он на мгновение задержался, скользнув по мне взглядом. В нём не было привычного холода. Но и тепла — тоже. Лишь что-то промежуточное, непривычное. Почти забота. Почти.
Дверь закрылась мягко, без звука, оставляя нас в тишине, которая вдруг стала слишком плотной.
— Я никогда не умел тебе лгать, — наконец произнёс Римус.
Его голос звучал глухо, с надломом, словно по сухой, давно заброшенной земле проходили шаги — осторожные, но неумолимые. Он не смотрел прямо, будто боялся встретиться со мной взглядом слишком рано.
— И не стану лгать сейчас.
Короткая пауза. Тяжёлая. Оседающая между нами.
— Только скажи... — он всё же поднял глаза, и в них было больше, чем я могла понять, — насколько ты готова услышать нашу историю. Северус говорит, что опасно вот так вываливать тебе все воспоминания даже под видом истории. Это может пошатнуть твою постепенно укрепляющуюся психику...
Я отвела взгляд первой.
Это вышло почти резко — как будто я испугалась не его слов, а того, как что-то внутри меня на них отозвалось. Тихо, болезненно, слишком живо для того, кто, по всем законам, должен был оставаться пустым. Интерес вспыхнул где-то под рёбрами — внезапный, жгучий, почти отчаянный. Он тянулся к этим словам, к этой «нашей истории», как утопающий тянется к поверхности.
И именно поэтому я отступила.
— Нет, — произнесла я негромко, но достаточно твёрдо, чтобы это не звучало как сомнение.
Голос не дрогнул. Это было важно.
— Я... не готова.
Слова легли между нами тяжёлым, окончательным камнем. Я не смотрела на него, но почти физически ощущала, как они задевают, как отзываются в нём — тихим, сдержанным ударом.
— Не сейчас, — добавила уже тише, делая шаг назад, будто увеличивая расстояние могло облегчить то странное давление в груди. — Я приду... когда буду готова.
Это звучало почти как обещание. Или попытка убедить саму себя, что этот момент вообще когда-нибудь наступит.
Я развернулась прежде, чем он успел что-либо ответить, и вышла, закрыв за собой дверь осторожно, почти бережно. Как будто громкий звук мог разрушить то хрупкое равновесие, которое я так отчаянно пыталась сохранить.
Коридор встретил меня прохладой и полумраком. Воздух здесь был легче — или мне просто хотелось в это верить. Я шла быстро, не разбирая дороги, лишь бы не остановиться, лишь бы не дать себе вернуться назад. Где-то на полпути я машинально накинула на плечи лёгкую куртку, висевшую на спинке стула у входа. Ткань была прохладной, чужой... но странно знакомой. Пальцы сами скользнули в карман, словно знали, что ищут.
И нашли.
Пачка.
Пальцы замерли на мгновение, прежде чем я медленно вытащила её наружу. Старая, слегка помятая. Внутри — всего две сигареты. Вишнёвые. Я не знала, откуда знаю это, но вкус этого слова лёг на язык слишком уверенно, чтобы быть догадкой.
Сердце на секунду сбилось.
Я провела большим пальцем по краю пачки, и в голове что-то дрогнуло — не воспоминание даже, а его тень. Чьё-то присутствие рядом. Смех. Тёплый, чуть насмешливый. И ощущение, что эти сигареты никогда не были просто сигаретами.
Я резко захлопнула пачку, будто боялась, что если задержусь на этом мгновении ещё хоть секунду — оно развернётся во что-то большее. Во что-то, к чему я не была готова. Не сейчас.
Я вышла наружу, даже не заметив, как именно оказалась за пределами штаба. Холодный воздух обжёг лёгкие, но это было почти приятно — как напоминание о том, что я всё ещё здесь, всё ещё чувствую.
Я не выбирала направление.
Просто шла.
Сначала — быстро, почти торопливо, потом медленнее, когда шаги перестали быть бегством и превратились во что-то иное. Земля под ногами менялась — с камня на влажную траву, с тропы на почти незаметную дорожку, которая, казалось, вела куда-то сама по себе.
Не думала.
И, возможно, именно поэтому ноги знали лучше.
Когда я остановилась, это произошло не потому, что я решила — а потому что дальше идти было некуда. Передо мной была могила.
Сначала я не поняла этого — просто отметила неровный силуэт, камень, слишком аккуратно вросший в землю. Но затем взгляд зацепился за выбитые буквы. И что-то внутри меня оборвалось. Воздух стал тяжелее. Густым. Как перед грозой.
Я не сразу подошла ближе. Стояла, вцепившись пальцами в край куртки, будто это могло удержать меня на месте, не дать сделать этот шаг, который вдруг стал казаться точкой невозврата.
Но я сделала его.
Потом ещё один.
Имя на камне больше не было просто буквами.
Оно резало.
Я медленно опустилась на колени, почти не чувствуя холода земли под ними. Пачка сигарет всё ещё была в руке — я даже не заметила, как сжала её сильнее.
— Тео... — выдох сорвался сам, едва слышно.
Имя легло на губы так, словно я произносила его тысячу раз. И в тот же миг грудь сжало так резко, что стало трудно дышать. Я не помнила его. Не по-настоящему. Но тело — помнило.
Пальцы дрогнули, когда я достала одну сигарету, покрутила её между ними, будто это был какой-то ритуал, который я когда-то знала наизусть. Спичек не было, и это вдруг показалось почти насмешкой судьбы.
Я тихо усмехнулась — без радости.
И, не зажигая, просто положила сигарету на край могильного камня.
Вторая осталась у меня. Как будто так и должно было быть. Как будто мы делили их.
Я провела ладонью по холодной поверхности, и в этом прикосновении было больше, чем я могла объяснить. Пустота внутри меня вдруг дрогнула, пошла трещинами — тонкими, почти незаметными, но уже неотвратимыми.
— Я не помню тебя... — прошептала я, и голос впервые за всё время сорвался. — Но почему тогда... так больно?
Ответа не было. Только ветер, тихо проходящий сквозь деревья, и ощущение, что я пришла сюда не случайно. Что даже потеряв всё, я всё равно нашла дорогу к нему.
Я не сразу поняла, что делаю.
Пальцы сами достали сигарету, машинально, как если бы это движение когда-то было привычным, почти ритуальным. Я зажала её между губами, не зажигая, просто удерживая — словно это могло удержать и меня саму от окончательного распада. Вкус бумаги и слабый, едва уловимый аромат вишни отозвался на языке чем-то болезненно знакомым.
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить. Не образ. Не лицо. Хоть что-нибудь. С усилием, почти отчаянным, будто если надавить сильнее — память поддастся, уступит, разорвётся под напором. Я вглядывалась в темноту под веками, искала там хоть тень, хоть силуэт, хоть отголосок его голоса.
Пусто.
Только глухое, давящее ничего.
Я сжала зубы сильнее, почти до боли, и в этом усилии что-то внутри дрогнуло — не воспоминание, нет... лишь ощущение его присутствия. Смутное. Ускользающее. И от этого ещё более невыносимое.
Щёки коснулось тепло. Сначала я не поняла, что это. А потом — поняла. Слёзы. Тихие, почти незаметные, они скользнули вниз, оставляя за собой дорожки, которые я даже не попыталась стереть.
И в этот момент рядом раздался короткий, сухой щелчок пламени.
Я открыла глаза. Оранжевый огонёк зажигалки на секунду ослепил, вырвав меня из этого вязкого, тягучего состояния. Я подняла взгляд — медленно, будто боялась разрушить этот момент — и увидела Пэнси.
Она не сказала ни слова. Просто протянула руку ближе, позволяя пламени коснуться кончика моей сигареты. Огонь на мгновение вспыхнул ярче, а затем затлел, оставляя за собой тонкую струйку дыма.
Только после этого она щёлкнула зажигалкой снова — уже для себя. Опустилась рядом, так же спокойно, будто делала это сотни раз, и закурила.
Некоторое время мы молчали.
Дым медленно поднимался вверх, растворяясь в прохладном воздухе. Всё вокруг казалось слишком тихим, слишком неподвижным, как будто даже мир вокруг понимал, что здесь нельзя говорить громко.
— Я всё ещё покупаю две пачки, — произнесла она наконец.
Голос был ровным. Слишком ровным. Я не сразу повернула голову, но краем глаза видела, как она выдыхает дым, медленно, почти задумчиво.
— Вишнёвые, — добавила Пэнси, чуть усмехнувшись. — Одну себе. Вторую... ему. — Короткая пауза. — Глупо, правда?
Она пожала плечами, но в этом движении не было ни лёгкости, ни насмешки — только усталость.
— Привычка, от которой я так и не смогла избавиться.
Я молчала.
Сигарета тлела между моих пальцев, но я почти не чувствовала ни жара, ни дыма — только странную, давящую пустоту, которая, казалось, становилась всё глубже с каждым её словом.
Пэнси перевела взгляд на могильный камень. Надолго.
— Мы были вместе, — сказала она тихо. — Это ведь ты уже помнишь... да?
Я не ответила. Но, кажется, ей и не нужен был ответ.
— Любовь, отношения... всё, как полагается, — в её голосе мелькнула тень иронии, но тут же исчезла. — Он был рядом. Всегда. Упрямый, язвительный, невозможный.
Она усмехнулась — коротко, почти болезненно.
А затем затихла.
И когда заговорила снова, голос стал другим. Тише. Честнее.
— Но даже тогда... — она сделала паузу, будто подбирая слова, которые нельзя было произносить вслух. — Я всегда видела это.
Я повернулась к ней.
— Эту связь, — продолжила Пэнси, не отрывая взгляда от камня. — Между вами, — дым сорвался с её губ резче, чем прежде. — Он любил тебя сильнее, чем я была готова признать. И знаешь... — она наконец посмотрела на меня, прямо, без привычной насмешки. — ты единственная, кому я это позволяла.
Короткая, вымученная улыбка тронула её губы.
— Или позволяла ему, — она отвела взгляд. — Вы были словно... — Пэнси замялась, на секунду, будто сама не верила в то, что собирается сказать. — две половинки одной души. Знаю, между вами никогда не было ничего, кроме дружбы, — добавила она почти шёпотом. — Но...
Она не договорила.
И не нужно было.
Потому что в этот момент что-то внутри меня болезненно сжалось — так резко, что я едва не задохнулась. И впервые за всё время мне стало по-настоящему страшно от того, что я не помню.
Я долго молчала. Слишком долго — даже для этой тишины, в которой уже было сказано больше, чем словами. Сигарета в моих пальцах дотлела почти до фильтра, но я не сделала ни одной затяжки. Просто держала её, будто это мои личные оковы, за которые можно зацепиться, чтобы не кануть в пропасть окончательно.
— Я... кое-что помню, — произнесла я наконец.
Голос прозвучал хрипло, непривычно чужим. Я сама не сразу узнала его. Пэнси не перебила. Только слегка повернула голову, давая понять, что слушает. Я опустила взгляд на землю, на тёмную, влажную траву под коленями, будто там было проще собрать мысли, чем в её глазах.
— Один момент, — добавила тише. — Всего один, — пальцы сжались сильнее, ногти впились в кожу. — И, знаешь... — я коротко усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Лучше бы я не помнила вообще ничего.
Тишина стала гуще. Я медленно втянула воздух, как перед прыжком в холодную воду.
— Я была в замке, — начала я, не поднимая глаз. — Вернулась... ненадолго. Не знаю зачем. Наверное, надеялась, что что-то... станет на место, — слова давались тяжело, будто каждое приходилось вытаскивать из себя. — Я увидела тебя у камина. Ты стояла там... и мы просто смотрели друг на друга. Долго. Слишком долго для нас. Наверное.
Губы дрогнули.
— Мы ведь никогда не молчали, да? — это был не вопрос. Скорее — попытка подтвердить то, что я уже чувствовала. Я сглотнула. — Ты спросила, давно ли я здесь. А я... ответила. Сухо. Будто мы чужие.
Память отозвалась резче, чем прежде. Уже не тенью — чем-то более плотным, более болезненным.
— Ты сказала, что ранила меня. Что не могла иначе. Что в замке пусто без... — голос на секунду сорвался, — без нас.
Я закрыла глаза, и слёзы снова коснулись ресниц.
— И я всё понимала, Пэнси, — прошептала я. — Я понимала каждое твоё слово. Видела, как тебе тяжело. Видела, что ты... одна, — пауза. — Но знаешь, что я сказала?
Я наконец подняла на неё взгляд.
— «Это скоро пройдёт», — слова повисли в воздухе, как пощёчина. — Просто... отвернулась и ушла.
Сигарета выпала из моих пальцев, но я даже не обратила на это внимания.
— Ты догнала меня, — продолжила я уже тише. — Схватила за руку. Ты... плакала.
Голос дрогнул.
— Я никогда не видела тебя такой. Ты попросила не уходить, — я сжала губы, пытаясь удержать то, что подступало к горлу. — А я... — выдох застрял, — я не осталась.
Слова вышли почти беззвучно.
— Я отстранила тебя. Сказала, что ты сильная. Что справишься. Как будто это вообще что-то значит, когда тебе больно.
Тишина.
Тяжёлая. Давящая.
— Я ушла, Пэнси, — повторила я, уже почти шёпотом. — Просто взяла и ушла. Оставила тебя там... одну. — И знаешь, что самое страшное?
Слёзы текли свободно, но я больше не пыталась их остановить. Я снова посмотрела на могилу.
— Я помню это чувство, — рука медленно поднялась к груди, пальцы вжались в ткань, словно я пыталась удержать что-то внутри. — Как будто в тот момент... я сама вырвала из себя что-то живое. Как будто... это и была та самая точка, после которой я перестала быть собой.
Я судорожно вдохнула.
— Я не помню всего. Не помню его... — взгляд скользнул по камню, — не помню вас, не помню нас. Но я помню, как предала.
Слова прозвучали глухо. Тяжело.
— И я... — голос окончательно сломался, — я жалею об этом так, будто это единственное, что во мне осталось настоящего.
Я закрыла глаза, опуская голову.
— Если бы я тогда остановилась... если бы просто осталась рядом... Может быть... всё было бы иначе.
Пэнси придвинулась ближе почти неслышно, как будто боялась спугнуть этот момент, и осторожно обняла меня — не резко, не порывисто, а нежно, почти как в ту ночь. Её ладони легли на мои плечи, затем сильнее притянули к себе, и в этом объятии было что-то непривычное... настоящее.
Я замерла. А потом, почти неосознанно, поддалась, позволяя себе уткнуться лбом в её плечо. Она пахла дымом и чем-то знакомым, тёплым, почти забытым. Пэнси молчала. Только её пальцы чуть сильнее сжались на моей спине, словно она пыталась удержать меня здесь, в этом моменте, не дать снова исчезнуть.
Я почувствовала, как ткань её одежды становится влажной. Сначала подумала — от моих слёз. Но затем уловила, как она едва заметно отворачивает лицо, быстрым, почти нервным движением проводя тыльной стороной ладони под глазами. Стирая то, что не хотела показывать. И всё же — не отстранилась.
— Дура, — выдохнула она тихо, без злости, почти ласково. — Ты правда думаешь, что я позволила бы тебе остаться, если бы тогда знала, к чему это приведёт? — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Мы обе сделали выбор, Лили.
Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на меня, но руки не убрала.
— Просто... не все из них можно было исправить. И знаешь, — добавила Пэнси, снова притягивая меня ближе, — если ты решила начать вспоминать с самого болезненного... то, видимо, ты всё ещё ты.
Её подбородок на мгновение коснулся моей макушки.
— А значит... не всё потеряно.
И в этом тихом, почти сломанном объятии вдруг стало чуть легче дышать.
Мы возвращались в Орден медленно, не спеша, словно и не было необходимости куда-то торопиться. Дорога тянулась впереди ровной, почти пустой полосой, и редкие фонари отбрасывали мягкий, рассеянный свет, в котором всё вокруг казалось чуть менее реальным. Я шла рядом с Пэнси, иногда улавливая её взгляд, иногда — случайное касание плеча, и не отстранялась. В этом было что-то новое. Или, может быть, наоборот — слишком старое, чтобы я могла это вспомнить, но достаточно настоящее, чтобы почувствовать.
— Ты правда не помнишь? — вдруг спросила она, покосившись на меня.
— Нет, — я чуть улыбнулась, — но звучит так, будто это была хорошая идея.
Пэнси тихо усмехнулась.
— О, это была ужасная идея. Ты стояла посреди гостиной и доказывала Тео, что «огонь — это эстетика».
Имя отозвалось где-то глубже, но уже не так резко.
— И чем всё закончилось?
— Тем, что он отобрал у тебя палочку, а Блейз открыл окно и минут десять ругался, — она качнула головой. — А ты обиделась.
— Конечно, — выдохнула я почти автоматически. — Это же была моя идея.
Она посмотрела на меня чуть внимательнее, и на мгновение между нами повисло что-то хрупкое, едва уловимое. А потом Пэнси вдруг рассмеялась — легко, искренне, и я, сама того не ожидая, рассмеялась в ответ.
Когда мы вошли в дом, нас сразу окутало тепло — живое, шумное, наполненное голосами и запахами. Я ещё не привыкла к этому, но больше не ощущала желания отступить. У входа в кухню стоял Блейз. Он обернулся на звук наших шагов, задержал на нас взгляд чуть дольше, чем требовалось, словно считывая что-то между строк, и едва заметно улыбнулся уголком губ.
— Ну надо же, — протянул он, — без разрушений?
— Пока, — отозвалась Пэнси, проходя мимо. — Но не расслабляйся.
— Я и не собирался.
Из кухни тут же раздался голос Гарри, громкий и живой:
— Я всё слышу! И, между прочим, чай уже почти заварился! Если вы там шепчетесь — я начну без вас!
— Попробуй, — бросила Пэнси через плечо. — И останешься без пирожных.
— Это угроза?
— Это предупреждение.
Я невольно улыбнулась, слушая их перебранку, и на секунду остановилась в коридоре, позволяя этому шуму пройти сквозь меня. Это было странно — не чувствовать себя чужой среди всего этого. Не полностью своей... но уже и не посторонней.
Я повернула голову — почти случайно.
И увидела его.
Римус сидел в гостиной чуть в стороне от общего света и движения, словно существовал в другом ритме, не совпадающем с этим шумным, тёплым пространством. Он выглядел так, будто слышал всё происходящее, но не спешил становиться частью этого.
Я подошла к нему без спешки. Не обдумывая каждый шаг, не подбирая заранее слова. Просто подошла и села рядом. Он повернул голову не сразу, будто давая мне возможность передумать. Но когда наши взгляды всё же встретились, в его глазах мелькнуло что-то тихое, почти неуловимое.
— Ты вернулась, — произнёс он негромко.
— Как видишь, — ответила я, и в голосе впервые не было ни защиты, ни напряжения.
Короткая пауза повисла между нами, но она уже не казалась неловкой.
— Ты выглядишь... иначе, — добавил он спустя мгновение.
Я чуть склонила голову, усмехнувшись.
— Это комплимент?
— Это наблюдение.
— Тогда, наверное, да, — выдохнула я.
С кухни донёсся звон посуды и очередной возмущённый голос Гарри:
— Я серьёзно! Последний раз зову!
— Идём! — крикнула в ответ Пэнси. — Не ной!
Я на секунду отвлеклась на этот звук, а затем снова посмотрела на Римуса. Уголок губ сам собой дрогнул в лёгкой, почти неуловимой улыбке.
— Пэнси говорит, что я всегда выбирала боль, — произнесла я тихо.
Он не перебил. Только чуть внимательнее посмотрел на меня, словно боялся упустить хоть одно слово.
— Наверное, она права, — добавила я. Я вдохнула глубже, чувствуя, как внутри поднимается нечто странное — не страх, не сомнение... скорее, решимость. — Так вот... — я выдержала короткую паузу, не отводя взгляда, — я готова.
И в этот раз я не отступила.