ⅩⅦ. Рождённая ненавистью.
Мы всегда думаем, что сможем удержать дорогих нам людей.
Но смерть — это пальцы, что разжимают любую хватку.
𓇢𓆸
Вспышки ослепляли, словно стая безжалостных светлячков, бездушно разрывающих мои зрачки в клочья. Фотографы выстраивались в живую стену, и даже ауроры, что сопровождали меня к выходу из здания Министерства, с трудом прокладывали дорогу сквозь этот рой волшебников, голоса которых пытались распять то, что осталось от моего сознания. Я шла сквозь их шквал, как через поле боя, но это не была победа. Это была публичная казнь.
— Это правда, что вы племянница Мракс?
— Как долго вы лгали нам?
— Наследница? Вы?
Каждый вопрос бил раскалённой плетью. Я не отвечала. Не могла. Воздух казался вязким, он давил на лёгкие. Меня признали невиновной. Формально. Но признание победы такой ценой было мне ненужным. Я не ощущала ни облегчения, ни спокойствия. Ни-черта.
«Да и верить в то, что это конец, было несусветной глупостью!»
Сотни глаз впивались в меня, и я знала — теперь моё имя никогда больше не будет звучать так, как когда-то прежде. Я не просто Лили. Я племянница самой тёмной волшебницы современности. И магический мир узнал обо мне всё. Запятнанная чужой грязью, измазанная в ненависти, опороченная.
В отражении стеклянных дверей Министерства я едва узнала собственное лицо: бледное, со шрамом через губу, глаза — тёмные, потухшие. И на миг мне показалось, что из-за плеча смотрела она. Мракс. Её усмешка, выгнутая в профиль. Я зажмурилась. Сделала шаг. И впервые осознала — моя история больше не принадлежит ей. Но почему я всё ещё ощущала оковы на запястьях?
А прежде, чем я оказалась здесь... Был тот самый вечер, когда Блейз и Тео предприняли попытку освободить меня из поместья Малфоев.
𓇢𓆸
Тео не бросился к решётке. Не обратился ко мне. Но я видела, как его тело предательски выдавало то, что он чувствовал: сжатые до белых костяшек пальцы, резкая дрожь челюсти, дыхание — рваное, обрывающееся, будто он задыхался от собственного гнева. Он стоял, сковывая себя, но взгляд... чёрный, горящий, вонзался только в Драко.
— Ты знал, — прошипел он, низко, сдавленно, будто каждое слово стоило ему необъяснимого усилия. — Всё это время. Ты. Знал.
Малфой отвёл глаза, и этого хватило, чтобы в Тео что-то треснуло. Его голос сорвался, стал резким, как лезвие ножа, готовое не просто ранить:
— Три месяца! Три. Проклятых. Месяца! Всё это время ты молчал, а она... она сгнивала здесь!
«Два месяца в ордене. Моё появление в Хогвартсе...» — от мыслей по спине прошёлся холодный пот. «Я провела в темнице месяц...»
Я никогда не видела Тео таким. Этот человек всегда был слишком холоден, слишком собран, а теперь стоял передо мной — сорванный, чужой, но настоящий.
— Думаешь, у меня был выбор? — хрипло бросил Драко. Его упрямство было отчаянным, но именно оно и стало последней искрой.
Вены на шее Тео вздулись, дыхание стало похожим на звериный рык. Он бросил на меня взгляд — короткий, пронзительный, полный боли, почти нечеловеческой.
— Отойди, — выдавил он.
Я не успела двинуться, а он уже вскинул палочку. Заклинание вырвалось из него, как крик, как ярость, которую он слишком долго держал внутри. Магия ударила в решётку, металл завыл, разлетаясь в клочья.
Шок и страх сковали меня. Я стояла на пороге свободы, но ноги дрожали так, что не подчинялись. Всё вокруг казалось зыбким, словно очередной морок, подброшенный в сознание Громлайт. Но потом Тео... рухнул.
Не в величественном жесте, не театрально. Просто рухнул на колени передо мной, обхватив так, будто держать меня — единственное, что могло удержать его самого от падения в пропасть. Его плечи тряслись. Грудь судорожно вздымалась от рваных вдохов и выдохов. Его руки, сильные, твёрдые, теперь хватались за меня отчаянно, до боли, как будто он боялся, что я снова исчезну.
И я не верила глазам. Теодор Нотт — тот, кто всегда был камнем, саркастичным и бесстрашным, — плакал. Его лицо, обычно холодное и насмешливое, теперь было искажено эмоциями: болью, облегчением, почти болезненным счастьем. И это ломало его. Ломало так, что ломало и меня вместе с ним.
— Лили... — хрипло вырвалось из него. — Ты... жива.
Эти слова ударили в меня, словно молния. Я сама встала на колени, осторожно коснувшись его плеч, и впервые поняла: иногда сила — не в том, чтобы стоять, а в том, чтобы позволить себе упасть рядом.
Блейз отвернулся, задрав голову вверх, будто хотел спрятать от нас свои эмоции. Но когда я дотронулась своей холодной рукой к его тёплой, дрожащей — он резко втянул воздух. И его сдавленный всхлип прозвучал громче любого крика: будто человек, слишком долго державшийся под водой, наконец вдохнул кислород.
Запах палёного металла всё ещё висел в воздухе, острый, едкий, он резал лёгкие так же, как тишину резало эхо только что разрушенных кандалов. Камни под ногами были горячими, будто впитали ярость заклинания Тео, и дрожали — или то дрожала я.
Я чувствовала, как напряжение в комнате становилось почти осязаемым. Казалось, что сами стены поместья впитывали в себя нашу эмоцию — боль, облегчение, ярость. И именно в этот момент наступила пугающая тишина. Настолько плотная, что слышно было, как Блейз тяжело дышал за моей спиной, а сердце Тео будто билось прямо в моих ладонях.
И тогда — звук. Тихий, но отчётливый. Щелчок каблуков о камень. Один, второй. Эхо шагов отразилось от стен, множилось, обволакивало, будто не одна, а целая армия поднималась по лестнице. Я знала этот ритм. Холодный, уверенный, надвигающийся, как приговор.
На миг, всего на один жалкий миг, я вспомнила детство. Беспомощная, истерзанная жалящими заклинаниями, я упиралась щекой в мокрую и грязную траву. Я не плакала, сдерживала и малейший всхлип, потому что не смела показывать слабость. Она нависла надо мной, каблуком тормоша моё плечо.
— Вставай немедленно. Ты жалкая!
Лишённая сил я едва смогла поднять на неё взгляд. А затем отключилась...
«Мракс.»
Воздух сгустился, сделав каждый вдох мучительным. Я ощущала — она здесь. Ощущала, как тьма сгущается за дверью, как сквозняк несёт запах гари и чего-то ещё... чего-то горького, едкого, что всегда исходило от неё, словно сама магия её тела была отравлена.
Дверь скрипнула, и я впервые в жизни поняла, что скрип может звучать как смертный приговор. Полотно медленно отворялось, и казалось, что даже пламя факелов погасло от её присутствия.
Она вошла. И с ней пришла буря.
Тени за её спиной будто ожили, растеклись по полу, вздымаясь, как щупальца. Её лицо — ещё более искажённое, чем я запомнила: кожа вытянута, глаза глубоко ввалились, зрачки — узкие, змеиные, на губах скривившаяся усмешка. В ней уже почти не оставалось человека.
— Вот как, — голос Громлайт прозвучал тихо, но в этой тишине он разнёсся ударом грома. — Моё дитя, моя кровь... и те, кто решил вытащить её из моей клетки.
Её взгляд упал на Тео. Долгий, пронзительный, словно она за секунду вывернула его душу наизнанку. Я почувствовала, как он напрягся — даже его дыхание стало резким, готовым сорваться. Конечно она узнала его. Конечно она видела в нём Нотта старшего.
— Ты не должен был дожить до этого момента, мальчишка, — продолжила она, и в её голосе звучала почти усталость. — Предатель своего отца. Крови и рода! Но раз уж ты решил сам ускорить свой конец...
Я успела только вдохнуть. Тео поднялся. Он встал между мной и ею, как стена, вся его фигура была натянута, как струна.
— Не смей, — выдохнул он, голосом дрожащим от ярости и страха, и поднял палочку. — Не тронь её!
И в следующий миг заклинания вспыхнули, как молнии в грозовом небе. Первый удар прозвучал, как взрыв грома. Тео метнул заклинание без слов, срывая его с языка только дыханием, и зелёный свет полоснул воздух, рассыпаясь искрами о чёрный щит Громлайт.
Она даже не вздрогнула. Лишь приподняла руку, и её движение было плавным, почти ленивым — но от него каменные стены заходили трещинами, а пол под ногами вздрогнул.
— Жалкие детишки, — произнесла она насмешливо, и багровая вспышка сорвалась с её палочки.
Блейз успел отбросить её щитом, но удар был такой силы, что его отбросило к стене. Камни загудели, пыль сорвалась с потолка, посыпавшись в воздухе серебристым туманом.
— Блейз! — сорвалось у меня, но звук моего голоса утонул в реве заклинаний.
Тео бросался снова и снова. Его движения были быстрыми, резкими, каждый удар — отточенной яростью, и всё же... рядом с Мракс он выглядел мальчишкой, сражающимся против бури. Она играла с ним. Каждый блок — как насмешка, каждый контратакующий выпад — как приговор.
Я видела, как жилы на шее Тео вздувались, как дрожали его руки. Он понимал, что не справится, но не отступал. Он бился, потому что сзади стояла я.
А рядом — Драко. Он стоял неподалёку, едва в шаге от меня, его палочка дрожала в руке. Лицо было белым, как мел, губы сжаты. Его глаза метались — то к Громлайт, то ко мне. Я уловила миг будто он хотел шагнуть вперёд, стать между мной и тьмой. Защитить. Хоть на секунду. Хоть иллюзией. Но ноги его не двигались.
— Драко... — выдохнула я, но он лишь опустил глаза. — Палочку! Дай мне мою палочку!
Громлайт рассмеялась. Смех был низкий, хриплый, раздирающий пространство.
— Даже твои собственные друзья не решаются, дитя!
Она взмахнула палочкой. Заклинание, багровое и колющее, выстрелило в Тео, и он едва успел отбить его. Я видела, как кровь выступила у него на виске от задевшего его заклинания. Блейз снова поднялся, вытирая кровь с губы. Его глаза сверкнули — впервые я увидела в нём не сдержанность, а чистую ненависть. Он бросил заклинание, настолько мощное, что воздух вспыхнул белым светом.
Громлайт улыбнулась и перехватила его. Её щит засиял, словно живая тьма, и волна магии откинула всех троих назад — Тео, Блейза и Драко. Я осталась на коленях, дрожащая, с клокочущей ненавистью в груди. Она шла ко мне. Тени скользили следом за её ногами, как змеи.
— Всё равно, кто выйдет против меня, — её голос был почти ласковым. — В конце концов, падут все.
Я больше не чувствовала пальцев — слишком сильно вжимала их в холодный камень пола. Ненависть кипела в крови, я хотела рвануться к ней, вцепиться ногтями, зубами, сжечь её взглядом, разрушить её до основания. Хотела — но была безоружна. Палочка была не при мне. Моё тело тряслось, но внутри пульсировало только одно слово: убить.
— Ты ничтожество, — выдохнула я хрипло, не узнавая собственный голос. — Ты думаешь, что сильнее всех, но тебе страшно даже имя своё произносить.
Громлайт прищурилась. Тень скользнула по её лицу, вытягивая черты, делая их ещё больше похожими на того, чьё имя никто не говорил.
— Маленькая дрянь, — произнесла она медленно, и её палочка поднялась. — Посмотрим, как твой язык зазвучит под моим «Круцио».
Она уже заносила удар, губы тронула безжалостная улыбка. И в тот миг, когда её дыхание коснулось пространства между нами, мир взорвался вспышкой.
— Протего! — голос Тео разрезал воздух, хриплый, надорванный, но исполненный силы.
Щит взвился передо мной, заклинание Громлайт ударило в него и отскочило, рассыпавшись искры. Я вскинула голову и увидела его. Тео стоял прямо, дрожащий, но несгибаемый. Его плечи были расправлены, палочка горела в руке, а взгляд — чёрный, полный ненависти и решимости.
На долю секунды я подумала, что он и правда сможет её удержать.
Но Громлайт лишь усмехнулась. Лицо её перекосилось, глаза засияли, и в этом свете не осталось ничего человеческого.
— Жалкий мальчишка, — произнесла она, медленно, с такой насмешкой, что у меня внутри всё похолодело. — Ты вздумал, что сможешь встать на моём пути?
Её палочка вздрогнула в руке. Заклинание сорвалось мгновенно — зелёная вспышка, резкий хлёст.
Тео даже не успел вздохнуть. Свет ударил ему прямо в грудь. Его тело дёрнулось, как марионетка на рваной нитке, и на мгновение замерло в воздухе. Я видела его глаза — ещё живые, ещё полные боли и ярости. А потом — пустые.
Он рухнул у моих ног.
Мир оборвался в ту же секунду.
Я не услышала его падения.
Не услышала крика.
Не услышала ничего.
Весь проклятый мир рухнул в тишину. Такую глухую, звенящую, будто мне вырвали барабанные перепонки. Я видела, как его тело рухнуло к моим ногам, но звук — исчез.
Всё исчезло.
Моё дыхание сбилось, я хватала ртом воздух, будто тонула. Казалось, лёгкие превратились в камень, в тесный замурованный склеп. Я смотрела на него, на его лицо, где ещё мгновение назад жила жизнь. Там был огонь, упрямство, ненависть — всё это исчезло. Остались лишь пустые, мертвые глаза.
«Нет. Нет. НЕТ!»
Я чувствовала, как голос разрывает горло, но тишина не давала мне услышать даже собственный крик. Губы двигались, а звука не было. Как в кошмаре, где ты пытаешься позвать на помощь, а тебя никто не слышит, будто тебя и вовсе не существует.
Тео.
Мальчишка, что всегда смеялся в лицо смерти, что прикрывал язвительными словами собственную боль, что шёл рядом — сейчас лежал недвижимым. И это не было иллюзией. Не было проклятым наваждением, созданным Громлайт. Это была реальность. Самая грязная, отвратительная, жестокая реальность, которую я видела.
Я протянула к нему руку, пальцы дрожали, как у беспомощного ребёнка. Коснулась его щеки — холодной, уже начинающей каменеть. Шрам на губах жёг, когда я прикусила её до крови, пытаясь не разрыдаться. Но слёзы всё равно лились, горячие, безжалостные, как расплавленный свинец.
И только тогда вернулся звук.
Мой собственный рваный, истеричный всхлип.
Смех Громлайт — тягучий, довольный, вязкий, как яд.
— Ах, как трогательно, — её голос проникал под кожу, прожигал насквозь. — Даже жалко прерывать это чудесное прощание.
Я не услышала продолжения. В груди уже рождалось что-то новое. Чудовище, рвущее изнутри. Оно шептало: «Убей. Разорви. Пусть её смех захлебнётся в собственной крови!». Я не помнила, как поднялась. Ноги сами вытолкнули меня из колен, пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боли я не чувствовала. Во мне было слишком много другой боли.
Мои глаза смотрели на неё. На Громлайт. И ненависть во мне стала такой плотной, что казалось — если вдохнуть глубже, я задохнусь ею. Она жгла горло, кожу, распирала кости изнутри, как яд, медленно превращающий кровь в раскалённое железо.
Мракс усмехнулась, выгнув губы в мерзкой, почти торжествующей улыбке:
— Вот оно! Наконец-то выглядишь как должна. Ненависть тебе к лицу, Лилит.
Я хотела броситься. Хотела ударить. Хотела рвать и крушить. Но у меня не было палочки. Не было силы. Не было оружия. Только эта ненависть.
И тогда она отозвалась.
Что-то древнее, чужое, тёмное — будто меня внутри коснулась холодная ладонь. Голос без слов. Рёв, отдающийся в черепе. Я выдохнула — и воздух вокруг дрогнул.
Свет факелов погас. Всё пространство затянула густая тень, такая плотная, что даже заклятья, слетающие с палочки Громлайт, словно вязли в ней. Я чувствовала, как невидимые нити переплетают мои руки, мои плечи, мою грудь — и во мне зародилась сила. Не магия заклинаний. Что-то другое. Сырая мощь, живая, дикарская, необузданная.
Я шагнула к ней. Каждое движение отзывалось эхом — громом в ушах, вибрацией в стенах.
Мракс впервые перестала улыбаться.
— Что это?.. — её голос дрогнул, на миг лишился уверенности. — Что ты сделала?!
— Это не я, — выдохнула я, чувствуя, как в глазах пылает нечто огненное, почти божественное. — Это она.
Имя не прозвучало. Но мы обе знали, о ком речь. Морриган. Моя кровь. Моя тьма.
Я подняла руку — и воздух разрезал чёрный хлыст, сотканный из чистой ярости. Он ударил по каменному полу рядом с ногами Громлайт, расколов плиту. В её глазах мелькнул страх. И только тогда я поняла — впервые в жизни она боялась.
Выхватив палочку из рук Драко одним резким жестом, я сжала древко в руках до скрипа. Мои пылающие алым глаза были устремлены на Громлайт. Ту, кто отравлял моё существование.
— Круцио! — пропитанное ненавистью сорвалось с моих губ.
Оно ужалило. Больно. Мракс сопротивлялась, однако её ноги и руки дрожали. Она не упала в грязь лицом, не позволила себе свалиться. А когда она потянулась к палочке, я отшвырнула древко ступнёй в сторону. Куда-то в другой конец коридора поместья.
— Ты убила моих родителей! Превратила Морриган в ворону! Ты лишила меня всего!
Дрожащие от ярости пальцы сильнее впивались в палочку.
— А в ответ, я лишу тебя жизни. Ты умрёшь. Не как волшебница, а как самый жалкий магл, которых ты так ненавидишь. Твоё имя никто не вспомнит!
Я взмахнула древком отскакивая назад, когда Мракс попыталась коснуться меня. Заклинание горело на языке.
«Сектумсемпра.»
Я почти прошептала его — чувствовала, как острота слова режет нёбо, как вкус крови проступает на губах. Ещё миг, и оно слетело бы с них, разрезав воздух так же, как режет плоть.
Я хотела этого.
Хотела, чтобы её тело рухнуло к моим ногам, как рухнул Тео. Чтобы её глаза погасли, чтобы тишина поглотила её мерзкий смех. Но прежде чем слово сорвалось, воздух за моей спиной содрогнулся.
Сначала — лёгкий шелест, будто тысячи крыльев ударили о тьму разом. Затем — рёв. Голос стаи. Голос самой тьмы.
Я обернуться не успела. С моего плеча, из самой кожи, из тени и огня — вырвалось нечто. Чёрные силуэты, один за другим. Стая воронов, сотканных из мрака, взлетела ввысь, ударила крыльями так, что пыль и обломки взметнулись в воздухе. Их глаза светились багровым, в них не было жизни, только ярость.
И они ринулись на Громлайт.
Она попыталась воздвигнуть щит. Её пальцы дрожала, губы шептали заклинания — одно за другим, смертельные, режущие, обжигающие. Но вороны рвали их, пронзали, прорывались сквозь магию, будто она была только дымом. Когти. Клювы. Крылья, как ножи.
Они истерзали её, обрушились на неё всем ураганом. И Громлайт закричала.
Крик её был нечеловеческим, тянущимся, пронзающим, так, что камни задрожали, а стекло в окнах раскололось. Она билась, размахивала руками, но каждый взмах был слабее, чем предыдущий. Вороны разрывали её в клочья — и тело, и магию, и саму душу. Её глаза встретились с моими. В них больше не было презрения, не было усмешки. Только ужас.
— Ты... — сорвалось с её губ. Но она не договорила.
Стая взвилась вверх последним рывком, унося её крик с собой. Когда они исчезли, осталась лишь пустота. Пыль. Обугленные следы на камне. Тьма. И тишина.
Я стояла на коленях, дрожащая, обессиленная, с ощущением, что дыхание прожигает лёгкие. Я не знала, что это было — моё заклинание, моя кровь или её воля, дремавшая во мне все эти годы. Но знала одно: это сделала я.
Я убила её.
Палочка выскользнула из моих пальцев, ударилась о камень глухим звоном и осталась лежать. Я не подняла её. Не могла. Пальцы дрожали слишком сильно. Всё тело дрожало.
Шмыганье носом раздалось рядом. Я повернула голову — и увидела Блейза. Он сидел на коленях, склонившись над Тео, прижимая ладонь к его груди, будто пытался нащупать там жизнь. Его плечи мелко дрожали, но он молчал, только пальцы раз за разом скользили по неподвижной груди, по шее, по холодной коже.
— Нет... — сорвалось с моих губ. Голос был сухой, словно чужой. — Нет, Блейз, не так. Это... он... он просто... он очнётся. Правда?
Я поползла ближе, пальцы вцепились в камень, колени содрались в кровь, но я не чувствовала боли. Я видела только его лицо. «Тео...» Слишком бледное, слишком спокойное. Лицо, которое всегда было живым, насмешливым, полным злости, теперь было... пустым.
Протянув руку, я коснулась его щеки.
— Холодный... — выдохнула я и тут же отдёрнула пальцы. — Нет, он просто... он же всегда холодный, он... это Тео. Он не может. Он же не...
Я зажмурилась, из груди вырвался рваный, истеричный всхлип. Я мотнула головой, будто могла этим стряхнуть видение.
— Это неправда. Это не он. Это... иллюзия. Она... она всегда играла со мной, она же всё время... показывала... — слова путались, язык заплетался. — Это не он! Слышите? Это не он!
Я схватила его за плечи, резко тряхнула, почти выкрикнув:
— Тео! Вставай! Ну же, встань! Давай, скажи что-нибудь язвительное, обозви меня дурой, толкни, рассмейся! Сделай хоть что-нибудь!
Блейз попытался удержать меня, его ладони легли на мои запястья, но я дёргалась, вырывалась, билась.
— Он не умер, — я шептала и кричала одновременно, голос срывался, ломался, захлёбывался. — Он не умер! Не умер! Не умер...
И вдруг осеклась. Потому что в груди — там, где должно было быть сердце Тео — не было ничего. Ни звука, ни удара, только пустота. Я уставилась на него. Слёзы заливали глаза, и всё равно я видела — он не моргнул. Не дышал.
И в эту секунду мой крик оборвался, застрял в горле, как нож.
Я почувствовала, как что-то в мне лопнуло — не сломалось, а взорвалось. Сначала было молчание, тяжёлое и плотное, а затем в груди забило ядро злости, горячее и безудержное, как расплавленный металл. Отрицание растаяло, уступив место рёву, который рвался наружу ломкими осколками.
— Нет! — вырывалось из меня, и это уже не просьба, не мольба, а приговор. Я отшатнулась, оттолкнула Блейза, и он отскочил, как будто я ужалила его огнём. Его глаза расширились, в них плеснуло испугом, но я не видела ничего, кроме темноты внутри себя, которая теперь разъедала всё снаружи.
Гнев был хищным, бессмысленным, он не искал виноватых — он требовал, чтобы мир ответил кровью на ту пустоту, что теперь зияла внутри меня. Я смотрела на Тео — и ненавидела его за то, что он умер ради меня. Ненавидела Малфоя, который не мог спасти. Ненавидела себя. Ненавидела, что наконец получила то, чего так боялась, и это оказалось трупом у моих ног.
— Почему? — шептала я в пустоту, и голос мой стал тонким, почти детским. — Почему именно так?
Я вскинула голову и обрушила весь этот поток на Громлайт, на её пустую усмешку, на тот мир, который сделал такое возможным. Слова рвались, горячие, беспорядочные, они были не столько обвинением, сколько проклятьем, брошенным в самую сердцевину зла. Блейз схватил меня за локоть, пытался увести в сторону, но я выдернула руку. Его ладонь сжалась сильнее — он запнулся, губы сжались от боли. Его глаза казались мокрыми. Он делал всё, чтобы удержать меня от безумия, но удержать нельзя было того, что уже вырвалось наружу.
Я снова опустилась на колени перед Тео. Низкое, беззвучное рыдание рвалось из груди, превращаясь в хриплый смех — потому что это было не просто горе, это была предельная, животная ярость. Я прикоснулась к его ладони, пальцы были холодными, как лёд, и я вцепилась так, будто можно было бы вцепиться в жизнь и вытащить её обратно.
— Ты не мог так просто взять и умереть, — прошептала я, и слова звенели пустотой. — Ты не мог оставить меня с этим.
Слёзы текли горячими дорожками, и я допускала к себе мысли, которые раньше сдерживала: месть, разрушение, чтобы никто больше не жил так, как жили они. Я понимала, что это не спасёт его. Я понимала, что это не вернёт Тео. Но в этот момент разум и смысл отступили. Оставался лишь импульс — разорвать, уничтожить, чтобы хоть чем-то заглушить пустоту.
Блейз опустил голову, закрывая глаза, как будто пытался спрятаться от всего мира. Его плечи дрожали, но он не отступал. Он остался со мной — не как герой, а как человек, обрушившийся под тяжестью того, что произошло. Рядом стоял Драко — бледный, с палочкой в руке, он смотрел, не решаясь приблизиться, но и не уходя. Его неподвижность была обвинением сама по себе: он не помог — но и не отвернулся целиком.
Я встала, ноги подкашивались, мир качнулся. Я обвела взглядом руины зала: пыль, разорванный металл, следы от магии, тело Тео — всё это стало знаком, клеймом. Мне хотелось закричать, чтобы звук разнёсся по всему поместью, по всем улицам, по всем, кто сделал это возможным. Закричать, чтобы мир откликнулся, чтобы признал свою вину. Но голос распался на пустоте. Вместо крика вышел шепот, почти молитва, не к богам, а к тьме внутри:
— За что вы мне это дали?
И тут, в самом центре этой боли, я впервые почувствовала, как дар отзывается не только как разрушение — но и как истощение. То, что вырвалось, высосало меня. Стихийная сила, вороны, ярость — всё оставило в теле зияющую пустоту, как если бы меня выжали изнутри. Колени подкосились, и я рухнула рядом с ним, не в силах ни молиться, ни мстить, ни даже думать ясно.
Блейз подхватил меня. Его руки — твёрдые, тёплые — окружили меня, как спасительная клетка в море безумия. Я ворочалась в его объятиях, как раненое существо, дергаясь от спазмов. Его дыхание было громким и ровным; казалось, только оно держало меня в границах человеческого.
— Всё... — проговорил он наконец, голос его был ломаным. — Всё будет иметь цену, Лили. Всё.
Эти слова не были утешением. Но они были правдой, к которой я была не готова. Мир словно сузился до звука нашего дыхания, до тяжести тела Тео между нами и до безжалостного осознания того, что теперь я — не просто та, кто пережила. Я — та, чья рука отдала удар. Та, кто применила силу, что не умела до конца контролировать. И это знание горячо, как пепел, оставалось в моём горле, едва не задавив последнее дыхание.
Все последующие дни я мечтала провести в забытье. В небытии, где не существует боли, где нет ни лиц, ни голосов, ни воспоминаний. Только тишина. Пустота. Но забытья не было. Каждую ночь я закрывала глаза — и видела. Каждую ночь слышала, как металл дрожит под ударом заклинаний, как вороны рвут плоть, как Тео падает. И каждый раз я протягивала руку, пытаясь дотронуться до него, оживить его, но он оставался холодным.
Мёртвым.
Я помнила всё. Каждую искру. Каждый взгляд. Каждый миг.
Внутри меня эта память расползалась язвой, выжигала сердце, не оставляя места ни для сна, ни для покоя.
Блейз не отпускал меня. С того самого мгновения, когда мои ноги подкосились рядом с телом Тео, его руки стали моей клеткой и опорой одновременно. Он не дал мне упасть окончательно. Не дал умереть вместе с ним.
Я смутно помнила, как он поднял меня на руки. Мутный воздух, пыль, запах крови и палёного железа. В груди у него что-то глухо стучало, слишком быстро, слишком сильно.
— Держись, — только и сказал он. Голос звучал неуверенно, надорвано, но упрямо.
В моих мыслях всплыл штаб. А затем мир рванулся. Сначала — боль, острая, как удар, затем провал в темноту. Сдавленный треск, в висках лопнуло эхо, и всё тело сжалось в ужасе.
Когда я открыла глаза, меня ослепил свет. Я лежала на полу, на деревянных досках, и первые мгновения мне казалось, что это новый кошмар. Но запах... тёплый, знакомый, не враждебный. Голоса. Гул голосов, полный тревоги.
Орден.
Блейз опустился рядом, его рука не отпускала мою, и только теперь я поняла, что всё это время пальцы были сцеплены так крепко, что побелели костяшки. Он смотрел на меня глазами, в которых не осталось ни тени прежнего спокойствия — только усталость и злость, жгучая, направленная на весь мир.
— Она в безопасности, — услышала я чей-то голос. — Теперь она в безопасности.
Но я знала: это было ложью. Я больше не знала, что значит «безопасность».
Сначала была тишина. Та самая, натянутая, словно струна, когда воздух ещё не решает, выдохнуть ли. Я лежала на полу, тяжёлая, как камень, и слышала только биение собственной крови в ушах.
А потом — шаги. Рывок.
— Лили... — голос дрогнул, будто сорвался на полпути между шёпотом и криком. Гарри.
Я подняла глаза и увидела его — бледного, с треснувшими линзами очков, с лицом, вытянувшимся от шока и облегчения одновременно. Он стоял так, будто боялся двинуться, чтобы не разрушить этот момент.
— Я... я знал, — сказал он хрипло, шагнул ближе, колени подломились, и он опустился рядом. Его пальцы дрожали, когда он коснулся моего плеча. — Я знал, что ты жива. Все говорили — нет, все говорили, что надежды нет... но я... я...
Его слова утонули в комке в горле, и он крепко прижал меня к себе. Я чувствовала, как он дрожал всем телом, и от этого внутри меня снова что-то надломилось.
— Живая, — услышала я за спиной второй голос, чуть надтреснутый, но полный облегчения. Фред. Он шагнул вперёд, а за ним — Джордж. У обоих на лицах была та самая улыбка-боль, которая появляется, когда чудо всё же происходит, но слишком поздно, чтобы радоваться без остатка.
— Я же говорил, — пробормотал Джордж, и в его голосе звенела привычная дерзость, но глаза блестели от влаги. — Я говорил, что она не могла сгинуть вот так.
Фред выдохнул, закрыл лицо ладонью на секунду, а потом — резко опустился рядом, схватив мою ладонь.
— Сколько же ты заставила нас ждать, а? — он попытался улыбнуться, но голос дрогнул. — Мы чуть с ума не сошли.
Я смотрела на них. Их лица. Их голоса. И внутри было... пусто. Слишком много боли, слишком много крови осталось там, в каменной тюрьме.
Я открыла рот, но слова не вышли. Только слёзы.
Гарри крепче прижал меня, а близнецы переглянулись между собой, и в их взгляде читалось всё — гнев, облегчение, вина, гордость. Но главнее всего — тихая, упрямая вера. Они не хоронили меня. Они ждали. И дождались.
Комната постепенно наполнялась людьми. Голоса — глухие, тревожные, перешёптывающиеся. Кто-то торопливо закрыл двери, кто-то наложил чары защиты. Все тянулись ближе, и каждый взгляд вонзался в меня, словно нож.
Молли подбежала первой. Её глаза, полные слёз, метались по моему лицу, по шрамам, по бледной коже. Она подняла руки, будто хотела заключить меня в объятия, но остановилась на полпути, пальцы дрогнули — и опустились. Слишком много страха и слишком много боли в её взгляде.
— Господи, дитя моё... — прошептала она. — Это... это и правда ты?
Я кивнула. Но на губах не было улыбки.
А вот Римус стоял в стороне, у стены, и его глаза, обычно мягкие, теперь были тяжёлыми, настороженными. Я сделала шаг в его сторону, но увидев недоверие, остановилась. Он смотрел, будто пытался разглядеть, нет ли во мне подвоха, нет ли обмана. Словно каждое моё движение могло обернуться ловушкой.
— Мы должны быть осторожны, — произнёс он глухо. — Слишком много вопросов.
Истерзанное сердце болезненно сжалось.
— Осторожны?! — взорвался Гарри, резко поднявшись на ноги. — Это Лили! Она жива, понимаешь?! Она всё это время... она...
— Я понимаю, — перебил его Люпин. Голос его дрогнул, но взгляд остался твёрдым. — Но ты не понимаешь, что это значит для нас. Для всех.
Шум поднялся сразу. Кто-то шептал «невозможно», кто-то «чудо». А кто-то — «опасность».
— Она была там, в самом сердце врага, — заметил Кингсли, глухо, но чётко. — И если вернулась... значит, мы должны знать всё. Абсолютно всё.
Все взгляды обратились на меня. Тяжёлые. Разные. Полные надежды и подозрения одновременно. Я сидела, чувствуя, как пальцы Блейза всё ещё держат мою руку. Его хватка была единственной реальностью, что оставалась неизменной.
Я вдохнула. И услышала собственный голос. Сухой. Сломанный.
— Она больше не вернётся.
Тишина накрыла комнату.
— Громлайт, — добавила я, глядя прямо в глаза Люпину. — Я убила её.
Слова упали в пространство, как камни в бездонный колодец. Несколько человек резко выдохнули, кто-то шепнул «невозможно». Гарри замер, его пальцы судорожно сжались на моей руке. Близнецы обменялись быстрым, напряжённым взглядом.
Я почувствовала, как с каждой секундой эта правда оседает в воздухе, превращаясь в новую тяжесть. В моё клеймо.
Я убила её.
И теперь это знали все.