Сталь

Вокруг жила только сырость и сплошная разруха. Я будто бы вошёл не в святой храм, а к себе домой. Лавки были повалены, какие-то разломаны чуть ли не пополам. Стёкла с некогда красивыми фресками – побиты, и только ледяной октябрьский ветер задувал внутрь, лаская своим холодом остатки от лампад и мраморных серафимов. 

Величественный трёхмануальный орган стоял на своём месте – нетронутый сквозь времена никем, кроме ветра, задувающего в трубы. Небольшая подгнившая трибуна пресвитера  тоже стояла на своём законном месте.

Я помню, как мама приводила меня сюда, до того, как эту церквушку штата Мэриленд разгромили противники баптизма.

После смерти матери, отец часто привозил меня в Балтимор, рассказывая о её жизни, водя по всем местам, по которым в своё время водила его она. Я наивно полагал, что у меня никогда в жизни не хватит сил повторить её судьбу – вырасти совсем без родителей, под присмотром бабушки, которая умерла в день её шестнадцатилетия. И я не повторил ведь каждому уготован свой путь.

— Она говорила, что ты есть. — Голос осип от долгого молчания. Я стоял недвижимо, зачем-то прожигая взглядом то место, откуда когда-то распылял свои проповеди пастор. — Она верила не в тебя, она верила тебе. Но что для тебя одна маленькая хрупкая человеческая жизнь? — усмехаюсь по большей мере от того, насколько глупо я сейчас выгляжу. Но ноги сами сюда привели, а язык работал на автомате, концентрируя на кончике вселенскую горечь. — Её смерть была ошибкой. Твоей ошибкой. Как же по-идиотски я выгляжу, — сокрушённо киваю головой, присаживаясь на корточки, всё ещё не отводя взгляда от догнивающего дерева. — Неужели от этой исповеди в одни ворота людям становится легче? Ты считаешь весь род человеческий обязанным тебе, а я считаю, что ты жалкий божок, давно сбежавший из этой вселенной. Не знаю, что там за космогонические планы на каждую тварь земную были, но они явно провалились. Правда, отрицать, что я по твоему образу и подобию - бессмысленно. Я тоже порол много злодеяний, прикрываясь благими намерениями. И в переломный момент почему-то рассказываю всё разрушенной церкви, наивно полагая, что ты слышишь меня. Так вот, если слышишь... Катись ты к дьяволу!

И поднявшись, в пору было пнуть какой-нибудь камушек или повалить эту кафедру, чтобы она окончательно развалилась. Но рука так и не поднялась. Моё недовольство - ничто, по сравнению с тем, что с этим местом сделало время.
И раз его Небесное Величество не разгневалось на людей, сотворивших сей богохульный ужас, то мне гневаться на один из его домов было просто бессмысленно.

Прости меня, мам. Я правда не понимаю, как после всего можно верить.

В последний раз окидываю взглядом Богом забытое место, где ещё витала частичка души моей матери, и сажусь в машину. До дома и её слепых глаз остаётся каких-то три с половиной часа. Но они почти ничего не значат, по сравнению с пятью месяцами рваных встреч.

Я срывался, как только мне говорили, что срывалась она. Вызывал самолёт и летел с любой точки мира - будь то Шанхай или Канада. Только ради того, чтобы показать ей, я - не враг; чтобы напомнить в панических приступах, что её нахождение в Центре - нужно нам, нужно мне, нужно ей.

Последние два месяца - были месяцами тишины.

Плечи невольно передёргиваются, когда в голове всплывает последний образ Валери, оставивший леденящий отпечаток страха на моей душе. Она готова была швырять в меня всё, что было под рукой, только потому что считала, что именно я запрещаю давать ей очередную дозу.

Но то были последствия гнева и прозябающего свои дни в Чистилище Джеймса Брэдли. По крайней мере, я верил, что именно там в вечном скитании, среди пустоты, он и проводит вечность.

Я помнил день похорон Александра. Врачи не хотели её пускать, боясь ещё большей травмы. Но она настояла. Настояла и сорвалась в очередную вспышку панической атаки. Она пыталась поколотить меня; кричала, что ненавидит, что желает только смерти, что я виноват во всём; чтобы я убирался из её жизни к чёртовой матери. И я был полностью согласен, только... Только в её глазах не было гнева, было желание заполучить очередную дозу. Тело снова изламывалось на моих глазах, а врач снова вводил успокоительное.

Я помнил и тот день, когда мне удалось с ней нормально поговорить. Когда она доверила мне всю себя.

Прежде чем завести машину, провожу пальцами по гравировке с оборотной стороны волка.

М-да, Валери О'Коннор, ты та, кому удалось сбить меня с ног.

***
Единственное, что я чувствую, так это то, что тону во времени. Оно словно болото утягивает меня на дно, осыпая хлопьями побелки с больничного потолка.

Снова и снова поднимал на неё глаза тут же опуская их, изучая светло-голубые простыни, каждую топорщуюся ниточку.

Никаких утешительных прогнозов не было даже на горизонте. Длительная реабилитация не давала гарантии, что Валери не сорвётся снова. И если она сорвётся, то это будет финал её жизненного пути.

Грудь размеренно вздымалась, а кончики пальцев немного подрагивали, но я помнил адские крики, агонические мольбы о помощи, видел серебристую радужку яростной и испепеляющей. Видел рассыпающегося Вильяма и дрожащую Клару, но сам не мог проявить эмоций. Не мог выпустить себя из ежовых рукавиц, зная, что ей нужна моя сила. Хотя, последняя и держалась уже на добром слове, синей изоленте и двадцатипятилетнем виски.

Подушечки пальцев мягкие и нежные, аккуратно провожу по ним своими, боясь ненароком разбудить гнев и ломку. Она держалась уже третий день, если, конечно, лихорадку можно приравнять к понятию "держаться".

Каждый раз закрывая глаза, я помнил те стремительно летящие десять минут, когда молил хоть кого-нибудь, только чтобы её жизнь была спасена; когда её руки попеременно изламывались от судорог, лицо синело в тусклом свете машины, а пена изо рта начинала размазываться по моим рукам и заднему сидению.

— Мистер Тайфер, — ухо улавливает тихий голос врача.

Я чуть приподнимаюсь в кресле, разминая шею.

— Да, мистер Эдвардс. — С трудом перевожу взгляд с мирно посапывающей девушки.

— Мне нужно писать направление для Валери в реабилитационный центр, так как наша компетенция на этом заканчивается. В стандартных ситуациях мы определяем наркоманов в нашу дочернюю клинику, но вы можете выбрать частный центр. Но учтите, что это исключительно стационарное лечение.

— Частный центр, мистер Эдвардс, — устало выдыхаю, зажимая пальцами переносицу. — Сколько по времени это займёт?

— Если её, как вы и говорите, накачали и это было не умышленное принятие дозы, то, при условии, что она будет откликаться на лечение психологов и наркологов- три месяца стационара и последующие шесть - посещение психолога, — объясняет мужчина.

И я бы уже давно вспыхнул из-за недоверия к моим словам, но отчётливо понимал, как это всё выглядело со стороны: странный тип залетел с синюшной девушкой на руках, при том у самого шея была в крови. И в тот момент даже тот факт, что я спонсор этой чёртовой больницы стал моим противником осуждающих взглядов а-ля: "мало ли чем эти богачи занимаются". Сил на эмоции уже не было.

— Делайте всё, что необходимо делать. — Снова перевожу на неё взгляд. — О деньгах не беспокойтесь.

Он молча кивает, быстро проверяет капельницу и удаляется из палаты.

Что же ты сделала со мной, чёртова девчонка?

Дала один из самых ценных уроков. Я всегда думал, что сила в одиночестве, в закрытости помыслов. А ты доказала, что это не так, со всей силы ударила меня головой о стену, раздробив лобную кость. И только тогда мне открылось твоё видение силы. Она в душе. В крылатой душе. Ты - крылья моей души.

Но крылья не могли раскрыться и увлечь душу в полёт, медленно теряя перья.

— Локи? — от тихого голоса перехватывает дыхание.

Это была не лихорадка, не паника, не агония сумасшествия, это была она...

Я подрываюсь с кресла, которое с войной выиграл у Вильяма.

— Принцесса, — улыбка сама касается губ.

Признаться честно, я никогда не мог полностью контролировать себя рядом с ней. С самого первого дня нашего знакомства.

Она улыбается, прикрывая от наслаждения глаза, когда мои пальцы касаются бархатной щеки. Она влюбила меня всего. Без остатка. Даже тёмная сторона поклонялась и боготворила только её.

— Как ты себя чувствуешь? — глупый вопрос. Безумно глупый. Но мне так важно снова услышать перелив серебристый колокольчиков.

— Адски плохо... Меня будто сжигают заново, но я пока держусь... — Она медленно поднимает веки, а серебристый отлив мерцает молитвой, только чтобы боль утихла.

И мне так хочется забрать и заточить в себе все её негативные чувства.

—Скоро всё будет хорошо, — как же меня задолбало повторять эту фразу! Но в этот раз я действительно верил в неё. — Завтра тебя переведут в реабилитационный центр, а там уже вернёшься домой. К нам домой.

— Я так хочу... к нам домой, — уголки её губ дёргаются в едва заметной улыбке, а я пялюсь на неё как завороженный.

Не в силах оторваться, жадно запоминая каждый бархатный изгиб, чувствуя абрикосовый привкус на кончике языке.

— Я так испугался за тебя. — Я не любитель оголять душу, вернее её остатки. Но если это могло хоть на каплю унять боль Валери, я был готов снова и снова раскрывать всё, что зарыто глубоко внутри.

— Прости меня, — отчаянный взгляд Валери застывает на моей шее. Вернее на неглубоком шраме.

—Я сам полез под твою руку, — успокаивающе улыбаюсь, но это не срабатывает. Она продолжает смотреть на запёкшуюся кровяную полосу.

— Я кинулась на тебя с ножом...

— Да я бы тоже кинулся на себя с ножом, будь на твоём месте.

Всё перевожу в шутку, хотя я бы действительно и не раздумывая вспорол себе горло. Причин тому великое множество: ну, вот к примеру, сколько раз я причинял ей боль словами умышленно и неумышленно, не говоря уже обо всем остальном?

Она снова улыбается, переплетая наши пальцы и поглаживая мою ладонь.

— Мне нужно уехать.

Смотрю прямо в глаза, но так боюсь увидеть в её глазницах боль. Ладонь Валери в моей на секунду ослабевает.

—Что? — единственное, что срывается с манящих губ. — В смысле, переодеться?

Горькая усмешка сама собой слетает с моих губ, пока её глаза округляются.

— В смысле, нужно привести документы всего холдинга в порядок после всего, что произошло. Проверить их работу изнутри, узнать, сбежали ли все крысы с палубы.

Говорю без запинки. Ещё бы! Столько прокручивал эту фразу в голове... После того, как Коршунов передал ей права на «FLOCK GLOBAL INDUSTRIES», мы так и не успели перезаключить все договоры в России, Китае и Канаде по понятным причинам. Сейчас же- становилось необходимым уладить эту проблему, так как ещё большие проблемы, вытекающие отсюда мне были не нужны. Я ни морально, ни физически не готов к новой войне с кем-нибудь ещё.

— Надолго? — хмурится Валери.

— Месяца четыре на вскидку. Я буду прилетать к тебе. — И пусть меня поглотят перелёты! Я найду время.

— Не делай этого без острой необходимости. Я не хочу, чтобы прилетев, ты снова увидел меня в агонии. И потом, чем быстрее ты со всем закончишь, тем быстрее вернёшься. — Такой поток слов даётся ей сложно, я вижу, как Валери заторможено пытается подобрать каждую букву.

— Что это? — улыбаясь и лукаво щурясь, провожу мизинцем по колечку в её носу.

—Что? — растерянно хлопает глазами Валери.

— Неужели у нас с тобой разговор двух адекватных людей без иронии, сарказма...

— И твоих пальцев на моей шее, — дерзко подыгрывает она мне. Даже в таком состоянии ей палец в рот не клади.

— С удовольствием бы тебя придушил, — снова не могу сдержать улыбку. Это проклятье какое-то!

Аккуратно целую её в кончик носа, чувствуя, как она пытается сделать вдох полной грудью. Запоминает аромат, прямо как я, когда нахожусь рядом с ней.

Снова смотрю на её, пока ещё, безмятежное лицо. Бог, если ты существуешь, пожалуйста, подари ей эту безмятежность!

— Это тебе. — Вкладываю в её ладонь связку ключей, обдавая ладошку металлическим холодом.

— А...

— Это ключи от поместья. Я хочу, чтобы, как только ты поправилась, ты хотя бы присмотрела за ним, если до сих пор отказываешься жить со мной.

Она хитро улыбается, проводя фалангой по шляпке одного из ключей.

— Не сообщишь мне своего решения? — Вот же чёртовка!

—Пусть это останется сюрпризом для тебя. — Валери пытается пожать плечами, но они её не слушаются, чему она усмехается. — И ещё...

— Что? — брови вопросительно дёргаются.

— Я буду скучать, —внезапно выдаёт серебристоволосая, снова виновато опуская глаза на мою шею.

Три слова заставляют меня почувствовать сердце. Услышать его бешеный ритм и прочувствовать пульсирующую венку на шее.

— Не успеешь, — довольно улыбаюсь, подкусывая щёку изнутри. — Как только я вернусь, я выполню любое твоё желание.

— С каких это радостей?

—Это будет оплата за то, что оставил тебя.

— Так себе из тебя плательщик, — удовлетворительно хмыкает Валери.

В ответ снова касаюсь губами её крошечного носа и поднимаюсь с кресла. Пора ехать, а ей - отдыхать.

— Я позову врача, тебе пора сменить капельницу, а потом отдыхать.

Валери согласно кивает, губы приоткрываются, будто бы хотят что-то сказать. Ни звука.

И только когда я открываю дверь, она окликает меня.

— Моё доверие принадлежит тебе так же, как и сердце.

Что-то внутри меня лопается, ломается и летит в пятки.

— Моя душа принадлежит тебе, — уголок губы тянется вверх, а я скрываюсь за дверью.

Так по-идиотски сентиментально, но мне плевать. Я больше не хочу скрывать свои чувства от неё. Я больше не хочу утопать сначала в недосказах, а потом в алкоголе. Я хочу дышать каждым миллиметром её кожи.

***
Ливень барабанил по стёклам машины, октябрь в этом городе всегда отражал его суть: сплошное уныние, серость и холод.
Не сказать, что я был в диком восторге от Харгандера, но где бы я не был - то место тоже не приносило особого счастья.

Любой город, любая страна так и будут душить с каждым днём всё больше и больше. Только стоит помнить, что не место формирует тебя, а ты формируешь своё состояние в нём. И тогда всё начинает играть новыми красками, новыми эмоциями: вечно-тусклые призраки, скитающиеся по улицам с зияющими дырами вместо глаз оборачиваются улыбчивыми людьми с огромной историей за душой. И каждая из этих историй способна остудить кровь в жилах.

Я всегда был ярым защитником мысли, что не нужно делать поспешных выводов, не узнав, что движет человеком. Рано или поздно душа обязательно раскроется, обязательно расскажет свою историю, и только тогда всё встанет на свои места. При преломлении света новые грани алмаза озарятся новыми лучами, а паззл наконец-то сложится в единую картину.

Останавливаю машину на пропускном пункте, по привычке обаятельно улыбаясь охраннику.

— Добро пожаловать домой, мистер Тайфер, — улыбается мне в ответ.

Здесь что-то изменилось, хотя, вроде бы, всё было по-старому. Та же, мною любимая, живая изгородь по всему периметру; те же насаждения, которые буквально месяц назад ещё были зелёными; абсолютно те же деревья с опадающими красочными листьями.

Внутри дом блестел чистотой и аурой умиротворения. Хотя покидал я место полное горя, отчаяния и смертной тоски.

— Добро пожаловать домой, мистер Тайфер! — Налетает на меня слишком счастливый дворецкий.

— Здравствуйте, мистер Харрингтон, — улыбаюсь ему в ответ так искренне, что сам пугаюсь этого чувства. — Валери здесь не было?

— Нет, — покачивает головой из стороны в сторону он и быстро удаляется в своём направлении, ссылаясь на то, что ему нужно сверить счета. Он всегда был чудаковатым дворецким, но именно из-за этого я и относился к нему с теплотой.

Её нет. Не было. И вряд ли будет. Покачиваю головой из стороны в сторону, а львы с разинутыми пастями таят в своих зрачках звериную усмешку.

— Да, братцы, здесь будем только мы, — усмехаюсь, не отводя взгляда от их морд. — Признавайтесь, следили за моим садом?

Надо срочно позвонить Вильяму, иначе я тут свихнусь, разговаривая с предметами декора в огромном пустом доме. А ведь, когда так делал отец, я думал, что никогда в жизни не стану говорить с дурацкими львами.

Прохожу мимо гостиной, останавливая взгляд на фотографии отца и матери.
Вы показали мне, что такое настоящая любовь и любящая семья. Но знаете, что я понял, когда потерял вас? Семья не ограничивается кровными узами, но и начинается не с них. Я обрёл брата и младшую сестрёнку. Они заботятся обо мне, так же, как я забочусь о них. Они со мной всегда, вне зависимости от того каким плохим или хорошим я могу быть. И ради них я готов на многое. Нет, не так. Я готов на всё ради них, и ещё одного человека. Даже если этот человек и исчез из моей жизни.

Дверь зимнего сада легко поддаётся мне. Вдыхаю воздух полной грудью.

Мам, пап, простите меня за то, что я задержался.

Я искренне верил, что здесь живут их души.

Медленно окидываю взглядом нежно-голубые кресла, замечая свою гитару.

Какого чёрта она тут делает?

Оборачиваюсь из стороны в сторону, только тогда замечая равномерные брызгания пульверизатора.

Беглым взглядом окидываю циферблат наручных часов. Да, ничего необычного, видимо садовник обрызгивает листья.

Присматриваюсь в сторону звука, замечая голову с двумя серебристыми французскими косичками. Сердце гулко бьётся о грудную клетку, когда мозг узнает, кому именно принадлежат эти волосы.

Стою и улыбаюсь, как обманутый придурок. А она сидит, с заботой обрызгивая каждый листочек аспидистры, бережно удерживая их на ладошке.

Не смею даже с места сдвинуться, любуюсь её сосредоточенностью. Так непривычно за последние месяцы видеть Валери такой: собранной, сосредоточенной... заботливой.

Она словно чувствуя чужое присутствие подрывается, роняя пульверизатор из рук.

Серебристые радужки замирают, глядя на меня, а пухловатые губы в изумление чуть приоткрываются. Не ожидала меня здесь увидеть. Как и я её.

Так и стоим, разглядывая изменения друг в друге. Я замечаю свой аметист на её шее, она - свою резинку на моей левой руке. Одновременно усмехаемся. Без колец обручившиеся.

Удивительно, что может изменить одна незначительная деталь. Я открыл тогда дверь чужой квартиры, а ты прижала меня к стене, проникнув в мою душу.

Закуталась в её изорванные клочья и грела, баюкая боль своей улыбкой.

— Ты вернулся, — наконец растягивает манящие губы в обаятельную улыбку.

— Ты здесь, — улыбаюсь в ответ.

— Специально попросила весь персонал молчать, хотела увидеть твоё лицо. — Она наконец-то подходит ближе, но не касается меня, хитро мерцая радужками.

— И как давно они скрывали тебя от меня?

— Полтора месяца, — невинно пожимает она плечами. — Я решила сама ухаживать за садом, если ты не против. Растениям нужна душа.

Знаете, я тоже хочу стать растением этого сада.

Стоит мне сделать шаг к ней - она отступает назад, вытягивая ладошку.

— Стоп-стоп! Сначала желание!

— Желание? — слегка хмурюсь, почти сразу же вспоминая разговор прошлого.

— Да, я придумала, что хочу! О, у меня было много времени, чтобы подумать! И-и-и, сыграй мне! — ослепительно улыбается она.

За такую улыбку я сыграл бы и без желания.

— Сыграть? — насмешливо приподнимаю брови я, пока она довольно кивает.

— Да. Мистер Харрингтон сказал мне по секрету, что ты поёшь лучше, чем Бог.

Валери заметно схуднула после реабилитационного центра, но это не мешало ей по-прежнему быть прекрасной.

Серебристые косички ласкал дневной пасмурный свет, глаза светились задором, а бархатные губы улыбались самой лукавой улыбкой на свете.

Моим единственные желанием было наплевать на её вытянутую ладонь и обрушиться на хрупкую фигуру вихрем объятий. Но я стоял как вкопанный вместе со своим соседом-Дьяволом. Последний так вообще медленно оседал, преклоняя колено и опуская затылок к её белоснежным кроссовкам. Он теперь отказывался идти против воли Валери, а я изо всех сил старался побороть себя, и показать ей, что изменился только ради улыбающихся серебристых глаз.

И мне первый раз в жизни кажется, что места для игры на гитаре лучше, чем это и не придумать.

Усмехаюсь, кивком головы предлагая пройти к выступу над озерцом.

Такое ощущение, что я сто лет не держал в руках инструмент. Я оседаю вместе с ним на кресло, не отрывая взгляда от того, как грациозно и легко усаживается напротив Валери.

И хочется выкинуть к чёрту этот инструмент, а девушку притянуть к себе, наплевав на все запреты, как я это делал раньше.

Ты должна знать обо мне две вещи.*

Правая ступня сама собой начинает отбивать такт. Чёрт знает почему из миллиарда песен я выбрал именно эту.

Я так нежно буду относиться к твоему сердцу.

Её глаза блестят словно у маленькой девочки, которая получила в подарок вагон сладкой ваты розового цвета. Она вряд ли вслушивается в текст, глаза заворожённо глядят то на мои руки, то на губы, то в глаза.

Голос эхом отдаёт в стёкла, окутывает каждый листочек, каменную кладку и её сердце. Я уверен в этом, иначе она бы не подкусывала свою губу, улыбаясь шире Чеширского Кота.

Поклоняюсь тебе, потому что, дорогая, ты как золото.

Я не знаю, что нас ждёт дальше... Да и не хочу, если честно. Мне достаточно того, что она приняла ключи от моего дома, сада, сердца; что она сидит напротив, не прекращая смотреть таким тёплым взглядом не только на меня, но и на самую тёмную сущность.

Влюбиться в тебя - было крахом для меня, самым большим падением, безвыигрышной игрой. Жалею ли я о том, что ты стала моим самым уязвимым местом? Нет. И никогда в жизни не буду жалеть.

Ты будешь моей королевой.

___________________

*Tolan Shaw - Gold

https://youtu.be/zZxBkrvwqj4