Глава 50. Любовь
Кладбище находилось за городом, к западу от реки, на обширной лесистой территории. Я никогда не была на нём, ведь Келта и его семью "похоронили" в другом месте. А вот Келт, похоже, нередко бывал здесь. Уверенно шёл по аллее, затем свернул на узкую дорожку. Я шагала следом за ним, чувствуя холод, хотя погода стояла теплая. На кладбищах мне всегда было холодно и тоскливо. Вспоминался папа, его добрые глаза, теплые руки, широкая улыбка… А потом вместе с папой начал вспоминаться и Келт.
Едва только вспомнив о тех жутких временах, когда я считала Келта погтбшим, я похолодела ещё больше. То, что он жив, чудо. Моё персональное чудо. Второй шанс на счастье. И я должна сделать всё, чтобы его спасти. Спасу его – спасу и себя.
Мы шли минут десять или пятнадцать, и каждый молчал о своём. Солнце золотило памятники и оградки, шелестели кроны деревьев, что росли за забором, пели песни птицы, и всё казалось спокойным и будто нарисованным. Келт повернул ещё раз и остановился у оградки, за которой высился простой памятник. Чуть помедлив, он вошёл внутрь, а я шагнула следом за ним, мысленно здороваясь с той, к которой мы пришли. К его матери.
Её звали Чар Аня, и ей было чуть больше тридцати, когда её не стало. Она широко улыбалась нам с памятника – эффектная с озорным взглядом. На неё наверняка засматривались мужчины. И Франклин в своё время не стал исключением.
- Твоя мама была красивой, - тихо сказала я.
- Это старое фото, - не поворачиваясь, ответил Келт. Его голос был глухим. – Его сделали лет за пять до смерти. Потом она редко фотографировалась. Говорила, что ненавидит себя. Даже на фото смотреть не хочет. Хотя когда к нам домой приходили мужики, всё менялось. Она постоянно с ними флиртовала. Я убегал из дома, чтобы этого не видеть. Противно было.
Я тяжело вздохнула и в знак поддержки положила руку на его плечо – каменное и нагретое на солнце. Келт впервые рассказывал мне о маме. И, слушая его, я хотела реветь. Но сдерживалась.
- Она могла пить неделями, могла пить целый месяц, - продолжал он, не сводя взгляд с неподвижного лица матери. – А потом приходила в себя. Запиралась в своей комнате и плакала. Иногда просто лежала на кровати, смотрела в одну точку и даже забывала поесть.
Я вздрогнула. Моя мама вела себя так же после смерти папы – лежала целыми днями на диване и ни на что не реагировала, даже когда я тормошила её и звала, при этом стараясь быть веселой и милой, потому что боялась обидеть. Но она не пила… Не представляю, как тяжело было Келту.
- Меня накормить она тоже забывала. Ей вообще было всё равно, что я ем и во что одет. Как будто бы я был собакой, хоть и робот. Наш дом порой напоминал притон. С неадекватными мужиками и бесконечным алкоголем. Пацаны смеялись, что я его не пробую. А меня даже от запаха выворачивало. Когда мне было лет шесть её очередной ухажер дал мне какое-то пойло, а мне стало плохо. До сих пор помню, как выворачивало. Мать увидела, стала его выгонять, этот козлина её ударил. Избил бы, наверное, но соседи прибежали. Он свалил. А однажды мать пошла в магазин и вместо еды купила мне кошачий корм, потому что была пьяная и всё перепутала. Положила в тарелку и поставила на стол. Я был для неё обузой. Может быть, из-за меня она и решилась покончить с собой.
В голосе Келта больше не было злости или обиды. В нём слышалась боль. Нестерпимая детская боль, от которой у меня в горле появился ком.
Я обняла Келта сзади, плотно сцепив на поясе руки и прижимаясь щекой к горячей спине. Мне было безумно его жаль. И хотелось сделать хоть что-то, чтобы утешить. Сейчас Келт напоминал потерянного мальчишку, несчастного и всеми брошенного. И мне хотелось его утешить.
- Твоя мама тебя любила, - прошептала я, обнимая его. – Несмотря ни на что. По-настоящему любила. Просто… Просто она была больна. Ведь алкоголизм – это болезнь. Ей нужна была помощь. Как и моему отцу,когда он пил. Из-за этого,все думали что он из-за пьянки погиб
- Я не помог ей, - выдавил из себя Келт.
Я на мгновение прикрыла глаза. Легкий порыв ветра затронул наши волосы.
- Ты и не мог. Ты был малым, Келт. Это она должна была тебе помогать. Понимаешь?
- Не знаю.
- Зато я знаю. Каждая мать любит своего ребёнка! – воскликнула я. И вспомнила свою маму. Тоска кольнула сердце, но я и вида не подала.
- Не знаю, - с отчаянием повторил Келт.
Я отпустила его, и он повернулся ко мне. Так, чтобы мы стояли лицом к лицу.
- Она тебя любила, потому что ты был её сыном. И любит сейчас. Просто ты больше не видишь её. А она… Она видит. Поэтому прости её, Келт. И отпусти. – Я коснулась его жестких волос, а он поймал мою руку и прижал к своим губам.
- Катя…
- Мама любит тебя. Потому что ты её сын. И иначе не может быть. И я тоже тебя люблю. Не за что-то и не вопреки, - прошептала я, боясь, что сорвется голос. На ресницах дрожали слёзы. – Просто потому, что ты есть.
Говорить о любви на кладбище было странно, даже дико. Но эти слова шли из сердца. В каждом была тонна искренности. Мне даже взаимности не нужно было – я просто хотела сказать о своих чувствах.
- И ты тоже любишь её, свою маму, - продолжала я. Мои пальцы скользнули по его щеке.
- Почему так решила? – нахмурился Келт.
- Потому что ты поставил памятник. Больше ведь некому было, верно? И заплатил кому-то, чтобы за её могилой следили – она ухоженная, - ответила я.
Он кивнул. Я оказалась права.
Больше Келт говорить не стал. Ни о прошлом, ни о любви. Он просто присел на корточки и вытащил из тайника под плитой флешку, телефон, деньги, патроны и пистолет, который меня напугал. Потом постоял ещё немного перед памятником, словно молча разговаривая с матерью и сказал, что пора уходить.
- Надо было купить цветы или конфеты, - вздохнула я. Никогда не приходила к папе с пустыми руками.
- Потом, - коротко ответил Келт. Но я всё равно не ушла просто так – достала из рюкзака небольшой шоколадный батончик, который там оказался, и оставила его маме Келта.
Он взглянул на меня глазами всё того же потерянного ребёнка.
- Мама любила шоколад, - сказал он с какой-то неожиданной теплотой. – И я тоже любил. Когда она не пила и не была в депрессии, приносила шоколадки, и мы делили их напополам.
Старое воспоминание осветило его лицо и подарило улыбку. Пусть всего лишь на миг, но всё же Келт вспомнил хоть что-то хорошее о матери. И это меня порадовало.
- До свидания, буду приглядывать за вашим сыном! – сказала я, когда мы вышли из оградки. И мне показалось, что солнце стало светить ярче.
Келт остановился, неотрывно глядя на изображение матери. Наверное, прощался. А потом развернулся и быстрым шагом пошёл – я с трудом за ним поспевала.
Мы покинули кладбище вместе с флешкой, деньгами и оружием. И направились на машине искать гостиницу за городом. На машине ехать было непривычно – хотелось ветра, скорости и адреналина. Но Келт старался не привлекать внимание.
Я поймала себя на мысли, что смотрю на его руку, спокойно лежащую на руле. Мне нравилось всё – форма ладоней, сбитые костяшки, выпирающий узор вен. Даже пластырь на пальцах. Всё казалось красивым. Не выдержав, я положила свою ладонь на его руку, лежащую на рычаге переключения скоростей. Келт взглянул на меня, улыбнулся и подмигнул.
- Что? – ласково спросила я, поглаживая его по руке.
- Приглашаю тебя на свидание, - объявил он. – Пойдёшь?
- С тобой – пойду, - согласилась я.