Clouded mind

— Блять, — он свистит через стиснутые до боли в жевательных и больших скуловых мышцах зубы. Дергает плечом в неконтролируемой агрессии, заполонившей до сего момента светлую голову, пока дома не обнаружился перевернутый шкаф, а вещи из комода были разбросаны по всей комнате, а ведь уборка была затеяна с целью предотвратить обрушившееся на и так уже покореженное нутро неизгладимое отвратительное впечатление.

Пробираться сквозь потные тела и отбрасывать тянущиеся в его сторону руки того хуже. Глухие басы словно живут в его опустевшей черепушке, барабаня так сильно — просто хочется размозжить себе голову об исписанную граффити кирпичную стену, выкрашенную в иссиня-черный оттенок. Сидеть дома, попивать пиво. Не протискиваться сквозь толпу, осязая грязь и смрад.

Из туалетных кабинок доносятся не очень-то приятные в сейчашнее время звуки. Хлюпающие, тягучие, поднимающие волну дрожи в теле, но не возбуждающую, а олицетворяющую отвращение. Мыски ботинок упираются в чье-то перепачканное спермой, кровью и блевотиной бездыханное тело. Поверх мятой небесно-голубой облеванной рубашки накинута леопардовая шуба (и откуда только взялась весной?). Впрочем, нет никакого до этого дела.

Перешагнуть не получится — тело загораживает дверь. Прикасаться чистыми руками к падшему некогда бывшему человеку — сверхвозможности. Он поддевает его мыском правого ботинка под живот. Получается не сразу, но спустя несколько попыток удается сдвинуть тихо застонавшего человека вбок, открыть тем самым дальнейший путь.

Не ошибся, когда выбрал именно эту дверь. Замечает его почти сразу (обнаружил бы быстрее, если бы не тусклый свет, мешающий поискам). Найти его было еще хуже. Свисающая с дивана рука, перевязанная прорезиненным трубчатым материалом выше локтя выглядит так, будто сделано это было совсем недавно. По факту, не так. Он провалялся на провонявшем сигаретами и спиртом диване вниз лицом не меньше часа, если не дольше только. Это видно по размазанной улыбке, словно стертой резинкой, по посиневшим конечностям. Приятно ли было падать лицом в то место, где жирные ублюдистые дядечки с позолоченными часами на запястьях трахают проституток или просто падких на деньги женщин? В прочем, по выражению его лица ясно одно — ему было абсолютно не важно куда и как падать.

Если в этот момент позволить ярости заточить внутреннее спокойствие и рассудительность в кандалы, а затем и под десять замков — вряд ли бы его физиономия выглядела сейчас такой умиротворенной. И вместо крови на коже запястья такого же цвета хаотично разбросанные краски кляксами полегли на лице. Ему бы хотелось стереть с лица эту дебильную то ли ухмылку, то ли улыбку, выместить весь тот невроз, переродившийся в неистовость при виде его состояния на нем, однако позволить себе такую хоть и заманчивую, но до выступивших вмятин-полумесяцев на ладонях низость, которую никогда бы в жизни он не достиг, даже если бы очень сильно захотел не позволил. Знал, во что лезет. Знал тогда, как и знает сейчас.

Вспышка агрессии, настигшая накануне в перевернутом вверх дном доме постепенно отпускает. На смену ей приходит новое(очередное) разочарование, сорвавшееся свистящим выдохом со сжатых до побеления губ.

Считать до десяти — хороша затея? Если честно, все эти подсчеты либо еще какие-то ухищрения никогда не приносили спокойствия или умиротворения. Не помогали отпустить ситуацию и принять ее со всеми вытекающими последствиями. В очередной раз не стоило стоять истуканом около двери, ведя мысленный подсчет и надеясь на благополучный исход. Человеческую сущность, пытающуюся найти в каждой привычке, привитой в детстве или уже осознанном возрасте, появившуюся из безвыходной ситуации лучиком приоткрытой двери, льющей свет на изможденную душу, кажется, не разделить на две целые половины. Без одной она зачахнет, перестанет существовать в прежнем ритме. Когда неоткуда черпать хоть и мнимое, но все же успокоение, думается, одновременно разом рухнут выстроенные стены.

Это уже давно перестало помогать, да и сейчас ситуация, повторяющаяся раз от раза, не изменилась ни на йоту. Даже после счета размытая идиотская улыбка, вновь выводящая из себя, расплывается на перепачканном синтетической эйфорией лице. Ясные глаза, полюбившиеся ему заходящим в них солнечным закатом все так же прикрыты тяжелыми веками. И вряд ли он увидит их сегодня ночью.

Вроде и бесит, но в то же время щемит до той степени, когда колени, глухо ударившись о бетонное дно, пробитое им тысячу раз, не чувствуют абсолютно ничего. Да и задыхается он не потому что данное ему обещание в очередной раз оказалось пустышкой, а потому что сил уже просто-напросто нет, и надежда на выздоровление угасает все явственнее.

Идет медленно, играя желваками на лице. Вместо того чтобы дать затрещину, способную привести в чувства пусть и не очень приятные, но хоть какие-то, присаживается на пол рядом с диваном, — свесившаяся с нее рука упирается в скрытый белой футболкой живот, которая во всем своим видом кричащим о мрачности медленно тлеющих человеческих душ месте являлась единственным светлым пятном. Сначала гладит по голове, пытается разделить пальцами спутанные волосы, которых теперь наполовину меньше от первоначального количества, а затем не сдерживается — упирается лбом в горячий лоб и крадет холодный поцелуй с бледно-розовых губ.

Он был прав — вновь придется тащить на спине.

Как и ожидалось — следующим вечером проснувшись, он закатывает истерику, услышав в свой адрес очередное:

— Ты ведь обещал.

Не хочет принимать проигрыш. Все еще ведет какую-то незримую борьбу. Только вот с кем? С ним, что до сих пор пытался исправить положение, в котором он очутился по собственной воле, или с ними, что до сих пор его манят и не дают выпутаться из сетей собственной слабости? А может, с ней, что долбает его после очередного прихода виной перед ним? Неясно. И сколько продолжаться это будет, тоже не ясно.

— Да стой же ты! — под жалобный скрип железных пружин кровати он ловит его за запястья, сжимает бедра коленями, насильно притягивает к себе и заставляет посмотреть в глаза. Фиксирует голову ладонями быстро — он не успевает уклониться или отвернуться. У него нет выбора — смотрит зло и колюче в ответ. — Стой, — мягче. Тот становится покладистым — выдыхает судорожным спокойствием.

— Я исправлюсь, — выдает, закусывая губу до крови. Отводит взгляд — стыдно. Быстро перемещает обратно и смотрит все теми же болезненно-влюбленными глазами.

Не выпутаться, утонет. Стоит ли? Вряд ли, больше не может. Нет ни сил, ни желания. Знает — он никогда не будет на первом месте. Он никогда на нем и не был.

— И зачем ты разбил ее? — кивает подбородком на стеклянный шар. Сам же когда-то подарил, а теперь взял и разбил. В ворсе ковра теперь затерялись крупинки якобы снега, башенки многоэтажек и толстые осколки стекла.

— Я куплю тебе новый, — извиняется.

— Не нужно, мне нравился именно этот.

— Ты злишься, — утверждает.

— Злюсь, — не опровергает.

— Сильно?

— А ты как думаешь?

Тяжко вздыхает, — значит сильно. Приводит сумбурные мысли в порядок, но разложить все по полочкам не удается. Он говорит:

— Я думал, — всхлипывает, кривя губы, — я сильнее всего этого. Думал, твоя любовь способна исцелить мою прогнившую душу. Надеялся заменить ядом яд, только более сильным. Старался думать только о тебе, но на деле все чаще думал о том, где бы ширнуться, чтобы мощнее и в разы быстрее. Такой глупый, — сквозь слезы улыбается, смотря прямо ему в глаза. Нервничает сильнее прежнего — неосознанно царапает кожу на его руках. Он не морщится, терпит и внимательно слушает. — Надеялся твоим образом вытравить кайф от них. Но это два разных чувства, я не в состоянии их контролировать. — Его трясет все сильнее и сильнее, и на это уже просто невозможно смотреть. Он цепляет пальцами пахнущий карамелью плед и накидывает на плечи, скрещивает края на груди, хорошенько укутывая. Тот с благодарностью смотрит в ответ, всего на миг зарывается носом в мягкую ткань, вдыхает до боли знакомый запах. Уточняет, хоть и знает наверняка: — Ты до сих пор помнишь, да?

— Помню.

2 месяца назад.

В этот раз слезная мольба об еще одном шансе разрывала глотку желанием в связи с трезвой оценкой своих возможностей и последующих последствий после принятого решения, если оно окажется на его стороне, выразить твердый отказ. Но нет, лишь прижал к себе, покрепче сцепил пальцами талию и согласился на дальнейшее существование вместе. Новое обещание длилось чуть дольше месяца, после чего произошел откат во все ту же гнилостную яму, выгребать из которой давалось все тяжелее и тяжелее. И мысли правдивые и в то же время болезненные долбили звоночком днем и ночью истерзанного нездоровыми отношениями и той ответственностью, которую он сам решил на себя взять. По итогу, слепо веря в произнесенные мольбы, даже таблетки не прятал как раньше. Безумный? Просто доверчивый.

И действительно ведь держался, правда, до поры до времени. Даже, как ни странно, таблетки не трогал. А после месяца в трезвом состоянии и, вроде бы, налаженного контакта между ними, вновь погряз в том клубе со старыми друзьями. Кажется, Бомгю и Тэхен? Он их просто ненавидит, но не может же избить, вдолбить в их тупые головы истину, в которую так слепо верил. Его парень сам позволил откату произойти, не его друзья в этом виноваты. Не вымешивать же злобу на нем. Да и злости-то, откровенно говоря, ни капли не осталось. Только сожаление и в очередной раз подорванное слепое доверие.

В этот раз после прихода его ломает хуже, чем во все предыдущие разы. Запястья скручиваются так, будто их кто-то выворачивает в другую сторону. Он мечется по матрасу, постеленному на полу, чтобы случайно не свалился от очередной тряски с высокой железной скрипучей кровати, около трех дней. Кричит и молит кого-то оставить его в покое. К нему страшно не то что прикоснуться, подойти. Однако поступи он так — будет чувствовать себя ужасно. Сидит рядом, гладит по голове в перерывах между агонией и частыми затуханиями. Говорит, когда со слезами на глазах у него спрашивают, останется ли он, что останется, не уйдет, пусть не боится. Сжимает костлявую кисть в своей, а затем, когда ему удается после очередного ползания по матрасу и попыткой в буквальном смысле залезть на стену уложить извивающееся ужом тело на матрас, обрабатывает исполосованную неконтролируемой болью тыльную сторону ладони перекисью водорода. И все еще терпит, отгоняя как можно дальше трезвые мысли. Предпочитает их не замечать.

Почему-то он чувствует долг перед ним. Ответственность или действительно такая сильная любовь? Когда вступал в отношения, знал о зависимости, и все равно предпочел быть для него спасителем. Это гложет до посасывания под ложечкой и сжимающегося до выступивших в уголках глаз слез сердца. Быть может, они знали друг друга когда-то очень давно? Может, в параллельной вселенной? Не знает, что это за чувство. Только лишь определение — дежавю. Теперь, однако, в другую сторону. Наверное, это его жизненное испытание. Только вот он, в отличие от него, кажется, не продержится.

Сидит все три дня на полу, спит там же, свернувшись рядом калачиком, либо тупо роняет подбородок на грудь и просыпается от того, что все участки тела ноют. Особенно, позвоночник. Завывания то усиливаются, то уменьшаются. Как будто в него встроен датчик громкости. Разве может обычный человек столько выть и стонать? Голова болит, и теперь уже на помощь не приходят таблетки. Все без толку. Только ждать того момента, когда его отпустит. И благо длится это всего три дня, а не пять, как раньше. Зато эти три дня оказались кошмаром и адом по сравнению с теми пятью.

На четвертый день на его щеках появляется здоровый румянец, а еще стыд, который он пытается скрыть за ниспадающими прядями волос на лицо. Опущенная макушка всем своим видом высказывает сожаление. Только вот ни к чему оно.

Вечером приходится обрушить на повеселевшего него правду:

— Ты ведь обещал.

Выпотрошить ей все внутренние органы. Усилить громкость голоса и непременно привести к подрывному плачу, а затем к злости, перерастающей в ярость разбросанными по квартире осколками керамической посуды.

Сложно, но не отпускает, не позволяет мучиться угрызениями совести одному.

А вечером, во время того, как он дико насаживается на него до сбитого дыхания и подрагивающих ресниц, извиняясь тем самым сотню раз, до жалобного стона о том, что у него болит поясница и пора бы уже поменять позу, до грудных клеток, вздымающихся в унисон и до резких движений бедрами, приводящим к вспышкам света перед глазами и негой, опутывающей переплетенные, жадно ловящие ртами разгоряченный воздух тела признается:

— Я сорвался. Прости.

Не отвечает, позволяет ему лечь на излюбленное место — грудь, накидывает поверх голых тел все тот же пахнущий карамелью плед и целует в лоб, выдавая свою поддержку.

— Я обещаю, больше такого не повторится.

На этот раз его обещание претерпело изменения, и он смог продержаться два месяца. Что тоже негусто.

Настоящее время.

Как он может забыть? Не впервые ему вытаскивать его на поверхность, заставлять дышать и жить. Предпринимать попытки стать для него важнее синтетической эйфории, отдавая себя полностью и ни на минуту не сомневаясь в своих силах.

Это раньше, теперь он не знает кто он такой и что на самом деле способен дать.

— Тебе нужна помощь профессионалов. Если ты сам не захочешь, я не смогу тебе помочь.

Он кивает болванчиком, забирается на бедра. Скрещивает ступни на пояснице и жарко целует так, что сносит крышу.

— Я согласен, согласен, — шепчет, обдавая распухшие губы жарким дыханием. — Я на все согласен.

— Точно? — уточняет, потому что прошлые разы он постоянно сбегал, не давал себя кормить и все время закатывал истерики, требуя его рядом. Просил персонал дозвониться до него, потому что он нужен прямо здесь и сейчас. И он действительно устремлялся к нему, сломя голову. Видел белые стены и серую пижаму, свисающую с плеча. — Не сбежишь?

— Не сбегу.

— Тогда завтра мы поедем туда.

Вместо ответа забирается пальцами под домашнюю футболку, рисует на ребрах прохладными пальчиками одной руки узоры преданности и обещания, второй оттягивает резинку спортивок вместе с трусами и ловит набухший член. Смотрит исподлобья, словно сам дьявол, облизывает губы. Водит рукой по стволу сначала медленно, а затем быстрее и смеется, когда его перехватывают и аккуратно укладывают на спину. В наслаждении прикрывает глаза, помогая снять с себя всю одежду до последней ниточки. Раскрывает бедра шире и ловит стекающие по ключицам солоноватые капли пота языком. Руками обвивает лопатки. Поясница прогибается дугой, а колечко мышц мягко сжимается и расслабляется, приводя в еще больший восторг не одного, — двоих.

И этим вечером секс с ним хоть и все такой же крышесносный, но в отличие от прошлых разов не бешеный и болезненно-сладкий, а тягучий, плавный и такой, что у обоих на глазах наворачиваются слезы, и скребет в грудине от осознания того, что они его запомнят навсегда.

Он прижимает его, такого загнанно дышащего, мокрого, липкого, зависимого, однако до щемящего сердца прекрасного и, наверное, действительно любимого, к себе. Лоб ко лбу, — оба засыпают. А наутро собирают вещи, и теперь он сидит в их квартире один в ожидании чуда.

Навещает вечерами, — днем работает на различного рода подработках. Тот держится молодцом, и даже набрал пару килограммов. Медсестры говорят, он хорошо питается и выполняет все предписанные ему указания. Это радует — он обнимает его крепко-крепко, шепчет:

— Ты сможешь. В тебе сил гораздо больше, чем в Тэхене или Бомгю.

— Не напоминай о них, — морщит нос. — Не хочу ничего о них знать, у меня новый виток в жизни. Но скажи, сколько мне здесь лежать?

— Не знаю, — отвечает честно. — Они не уточняли, но назвали примерную дату.

— И сколько выходит?

Он отстраняется и смотрит теперь в глаза. Сложно.

— Около полугода или дольше. А затем ходить на собрания около двух-трех лет.

По тому, как резко опускает голову вниз, понятно — он расстроен.

Долго.

Однако выдает будничным голосом совсем иное:

— Ничего страшного, я справлюсь.

— Конечно, ты справишься, я в тебя верю.

И действительно справляется. Делает непомерные успехи. Теперь своим поздоровевшим видом радует глаз. Своими усердиями и ему дает второе дыхание. Он наконец верит — в этот раз все будет иначе.

Однако спустя три недели он с огромным пакетом фруктов, когда приходит навестить его, на радостях не понимает смысла произнесенной фразы на посту регистрации женщиной средних лет с красной помадой на губах, в веселом желтеньком платьице.

— П-простите?

— Вы говорите, вам нужно свидание с Чхве Субином?

— Да, именно так, — криво улыбается и все еще думает — это шутка, вышедшая за грань реальности, иначе и быть не может.

— Говорю же, он сбежал. Скорее всего, ночью. Нам его так и не удалось найти.

Не послышалось. Мандаринки рассыпаются по белому кафелю разбитой мечтой на будущее. Он не позволяет себе осесть на пол перед всеми, вместо этого подрывается с места, садится на мотоцикл и гонит домой.

Там пусто, как и ожидалось. И в этот раз, в отличие от прошлых, Субин больше не появляется ни в клубе, ни в знакомых закоулках, ни в квартире. Он просто исчез вместе с друзьями.

А Ëнджун вновь после долгого перерыва отправляется на гонки. Он помнит, как когда-то при очередной ссоре в порыве отчаянной попытки выставить себя не столь плохим перед ним человеком Субин крикнул ему:

— Ты тоже зависим! Твои гонки никогда до добра не доведут. Разве не помнишь, сколько в больнице лежал, когда на повороте вписался в дерево? Разве твоя зависимость лучше, Ëнджун? Я хотя бы примерно знаю срок своей жизни, а ты?

Ответить на это было нечего. Но он хотя бы попытался абстрагироваться, прокрутить в голове брошенные Субином слова и найти для себя наилучший исход. Теперь уже смысла нет.

Он смотрит на девушку сквозь шлем, но практически ничего не видит — с ночного неба крапает. Дождь, переходящий в ливень — не очень хороший предвестник для безбашенных гонщиков. Забив на этот факт, мысленно отсчитывает до трех, выкручивает газ и уносится прочь. 

Его все равно больше никто не ждет.