Потерянным

Добрый день! Это добавочная глава, она появилась позже, чем опубликованные ранее главы, но её место тут между второй и третьей главой.Если вы уже прочитали 4 главы, то эта станет для вас небольшим бонусом, перечитывать главы до и после не обязательно - это параллельная история, Та сторона основной ветки.Если вы новый читатель, то я желаю вам приятного продолжения чтения.

Едва зажигают фонари в небольшом переулке появляется бар. На месте стены проступают высокие арочные окна. В летнюю пору их распахивают, чтобы скудное тепло летних ночей этого гиблого города могло свободно гулять меж столиков.

Гиблый город. Всё в нём чахнет, задыхается и умирает в чахоточном припадке. Всё его величие надуманное и принесенное со всех уголков света гниет по дворам-колодцам улыбаясь приезжему люду фасадами изуродованными временем.

Место в котором он построен — дурное место, топкое, холодное, продуваемое всеми ветрами и очень мрачное.

Я был рожден в ночи. Служил ей и почитал. Но тьма, которой я поклонялся, была другой, нездешней. Моя Тьма не была жестокой, она была милостью, а не проклятием. Чудища, населявшие мою Тьму, исполняли Закон, в этом же городе, что носил святое имя хранителя ключей от Небесного Царства, чудовищами двигал лишь Голод и Жажда, они как лихорадка захватывали все живое на чем оставался хотя бы слабый след присутствия жизни.

Я смотрю на свои руки, в приглушенном свете бара почти не видно, как они дрожат. Бармен нарочито долго наливает мой виски. Мне нравится односолодовый виски за его послевкусие, оно напоминает мне запах моего ремесла. Ремесла забытого и ненужного сегодня. Пойло здесь неплохое и расчет приятный — его нет. «Всё включено до востребования» — когда с тебя потребуют оплаты, сам черт не знает, но истребуют знатно. Это закрытый клуб. Здесь, в малолюдном переулке, пролегает едва заметная граница между двумя сторонами города — Той и Этой, на той стороне жизнь с сотней правил и законов, на этой — закона три: Тьма, Голод и Жажда.

На Той стороне есть занятные вещицы, как например односолодовый виски со льдом, что наконец-то появляется передо мной с большим куском льда в стакане, и я морщусь, потому что говорил бармену сотню раз, что ненавижу лед. А на Этой стороне можно нарушить те правила, которые невозможно нарушать в мире живых.

Мир живых — это условность, конечно, потому что как там много мертвых, так и здесь немало живых. И вот под искусственным светом фонарей призрачная граница истончается и сквозь стены дома начинают виднеться окна, уютный зал с освещенной барной стойкой.

Место, где встречается Та и Эта стороны, где зыбкое зеркало сталкивает отражения друг с другом.

Сюда приходят за тем, чтобы получить от Той стороны блага. Когда-то в этом месте искали помощи, но со временем сюда стали заходить лишь те, кто хотел решить проблему или, как они говорили, «устранить препятствие» не замарав рук. Заказчиков всегда было немного, а потому выбирать не приходится. Я и раньше имел опыт работы с не самыми приятными представителями мира людей, но раньше было другое время. Моё ремесло ценилось, а теперь все погребено под зыбучим слоем времени.

Я и сам забыл о своем величии. Как здесь говорят, опустился и был, как дворняга, рад любой возможности, брошенной мне, словно, кость голодной собаке.

Неважно, какой ты крови, если ты попадаешь в паутину улиц, ты становишься дворнягой. Смирись и выживай.

Делаю глоток. Ещё. Допиваю янтарную жидкость, пока она не смешалась с талой водой. И с грохотом ставлю на стойку. Повторить.

Бармен с готовностью поднимает голову, но стакан не берет, ждет, когда я уберу свою руку с холодных скользких стенок. Ему противно. Жестом подзываю его ближе и наклоняюсь к его уху, отпуская стакан.

—Безо льда, любезный...

Он даже бровью не повел, лишь пригладил седеющие волоски на виске, встревоженные моим дыханием.

Надеюсь на сей раз запомнит, иначе продолжу шептать ему свои желания.

Спиной почуяв чей-то взгляд я обернулся. За окном мелькнула фигурка. Человек. Должно быть случайно забрел, перейдя по мостику с двумя львами.

Оказаться на Той стороне в Петербурге достаточно просто. В большом количестве порталов, арок и мостиков путается даже сама нечесть. Нет ничего удивительного, если случайный прохожий свернет не туда и окажется по Ту сторону.

Скорее всего, такой незадачливый пешеход ничего не поймет. Возможно, заметит странность и сам себе логически её объяснит. Знающие же специально границу нарушать не будут, они смотрят вверх и по сторонам, проходя рядом со зданиями — ищут едва заметную преграду, пролегающую под ржавеющими крышами и в спутанных проводах. Они не свернут в арку в которой притаилась густая тень и не будут заглядывать в окна во дворах-колодцах, не станут, даже случайно, вслушиваться, а тем более вмешиваться в чужую беседу стоя на перекрестке.

Сбежал быстро, я лишь светлую макушку успел разглядеть. Забавно, жаль что дитя этот нежилец.

Стакан уже без отвратительного куска льда бармен подтолкнул ко мне и я не удержался от оскала. Наконец-то подал как я того желал! Он и так не был из тех кто охотно беседовал со мной, но теперь нарочито держался поодаль. Не впервой, даже здесь на Той стороне от жизни, смерть не уважали, боялись в ней замараться! Смешно!

Я фыркнул пригубив напиток, и золото обожгло губы, хорошо!

И все же руки дрожали и я поспешил поставить стакан на исцарапанную временем стойку и принялся ждать.

Её каблучки я услышал ещё когда она ступила с мостика на пустую улочку укрытую синим покровом сумерек.

Цок-цок.

Мой острый по звериному слух узнал бы эти шаги даже в толпе. Такими точными, отрывистыми и звонкими они были. Ещё тридцать шагов. Столько ей нужно сделать до дверей бара.

Я сделал глоток, покатал на языке солнце залитое в бутылку и оно обжигающим шаром прокатилось по горлу. В груди стало теплеть.

— Я предлагаю пересесть, — вместо приветствия говорит она и я даже не поворачиваясь чую как хмурится. Это не просьба.

— Хорошо. — отвечаю я и киваю бармену на стакан, он понимает меня.

— Кофе. — даже не обернувшись к барной стойке бросает она по пути к спрятанному в углу у нетопленого камина столику.

Я со своим недопитым стаканом покорно иду за ней. Ну и кто здесь хозяин?

Кофе ей, кстати, приносят быстрее, чем мой третий за сегодня виски, но я не в обиде. К чему эта мелочность? В конце концов, раз Василиса пришла сегодня и забилась в наш излюбленный закуток, значит, у неё ко мне дело.

И все же, взглянув на неё, я невольно замираю. Густо подведенные глаза цвета односолодового виски, цвета пшеницы и меда, цвета смолы и масла, смотрят упрямо, хищно, лишь на их теплом дне плещется тоска, такая же, как в моём втором бокале, и я допиваю её залпом за себя и за неё.

— Мне нужно ещё! — тихо и очень буднично говорит она, а я убираю руки под стол, чтобы Василиса не заметила дрожь.

— Разве того, что мы собрали недавно, не достаточно? — я знаю, что нет, просто тяну время беседой, это мой способ научить её манерам. Переходить к делу едва встретившись — это моветон.

Хотя Василиса выглядит словно аристократка, она всего лишь дворняга. Облезлая исхудавшая и жалобно мяукающая бродяга, попавшая в плохие руки. Руки нарушающие Закон, отнимающие жизнь по прихоти, ради собственного веселья, обрекающие души своих жертв на скитания по Той стороне.

— Сейчас самое благоприятное время для этого.

Она нетерпеливо качает головой и золотые серьги звенят в её ушах. Надо отдать ей должное, в этом обличии она прекрасна. Волосы в идеальной укладке, пышное тело, в которое она вдохнула свою кошачью грацию, обтянуто черным платьем-футляром, лакированные туфельки на маленьких ножках и хищная улыбка в обрамлении алых губ — неудивительно, что всеми силами она стремится его сохранить, лелеет свой сосуд как дорогое украшение.

Только глаза горели прежним огнем, пронзительные, янтарные. Как золото песков на закате, перед ними я безволен. С самой первой встречи. Лишь этот блеск заставил задержаться у распластанной тушки с грязной черной шерстью. В этом теле было такое отчаянное желание, такая мольба! Я остановился и ждал. Ждал когда придет кто-то из тех кто отвечает за эту территорию. Но никто не пришел, не забрал. Тесный колодец Двора Духов даже свет луны обходил стороной. И тогда взял я.

Прошло сорок лет — ничтожно мало для меня и невероятно много для существа ее вида. Обнаруженный на Васильевском острове он естественным образом стал называться Васькой, а после этой кардинальной смены обличия стал Василисой.

— А не надо было продавать, часть того, что я добыл тебе. — Я нарочно выделяю эти слова, чтобы дать понять, что мне известно о её делах.

— Сердца у тебя нет!

Я отмахиваюсь от Василисы. Только оно у меня и осталось между прочим! И поднимаю бокал.

— Нужно было взять тело поскромнее... — Я вовсе не хочу обидеть фигуру футляра Василисы, просто он требует много сил, чтобы поддерживать надлежащий вид. До этого сосуда она сменила с десяток других. Мне было любопытно, от чего она так бережет этот. Вкладывая в него все свои силы вот уже больше десятка лет, стоит признать, ни один ей не был так к лицу, но видится мне, что причина крылась в другом.

— Мне нужно это, — холодно отозвалась она, — К тому же с ним удобнее, верно?

С этим не поспоришь, от маленьких лапок мало толку, то ли дело руки. А руки у Василисы ловкие, так что в этом она права. Я хотел было пошутить, но перехватил её обеспокоенный взгляд. Мои руки. Я посильнее сжал стакан, чтобы унять дрожь, но она уже успела заметить и нахмурилась.

— Это от скверны?

— Нет, от виски. — серьезно отвечаю я, опрокидывая в себя последнее под её немигающим серьезным взглядом.

Когда она смотрит так, то очень напоминает мне одну давнюю знакомую.

Где-то в песках уже истлела память о ней, а я вот живу, пусть привязанный к этому месту, потерявший свою родину, свои пески, но все ещё на что-то годный. Пускай и на самую малость.

Я отвечаю Василисе таким же взглядом, и она как бы невзначай оглядывает зал. Не выдержала. Теперь будет дуться за то, что я напомнил ей, кто хозяин. Мне нравилось это своевольное существо, моя давняя прихоть приносила мне немало хлопот, но в них растворилась тяжесть безвременья, которое я влачил.

Я был благосклонен к Василисе, она развлекала меня диковинками мира людей. Там, где давно уже не поклоняются детям Ра, она создала святилище для меня, спрятав его куда время не сможет добраться. Странное место, где я мог вдоволь развлекаться, а она находила там, как сама говорила, нужных людей. Заманивала в сети паутины и проворачивала свои дела.

А последствия скверны — мелочи, пройдут. Это даже хорошо, что мы с Василисой взялись за это дело. Никто не хочет марать руки. Все боятся прикоснуться ко мне, остерегаясь того, что могут тоже подцепить её, как недуг, не зная главного. Скверна лишь отголосок чужой боли. Очень сильной боли, и если эту боль не собрать, не упокоить её, она размножится и разрастется точно паразит, будет цепляться за провода и карнизы, стекать по водостокам, перемешавшись с тьмой. Я забираю их боль и кое-что ещё, что можно дорого продать, а Василиса вместе с трауром носит память из Той стороны в Эту.