Завоеванный ключ
Утро нового дня встретило Ханну серостью неба и предчувствием чего-то нехорошего. Она шла к палате Джерома, её шаги были тяжелы, словно она несла груз неопределенного страха. Дверь была приоткрыта. Внутри Джером сидел на кровати, прислонившись к спинке. Его лицо было изранено. Вид был ужасен, но в его глазах светилась ликующая победа.
- Что случилось? – спросила Ханна, её голос звучал холодно и опасливо.
Джером широко улыбнулся, раскрывая несколько поврежденных зубов. Его смех раздался резким, пронзительным звуком, наполняя палату ужасом.
- Я вылечил Пингвина! – провозгласил он, с нескрываемым триумфом. - Теперь он не страдающая неженка! Я нашёл ключик от клетки в его голове, как и хотел! Пусть мне и пришлось пострадать вчера, но это того стоило!
Он дико и громко засмеялся, держась руками за живот, трясясь от приступа неистового веселья. Кровь Ханны словно застыла в жилах. Этот смех – неистовый, лишенный всякой радости, просто пустой и зловещий – был настолько ужасающим, что она почувствовала мурашки по всему телу. В этом смехе не было ни капли человечности, только чистое зло, ликующее от своей победы над беззащитным человеком.
Несколько минут Джером хохотал, как безумный, потом резко затих. Смех иссяк так же внезапно, как и начался, оставляя после себя лишь тяжёлое молчание, висящее в воздухе, словно туман. Джером наконец-то успокоился, его дыхание выровнялось, но лицо все ещё оставалось искаженным гримасой, которая больше напоминала маску, чем реальное выражение. Он уставился на Ханну, долго и пристально. Его взгляд скользил по её лицу, задерживаясь на глазах. В них он увидел отражение своего собственного торжества, но вместе с тем – глубокий, всепоглощающий страх.
- Что такое, любимая? – спросил он, его голос неожиданно стал низким и бархатистым, совсем не похожим на тот, которым он только что заливал палату безудержным смехом. Его взгляд стал каким-то проницательным, изучающим. – Я вижу страх в твоих глазах. Боишься меня?
В его вопросе не было обычного высокомерия и насмешки. Это был вопрос, в котором звучало что-то ещё – любопытство, удивление, а может быть, даже… недоумение. Джером, казалось, впервые за долгое время искренне интересовался реакцией другого человека, интересовался не для того, чтобы унизить или оскорбить, а для того, чтобы понять. Но этот внутренний покой был настолько неожиданным и контрастировал с его недавним буйством, что страх Ханны лишь усилился. Она не знала, что ожидать от этого человека, какой новый виток безумия или, наоборот, какая неожиданная, пугающая рациональность скрывались за его вопросом.
Голос Ханны заметно дрожал, хоть она и изо всех сил пыталась скрыть это, выдавливая слова сквозь напряженные губы. Она старалась сохранять спокойствие, но страх, который она видела в глазах Джерома, отражался в её собственном голосе, предательски вызывая тремор.
- С чего вы решили, что я боюсь вас? – спросила она, стараясь говорить ровно, четко. – Просто ваш смех… он… неуместен.
Джером внимательно слушал, его взгляд не отрываясь следил за Ханной. Когда она замолчала, ожидая, что он ответит, он ненадолго задумался, словно пытаясь понять её слова, или что-то еще, что-то глубже, чем просто смысл сказанного. Его лицо, искаженное недавней дракой, стало вдруг неестественно спокойным, почти безмятежным. На мгновение казалось, что весь тот недавний ужас – всего лишь причудливый сон. Затем, медленно, он снова заговорил, его голос был тих, в нем не было и следа прежнего безумия.
Джером неожиданно усмехнулся, его слова резко контрастировали с внезапно появившейся безмятежностью на лице. - Мой смех... он неуместен? Вы так думаете? Нет, дорогая Ханна, вы ошибаетесь. Он был идеален. Идеально отражал мою триумфальную победу над жалким Пингвином. Я потратил столько времени, столько усилий, чтобы сломать его сопротивление, чтобы увидеть его разбитым, и я добился своего! Я нашёл ключ к его клетке, и теперь я могу им распоряжаться по своему усмотрению.
Его глаза блеснули холодным огнём. Мои методы были совершенно правильными. Они были эффективны, а эффективность – вот что важно. Жалкие слезы Пингвина – лучшая музыка для моих ушей. Его страдания – моё удовлетворение. Так что не смейте говорить о раскаянии. Я доволен. Более чем доволен. - Он снова рассмеялся, но на этот раз это был холодный, бездушный смех, лишенный всякой радости, лишь чистый, ледяной расчет. Ханна почувствовала, как от его слов по коже пробежал ледяной ужас. Это было не признание, а демонстрация абсолютного контроля и безжалостности.
- Не думала, что ты можешь быть таким жестоким, – сказала Ханна, её голос был полон презрения. - И этот человек недавно что-то говорил мне о любви. Твоя жестокость перекрывает любые чувства, которые только могут быть. Такого гнилого изнутри и снаружи человека я ещё не видела. Мне жаль Пингвина, и то что ты мучаешь его – это совершенно не смешно.
С этими словами Ханна резко развернулась и покинула палату. Дверь за ней захлопнулась. В тишине, оставшейся после её ухода, Джером медленно поднялся. Его лицо, прежде бесстрастное, теперь исказила ярость. Это не было обычным гневом, это был взрыв накопившейся энергии, неконтролируемая буря негодования.
Его кулаки сжались. Он не чувствовал пустоты, как могло показаться со стороны. Он чувствовал себя живым. Слова Ханны – её презрение, её жалость к Пингвину – всё это разжигало в нём пожар. Это был не гнев на Ханну, а гнев на свою собственную неспособность полностью насладиться победой, на то, что кто-то осмелился усомниться в его методах и совершенстве.
- Жалость? – прошипел он, его голос был хриплым от ярости. – Мне жаль её. Жалость – это слабость, а я силён! Я – победитель! Его взгляд стал холодным, жестоким, полным тёмной энергии.