Терновые цепи

Не слушай тихий шепот в ночи.

Не соблазняйся сладкими речами.

Не пускай адских тварей в свою жизнь.

Не позволяй забрать им душу в плату за иллюзорный покой.

Их приятные слова — ничто,

Оболочка соткана из пустоты.

И вера рождается не из света, ни из тьмы,

Но отец — полного отчаяния,

Мать — эхо рассыпанных надежд.

И в пропасть толкают обстоятельства.

Так познаётся добро со злом.

Там искуситель вечно где-то за спиной,

Рядом с Богом, что живёт внутри сердец.

И страдая, человек проходит все девять кругов ада на земле,

Той, что искупалась в скверне.

И рай остался плёнкой искажения.

Душам снится вечное мучение,

И непостижимые висящие райские сады.
Демиан Санс «Откровение одержимого»

Тяжёлая дверь позади захлопнулась дубовой крышкой гроба. Фредерик старался дышать как можно реже. Подземелья многовековой церкви наполнял сладковатый ладан, перебивая металлический смрад крови. Было среди всего этого что-то древнее и грязное.

Епископ медленно перебирал чётки в одной руке, другую спрятал за ровной спиной, сжимая кулак. Бусина. Вздох. Бусинка. Выдох. Лицо — без морщин, без эмоций, как у восковой фигуры. Неподвижная маска. Аскетичное и резкое. Только глаза — живые, полные веры, но холодные и уверенные в своей правоте. Он всегда выделялся на фоне других.

В этом подземелье епископ выглядел вовсе как святой, посланный на грешную землю выполнять своё предназначение и нести свет. Однако быстро яркость таяла в морозном полумраке. Среди душащих стен подземелья терялась сама суть вещей. В нём, казалось, даже время оседало пылью на камнях. Фредерик двигался твёрдо к нужному месту. Его шаги отбивали погребальный ритм.

Прутья клетки были неровными. В углу, прислонившись к влажной и покрыто грибком стене, сидело истощенное существо. Капли, словно слезы мучеников, стекали к нему и смешивались с его почти черной кровью. Одержимый рассматривал свои кандалы с усталым интересом. Оценивал. Искал выход. Его усилия выбраться лишь укрепляли звенья.

Цепи были из благословлённой стали, выкованной в монастыре, где монахи молились до своей смерти. Каждое звено —  знак веры и их воли. Настоящий сгусток материализованных желаний монахов и отца небесного.

Внимательный взор Фредерика был обращён к пленнику. Незаметно епископа пробила дрожь от того, что он видел. Лишь внешне перед ним был Лука. Его личина сильно изменилась за время пыток. Тело, которое занимал демон, было бледной тенью прежнего хозяина. Кожа повисла тряпкой на костях. Острые черты. Ломаная анатомия. Каждая черта позволяла увидеть истинное демоническое нутро. Но демон был всё так же обманчив. Хитрый, мудрый, внимательный взгляд и от этого опасно жесток, как подобает. Манипулятор и философ. Отражение части знаний мира. Отражали он и изъяны нынешнего общества людского.

— А вот и ты, второй Каин, — ухмыльнулся треснувшими губами демон. Он только и ждал прихода епископа. Точно знал, что тот придёт. — Брат, вы верите, что эти железки удержат? — демон подражал Луке в каждом действии. Та же уверенная и медлительная манера речи, но всё же скользил звук, похожий на рвущийся пергамент.

Внешне Фредерик оставался спокоен. Он молчал. Пальцы впились в деревянные бусины. Не видел брата два года. Оба упрямца не спешили связаться. И вот теперь Фредерик с давящей на грудную клетку болью осознавал, что больше родного брата не увидит. Ногти руки за спиной оставляли на ладони отметины.

— Заблуждение, — продолжал спокойно демон. — Реальность определяет отсутствие. Пустота между твоими молитвами. Тишина, в которой ты прячешься. А меня держит здесь то, что за пределами этого старого подземелья, — с невиданной тяжестью во взгляде демон посмотрел на епископа. — Эта клетка твоя единственная исповедальня. Брат, — теплота, которая была в последнем слове ударила Фредерика сильнее, чем если бы это был удар кулака. Это пробудило накапливаемую ненависть.

Серебряные звенья глухо ударялись друг о друга, стоило Луке сесть удобнее для разговора. Чуть прикрытые глаза скользили по полуосвещённому пространству, будто зрение начало подводить.

Лука же, как подобает старшему и полному опыта брату, прятал во взгляде понимание и снисхождение. Он родителем прощал все ошибки младшего, глупого дитя. Фредерик в душе знал, что ему не хватает этих давних, детских разговоров обо всем на свете. Наверняка он не знал, зачем пришёл, и был готов слушать в последний раз голос брата. Простить его грех. Простить себя за слепоту. Отпустить.

— Фред, твой здоровый блеск лица отражает силу духа? Теперь и гордыня с эгоизмом стали признаком веры, — тихий смех демона обнажил выбитые и оставшиеся частично зубы. — Мне интересно, почему так происходит. Ты несёшь веру. Но не ты ли захлопнул дверь перед пьяным братом, которому нужна была помощь? — находил шрамы демон. Его слова попадали, как капли кислоты, сжигая не кожу, а самооправдания. — Ты сохранил эту вину. Я же воплощение обиды и результат твоего равнодушия.

Воспоминание вырвалось из заточения. Фредерик снова увидел ту ночь. Дождь. Луку с глазами затравленного зверя. Запах виски и отчаяния. Собственную руку на дверном косяке, преграждающую вход. Свой голос с нотами строгости: «Приди утром. В надлежащем виде». Ту тёмную ночь, её движущеюся подобно лентам тьму. С этими воспоминаниями в реальность пробрался холод капель, обволакивая бедную кожу епископа. Шершавое дерево под  его подрагивающей ладонью. Маленький крест на груди, такой тяжёлый, за которым колотилось сердце. Все вспыхнуло красками и тем самым негодованием, которое заставило прогнать пьяного Луку. Фредерик даже сейчас был недоволен тем поведением брата, что, как он думал, позорит епископа. Уверен остался в своей правое, но все равно чувствовал вину. Разочарование произошедшим мучило мужчину. Как и горечь собственного сомнения, перекатывающаяся в гнев.

— Он сам виноват, — заявил епископ.

Стоящий в стороне святой отец вышел на свет. Сопровождал тенью епископа. Устав быть молчаливым наблюдателем и желавший напомнить с кем демон говорил, выплеснул святую воду. Сжал стеклянную ёмкость. Жидкость ударила в грудь существа и зашипела. Плоть пузырилась. На мгновение проступил старый шрам от детской операции Луки, родинка на ключице, знакомая до сжимающегося тисками сердца Фредерика. Потом кожа снова сползла, открывая подложку из чего-то тёмного и пульсирующего.

— Vade retro, Satana! — в глазах святого отца праведный гнев.

Святая вода, будто слёзы Божьи, превращалась в кислоту для адских тварей. Демон протяжно простонал. Божья сила, причиняя муки, неизмеримые человеческим разумом, очищала и пронзала материальную оболочку, добираясь до самого дьявольского начала. В то же время хрупкое тело извивалась. Мышцы непроизвольно сокращались.

— Так хочешь, чтобы я исчез? Будто это что-то изменит…

Подняв руку Фредерик. Этот жест властно приказал святому отцу вернутся на место. Исчерпан свою силу святая вода испарилась. Демон неторопливо удобно сел, хрустя костями и оставаясь невозмутимым. Кожа на груди на тянулась, почти разрываясь. За рёбрами обрисовывалось нечто. Фредерик следил, стараясь увидеть что-то для себя, найти то, что давно подозревал.

— Но я и есть то, что ты зовёшь пустотой. Даже уйдя, вы не сможете сбежать от моего присутствия в ваших головах, —  демон растирал покрытые ранами запястья рук. Кандалы оставляли незаживающие открытые раны, что гнили. — Ваши души уже пахнут разложением. Вы сами глухи к словам Бога своего. Далеки от его любви и заповедей. Вы всегда чрезмерно жестоки. Хочу оставить тебе, брат мой, все, что успел увидеть. Мой прощальный подарок. Тебе он может быть полезным, если сумеешь воспользоваться, — демон улыбнулся тепло и от этого мерзко для Фредерика. Это неприятное чувство заставляло в горле стать комки саднящей горечи, а желудок болезненно сжиматься. — Люди хранят внутри себя худшее зло и величайшее добро. Вы, недозревшие плоды, боитесь упасть и дать семенами познаний прорасти. Он боялся. И ты боишься. Истина вас страшит, да?

Фредерик сделал шаг вперёд. Его одежда не издала звуков. Она свисала, будто иной вид кандалов.  Опасно близко к решетка. Но отчего-то был уверен в своей безопасности. Доверял Луке, который несмотря ни на что любил своего брата. Возможно был самоуверен.

— Твои слова не имеют смысла. Вы, дети тьмы, не даёте нам путь к духовному. Причина не в нас, а в тебе подобных. Вы как болезнь, рушите устои бессмертной души, — заявил Фредерик. В руках его неподвижно застыли чётки. Епископ чувствовал, что этот разговор почти приблизил его к болезненной истине, незаметной ему досель. Он упустил тот миг, когда Лука «изменился», и это грузом лежало внутри. — Мы же лекари. Избавляемся от духовной Чумы. Лечим нуждающихся в помощи. Спасаем души.

— Ты так уверен… А бессмертна ли душа, Фред? — демон смотрел с издевкой. — Где душа того младенца, что Илона потеряла? Ты же говорил ей: «На то воля Божья». Его нет. Души этого дитя нет, Фредерик. Она отправилась в пустоту. Или твоя душа думаешь вечна? Может, она просто пустая, как колодец, где тонет эхо? Душа лишь принимает форму твоего сосуда. Вздыхает жизнь в него. Но вы заблуждаетесь очень сильно. Душа смертна, как бренное тело. Истинная форма — лишь эфир.  И энергия  вашего мира.

— Душа бессмертная. Истинная форма всего дух, — озвучил это словно неоспоримый факт Фредерик.

— Приятное заблуждение. Если судить, как ты, Фред, в таком случае мы всегда больны. Животные больны. Деревья. Небо и земля. Весь мир и вся вселенная больны с самого первого момента своего появления, Ты глуп. И ты глупее своего родного брата, который видел мир шире без всех знаний, что есть у тебя. Не слышал его, так услышь меня. Я говорю его устами и его мыслями. Что вы лечите, скажи мне, брат? Память? А уверен ли ты, что всё помнишь верно? Что не исказились твои воспоминания?

Пустые коридоры наполнил звук кашля. Долгий. Когда демон все же откашлялся, сглатывая сырой воздух, обратил внимание на стоящего .

— Я знаю, что вы хотите сделать. Как избавит свой мир от моего присутствия. Уже проходили это. Но можно было поступить иначе… Неужели вы считаете, что имеете право на убийство? Брат… Это ужасно и человечно. Простит ли вас ваш Господь за это? Вы обрекаете тело на гибель. Примет ли ОН ваше оправдание жестокости за добродетель?

На тягучие мгновения Лукка замолчал. Он был изнеможён больше, чем показывал.

— Как ни крути, ваши злодеяния во имя добра худшая из жестокостей. Если все же бог есть, то не менее жесток, как и его ангельское войско. Все мы одинаковы, Фред. Все ошибки того, что вы называете мирозданием. Наше появление случайность. Нет никакого смысла высшего. А вы ищете. Человечно.

— Что тебе может быть известно о человечности? — с раздражением спросил епископ, сжимая челюсти до скрежета. Не столько из-за презрения к демону, сколько из-за боязни услышать ответ. Подойти к правде о Луке. О том, как давно тот покинул мир, оставив это существо после себя.

— Больше, чем ты думаешь. Вы, люди, даже не пытаетесь понять, как устроен наш мир. Как живём и питаемся. Я вполне человечен, — улыбка стала похожа на голодный оскал зверя. — Хочешь узнать, что для меня значит ваша человечность? Это все ваши тёмные и светлые стороны. Жестокость и милосердие. Вы такие же противоречивые, как сама природа. Как мир, Фред. Вы боги этого мира. Он ушёл дальше. Вы здесь.

Повисла короткая пауза. Давящая на обоих. Казалось, даже капли воды застыл. Мир слушал.

— Даже сейчас ты проявляешь свою человеческую природу, пытаясь понять, зачем меня призвал Лука. Где он находится. Но ты не поймёшь. Шесть лет, Фред, я был с твоей семьёй. А ты и не подозревал. Что ж. Моя вина, что позволил себе быть менее осторожным, — смиренно говорил демон. — Не думал, что тот монах признается. Познав грех испугался. Он сбежал от вас. Но не сбежит от меня. Я ответственность ваших действий. Лука нашёл меня в ту ночь. Да. Приятный собеседник. Не переживай. Навредить тебе или вашей семье мне не позволено. А вот твоё желание исполню. Только скажи.

Сердце ныло. Боль отдала в руку, за грудь, в лопатки. Фредерик остался обезоружен. Он сжал четки, чувствуя, как пальцы стали холоднее. Лука в очередной раз сделал по своему. Но снова не ради себя. Фредерик же оставалось в стороне прячась от ответственности.

Чувство беспомощности разливалось твердой злобой. Да, он почти не общался с семьёй. Был виновным в своём безразличие. Отталкивал всех, а затем не предал значение их уходу из своего поля зрения. Даже в редкие моменты встреч оставался где-то позади и не видел маленькие, но такие чёткие намёки на изменения. Признать то, что брат ушёл больно. Мать. Отец. Теперь и брат. Признать невозможность исправить. Он не мог. Его вера оказалась бесполезной для Луки.

В отличие от многих, Фредерик не был наделен силой божественной. Он не чувствовал присутствие зла рядом. В его распоряжении были иные методы. Это знал и демон. Скрывался. Епископ предпочитаю думать, что с ним в те короткие встречи говорил брат. И демон врет. Ведь в писаниях говорится, душу спасти можно. Она бессмертна.

— Ты уже давно занимаешь тело моего брата, — звучание голоса стало до невозможности тихим. Бледное лицо Фредерика стало ещё белым. Он наконец принял правду с горечью и болью. Луки давно нет  с ним.  — Пора прекратить это издевательство над памятью и телом Луки.

Все же в мыслях епископа, пусть и неохотно, скользнула мысль: «Можно ли спасти Луку иначе?» и в мгновение разбивалась в клочья о клинок веры. Он тут же вспоминал о сроках из описаний, словах наставников и основе религиозных знаний. Эта непоколебимая вера застряла мечем в камне. В фундаменте мировоззрение Фредерика.

— Зачем спешить? Время на разговор ещё осталось, — лениво проговорил демон.

— Мне более не о чем с тобой, дьявол, говорить, — Фредерик собрался уходить и уже развернулся. Однако что-то не позволяло ему уйти. Грызло в голове, сердце, самой сути. Необъяснимое для него чувство.

— Ты стараешься напрасно. Фредерик, душу Луки не спасти и не отмолить, — поднялся на ноги демон и, пошатываясь, подошёл к решётке. Протяни он руку смог бы убить епископа. — Не видишь дальше, чем разрешила вера. Хотя тебе и хочется. Знаешь, а не зря твой отец больше любил не тебя. Отдал всё старшему. А ты… всё такое же разочарование семьи. Эгоист. Думаешь, прав лишь ты. Разрушаешь семью. «Ибо встанет брат на брата…» — демон цинично повторил строку из Евангелия от Матфея.

Улыбка хищная озаряла лицо в ссадинах, ранах и грязи, смешанной с кровью. В глазах Фредерика мелькнула молчаливая ярость. Сильнее сжал крест на четках; он не позволил гневу взять верх. Уголки распятья оставили точки на коже, через которые вытекло несколько алых капель. Епископ же стал тяжелее дышать. Но молчал.

— По глазам вижу. Ты ненавидел его. Завидовал. Глубоко внутри тебе известно это. У брата было то, чего нет у тебя. И не будет. Сыновья, которыми гордятся все… кроме тебя. Успешный старший брат с такой же восхитительной женой. А ты… Ты разочарование. Не в силах разложить свои воспоминания, чувства, дела по полочкам. Создаёшь круг мусора вокруг себя. Закрываешься этим от мира. Они умели жить. У них была свобода. А у тебя только этот крест на груди. Скажи, брат мой, не тяжело ли нести этот крест?

Епископ закрыл глаза и вздохнул. Медленно. В глазах мелькнула жалость к ушедшему брату и ненависть к тому, кто перед ним. За всех. Звоном стояла в ушах тишина. Фредерик перебирал бусины, в мыслях отсчитывая каждую. Пытался отвлечься на секунду. Успокоиться. У него вышло приступить и спрятать свои чувства. Он сглотнул ком, что резал горло глыбой льда. Открыл сердце богу. Снова перед ним был демон. Только демон.

— «Неся Крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное», — отвечал Фредерик цитатой из Евангелия от Иоанна, как и демон сделал ранее.

— От правды больно? Да. Брата любили и любят, все помогали, поддерживали. Ты же не знаешь о любви почти ничего. Хотя тебя в детстве не обделили ею. Для тебя есть только Божья любовь. Вы все, святоши, однажды будете сидеть и искать, где допустили ошибку. И не найдёте. Не признаетесь себе, что ошибка — в нежелании нести ответственность. Вы губите тех, кто ничего не сделал, только из-за своей уверенности в правоте. Ваш мир крутится вокруг жестокости. И рождена она из веры. Кто виновен в этом? Вы? Вера? Ответь себе. Единицам повезёт окунуться в божью любовь. И это не ты. Твой путь встроен высшим демоном…

Епископ молчал. Он приехал сюда, через всю страну, чтобы «помочь» брату. На деле же чтобы доказать всем: даже кровь не важнее веры. Он всего себя посвятил служению Богу. В его сердце вера выше всего. Выше жизней и судеб. Это испытание он пройдёт.

— Что вы будете делать с моей семьёй? — тихо спросил демон. Очередное молчание стало ему ответом. — Убьёте, как агнцев? Отправите на костёр? В монастырь молиться за душу грешного отца? Может, в психиатрическую больницу? Заставите служить себе? А может, ублажать? — спросил он вдруг, раздражённо, резко. Наклонился к решётке. Сжал прутья. — Ну же, ответь!

— Неужели у демонов есть чувства? Не поверю. Судьба семьи не твоя забота, — спокойно говорил Фредерик.

— Почему же не моя? Эти дети — мои слуги, — полная безумия улыбка расплылась на изуродованном лице. Но глаза оставались пустыми.

— Мы это выясним. Они не станут твоими в любом случае. Их души принадлежат Отцу Небесному и единственному нашему Господу Богу, — строго и безразлично продолжал Фредерик. — И если всё же то, что ты говоришь, правда… что ж. Да спасёт их души Господь.

— Смешно. Думаешь, они простят? Простит ли Илона? Ты ведь её любил когда-то… — епископ снова молча, смотря в одну точку пустым взглядом. Губы сжаты в тонкую линию, рука сжимала снова крест на четках. — Ты упустил свой шанс. Думаешь, они счастливы? Спроси её, Фредерик, о тишине в их брачной постели после того дождливого дня. О лезвиях, которые она прятала от Луки в ванной. Думаешь, в тяжёлые моменты она не ждала, что кто-то вернёт ей снова желание жить? Ты никогда не видел её свежих порезов. Увидишь ли сейчас? Поэтому она выбрала Луку. Он видел её тяжёлую ношу, но и ему было временами тяжело. Я, как и хотел твой брат, спасал её от самой себя. От правды спасал детей. А ты вернёшь её туда снова. И на этот раз груз смерти Луки отнимет у неё желание жить. Ты глуп и слеп, а свет этот слепящий несёт твой Бог.

Отвернувшись, епископ кивнул святому отцу, стоящему рядом. Внезапно послушного и молчаливого демона священники выволокли из клетки и тащили до главного зала церкви. Там, где люди ещё утром молились, сейчас был пустой зал. Скамейки и все лишнее убрано. Только крест с фигурой Христа и фрески взирали на обряд. Символ веры и духа. Символ стойкости и безграничной воли. Затянув демона в центр церковники образовали круг, отделяя демона от всего. Они держа руки в молитвенном жесте начали шептать, и вскоре это переросло в низкий гул.

Боль пронзала демона, словно священными копья бросали в него. Он не выдержал рыча и сотрясая храм. Голодный, изнеможённый взгляд скользил по скрытым капюшонами головам. Демон мог лишь стоять на коленях, связанный и истерзанный. Он застыл на секунду. Затем кожа на груди натянулась, обрисовывая контур чего-то, что билось изнутри, пытаясь вырваться через рёбра. Извернувшись демон хватался за пол. Нечеловеческая сила оставляла кровавые борозды.

Епископ смотрел на демона с отвращением, как на грязь, проказу. Воротило желудок. Фредерику казалось, что его облили отходами; хотелось сжечь все, избавится от этой гнили. Но мысль, что где-то за всем этим, возможно, ещё есть его брат, не давала покоя. А затем Фредерик заставлял себя чувствовать одну лишь злобу к существу перед собой. Отбросить все мирское и открыть путь своему Господу Богу.

— Exorcizo te, immundissime spiritus! — звучали слова.

Тело Луки извивалось, ломая кости, и билось головой о камень до крови, будто желая выбросить из головы чужеродный голос. Яркие звуки хруста стояли в ушах. Вонючий запах распространился по всему помещению. Ещё совсем юные священники не выдержали и отбежали в сторону, где их тошнило. Другие начали путать слова. Им не могли помочь старшие, не смевшие отвлекаться. Это был урок для них. Веры мало. Мало и знаний. Нужна выдержка и воля. Внутренний барьер, не дающий волнам силы демона сломить. Кто-то даже упал в обморок. Кому-то повезло оказаться за пределами подземелья. Единицам.

— …et Spiritus Sancti. Amen.

Голос епископа — громкий, твёрдый, как гром с небес заполнял подземелье. Казалось, сам Бог велел демону вернуться в ад. И говорил устами Фредерика.

Дверь в главный зал отворилась почти бесшумно. Илона показалась первой. Рядом с ней были дети, которые жались к её ногам. Женщина же была спокойна. Слишком и неестественно. Они шли неуверенной походкой, будто пьяные.

Через агонию демон увидел их. Его лицо исказилось чем-то совершенно новым. Не злобой. Не торжеством. Отчаянием. Подлинным. Каким-то слишком человеческим. Он протяжно взвыл, будто отчаяние самого Луки порвалось. Илона обнимала детей, её лицо было бледным. Она была словно уже между мирами. Демон, казалось, пытался сдаться, стать меньше, отползти дальше.

Через силу он посмотрел на детей. Куском ткани прикрыл место, где кожа лопнула вдоль голени, откуда на священников смотрели сотни глаз. Вдоль всех мышц проползли тонкие полосы сосудов со своим собственным пульсом. Они не могли видеть, как выпирали кости на спине с отростками крыльев.

— Поставьте их у креста. Отец Томас, проведите малый обряд экзорцизма. Если что-то будет не так, приведите в круг. Отец Уолтер, помогите ему, — скомандовал Фредерик, борясь с собой, чтобы снова не посмотреть на женщину, к которой остались ещё чувства.

Прикрыв глаза, он слушал молитву. Быстро вернулся к реальности.

Илона и дети уже были у одного единственного креста. Это распятие сына Господня занимало собой все пространство. Оно было небольшим. Однако ощущение было всепоглощающим. Вездесущим. Склонив головы женщина и дети стали покорно на коленях. Почти напевая молитву отец Томас окуривал ладаном. Отец Уолтер опрыскивал святой водой, наблюдая за реакцией. За спинами семьи Луки, всего в семи шагах, располагался круг из церковников. Внутри было то, что осталось от Луки. Кто.

Экзорцизм достиг своей кульминации. Епископ взял удобнее свой серебряный крест, чертя перед собой воздушное распятие и прижимая серебро к голове брата, который был словно скован невидимыми дополнительными нитями. Твёрдо Фредерик произнёс последние слова молитвы. Приказ уйти. Этот приказ, казалось, звучал в головах каждого из присутствующих. Будто он не принадлежал Фредерику. Был не из этого мира. Божественный. Серебро нагрелось. Тело покрылось каплями пота.

— Аминь! — хором произнесли священники вокруг.

— Простите. Дети… Илона, прости… Я старался… Ваши души. Они мои… Но… — боль уничтожала внутренности и все, к чему могла прикоснуться. Путала мысли. Он знал с самого начала, что так будет. Но он попытался сделать все, что было в его силах. — Каин таки убил Авеля…

Когда Лука оставался лежать неподвижно, Илона, пришедшая в себя, молча и торопливо закрыла глаза детям. Смотрела на Фредерика с безмолвным ужасом, тем, что печёт раскалённым железом изнутри. Сжимает горло. Глаза её выражали безумную истину. «Ты сделал это. Ты убил его.»

Безвольно тело Луки было пустым. Больше его ничто не поддерживало. Оно было мёртвым. Тут же, нарушая все законы плоти, внешняя оболочка человека торопливо истлела, тонкая, как пергамент. Под ней обнажилась демоническая сущность, обращаясь в прах и оставляя на полу чёрную тень.

Совсем ненадолго Фредерик ощутил спокойствие. С оставшейся частью семьи никаких изменений не было. Они не были одержимыми. Он не мог представить, что одержимость бывает разной. Не всегда виновен кто-то извне. Это не то, чему их учили. Не то, что можно заметить так просто. Тонкая наука опыта и знаний.

— Уведите их обратно, как только закончите, — глухо произнёс Фредерик. Он был измучен не меньше остальных. Одежда от пота стала влажной и липла к спине. Он устал даже больше других. Говорил пусто и это замечали. — Следите за ними. Пусть они и чисты, молитвы три раза в день не отменяю. И приберитесь здесь, — уже собирался уходить епископ.

Как и бывало раньше, Фредерик чувствовал себя неважно и опустошённо. Он хотел сбежать поскорее, чтобы не объяснять, не видеть слёзы и отчаяние своей семьи. Он опоздал. Женщина подошла к нему почти вплотную, окутывая холодом.

— Ненавижу, — сквозь зубы прошипела Илона.

— Я спас душу Луки. Позже вы поймёте.

— Это ты никогда не поймёшь. Думаешь, твой Бог любит тебя и всё это его заслуга? Думаешь, он любит нас? Из-за тебя Лука опустился в ад. Ради твоего блага и ради нас всех. Тебе никогда не стать таким. Твоя жертва — вымысел.

— Ты не в себе, — только и смог сказать Фредерик, стараясь обойти. — Береги себя и не причиняй телу вред. Не ведись на слова искусителя. Ты нужна детям. Мне нужно помолиться за душу брата.

— Его души больше нет. А ты обрёк детей… Обрёк на расплату за наши ошибки. За то, что мы не видели метаний Луки. И ты так и не готов понести ответственность, — сказала вслед Илона. Она лишь прижала ладонь к горлу, будто примеряя петлю, и отвернулась. — Пожалеешь, Фредерик. Ты увидишь, что такое земной ад. Я тебе это покажу.

Так и не услышав её тихих заверений епископ удалился, перебирая нервно бусины четок. Придя в закрытую от посторонних часть церкви, он упал перед крестом. Стоял так долго в безмолвии каменных стен и холодного пола. Почти бездвижно. Пока спина, руки, ноги не онемели от напряжения. Мысленно молил. Губы беззвучно шептали и просили. Он скрылся от мира крытый крыльями из стен.

После молитвы ноги несли его к Илоне, чтобы объяснить и поговорить. Он опоздал. Тело безвольно свисало на голубом шарфе, привязанном к решётке окна. Тот шарф, который когда-то Фредерик купил ей в честь праздника. Илона висела неподвижно. Под босыми ногами она выцарапала старым крестом, изломанным и нервным, чёткую пентаграмму. Окропила её кровью. Фредерик видел такую за всю свою практику впервые. Эти символы словно нарушали все законы неба и земли. Но больше его пугало лицо Илоны. Насмешливое. Безумное. Казалось, она сейчас посмотрит алыми или чёрными глазами на него. Глазами демона, которого он изгнал. Но её спокойное лицо было неподвижным.

Фредерик задумался, не сошёл ли с ума. Голова была тяжелой. Ноги подкашивались от слабости. Мысли беспорядочно метались в голове мужчины. Возможно он и сошёл с ума, но от печали и отчаяния. Чётки упали, нарушая мертвую молитву тишины. Его путь к богу был проложен жизнями других. Епископ снова и снова должен был доказывать свою преданность. Это наказание. Испытание. Благословение. Проклятье. Все в одном сосуде истины.

Не заметил как упал на колени. Фредерик спрятал лицо в своих грубых ладонях. Понял. План был в её голове давно. Это было видно по чёткости линий и знаков, неизвестных Фредерику. По тому, что её никто не нашёл до него. Взгляд Илоны был пуст, но всё так же полон решимости. Голый кусок сцены и надписи кричали о её намерении. Илона без страха написала символы кровью, той самой жизненной силой, которую когда-то предлагала демону. Своей смертью она защитила детей и провела черту. Решительно. Хладнокровно.

Илона обманула Фредерика дважды. Он не слышал её слов и не видел в них правды. Думал, что сможет спасти её во имя старых чувств, поселить свет Господа в её душе. Разве может в столь чёрствой душе жить Бог? Нет. Только демон. И пока её пустые глаза смотрели на него, он почувствовал, как в нём рождается ненависть ко всему тёмному. Фредерик, неосознанно, был обижен и зол на всё женское. Илона стала для него воплощением зла — тьмой, которая искушает и обманывает. В один день он лишился всего. И дети остались без родителей. Для них Фредерик не стал дядей, но стал наставников в чужеродной и ненавистной им вере. Их мнение не учитывалось.

«— Виноват ли я? Где ошибся? Как мог поступить?» — Фредерик сжал виски. По кругу его мучили одни вопросы. Он устал от них. Днями и темными ночами тянулись кровавыми следами. Изводили.

— Нет. Каин убил собственного Авеля, а я убил чужого. Чужого, но своего, — тихо признал Фредерик, а земля могилы молчала. Она не говорила с Богом, просто молчала, как и он. Фредерик положил на пустую могилу брата свои чётки и покинул кладбище, даже не взглянув на соседнюю могилу Илоны.

Вера для Фредерика обрела новые краски. Она стала наказанием и исцелением. Но несмотря на это, гробы Луки и Илоны непосильный ношей висели на его спине. Крестом были примотаны цепями вины. Эти два призрака всегда были рядом с ним. Куда бы не вёл его Бог.