3
Утро было слишком красивым для войны.
Солнце мягко обнимало берег, воздух пах кокосом и морской солью, чайки — романтикой. Всё кричало: "Живи, дыши, люби!"
Кроме одной вещи. Кроссовок Марианы, бьющих по асфальту как барабан войны.
Она шла на смену к вышке с выражением лица, будто собиралась не спасать жизни, а отнимать. У неё были тёмные очки, волосы — собраны в тугий пучок, а губы — выкрашены в дерзко-кровавый цвет. Чисто символически.
Смена только начиналась, когда она заметила, что Агата уже успела поработать над "семейной атмосферой": принесла Рафаэлю мюсли, предложила мазь для плеч (ну конечно, он "устал вчера") и называла его Рафик.
Рафик.
Рафик, мать его.
«Она думает, что я просто девочка из ниоткуда? Фоном прохожу? Пожалуй, пора напомнить, что иногда фон — это огонь за спиной.»
Пляж был переполнен. Жара. Дети. Родители. Мороженое в каждой руке. И одна наивная Агата, которая на секунду отошла от своей бутылки воды, чтобы помахать Рафаэлю.
А Мариана, с невинным видом, сидела рядом.
Никто не заметил, как в бутылку капнуло несколько капель раствора для дезинфекции лент — прозрачного, без вкуса, но со слабительным эффектом, если принять внутрь даже пару глотков.
Через 15 минут Агата побелела. Через 20 — убежала к душевым. А через 30 Рафаэль сидел рядом с Марианой, смотря на её удивлённое лицо.
— С ней всё в порядке? — спросила она с искренней наигранной тревогой.
Рафаэл пожал плечами.
— Наверное, съела что-то не то. Она сказала, что это не впервые. У неё слабый желудок.
— Да? Ну... тогда надо аккуратнее с питанием. Всё-таки работа у нас ответственная.
Внутри она праздновала "скромную победу".
Да, может, это детский сад. Но это был её сад. И она — садовник.
Они встретились у барной стойки возле пляжа, где Реми уже располагался с бокалом.
— Ты знала, что она пробыла в душевой сорок минут? — спросил он, не поднимая взгляда от книги.
— Серьёзно? Бедняжка. Может, её потрясло от вида купальника кого-то другого.
— О, ма шери. Ты не просто вспыльчивая. Ты... вулкан с расписанием.
— Это не месть. Это арт.
— Месть может быть искусством. Ты в этом — Микеланджело с кислой миной.
Они рассмеялись.
Поздно вечером, когда они с Рафаэлем оставались вдвоём у станции и проверяли инвентарь, он вдруг бросил:
— Ты сегодня какая-то... злая.
— Не злая. Осторожная. Есть разница.
— Я же сказал, что она для меня никто.
— Тогда почему она продолжает быть для тебя кто-то?
Он подошёл ближе.
— Потому что ты позволяешь ей побеждать. Каждый раз, когда злишься — она побеждает. А я... я просто хочу тебя.
— Рафаэль... — она впервые за день растерялась.
Он подошёл ближе.
— Ты не понимаешь, как я на тебя смотрю? Ты всё ещё не веришь, что я выбрал тебя?
Она отвела взгляд, прикусила губу.
Он медленно приблизил ладонь к её щеке.
— Я выбрал. Ты — моя Мариана. Всё остальное — фон.
И она поцеловала его. На этот раз — без сарказма, без демонстрации, просто с благодарностью. Со страхом. С желанием верить.
Тем же вечером Рафаэль возвращается домой и застает отца — мсье Гаспара де Сент-Клера — злым, как торнадо в смокинге.
— Ты опять был с ней?
— Отец, я не ребёнок.
— Она иностранка. Ты ничего не знаешь о ней. Она пришла из ниоткуда!
— А я пришёл откуда? Из твоего бизнеса с медийными улыбками?
— Ты бросаешь всё ради... пляжа и девчонки с сарказмом вместо мозга?
Рафаэль подошёл ближе.
— Я бросаю всё, что отравляет. Она даёт мне жить. Ты — просто напоминание, что всё должно быть "правильно".
— Я не потерплю этого! Пока ты под этой крышей...
— Тогда я уйду. Потому что под её крышей — мне дышится легче.