БОННИ

С недавних пор мне близок черный цвет.
В нем нет надежды, значит нет печали,
Ни почестей, ни славы, ни побед,
Ни радостей, ни полного кармана...

В нем только лишь спокойствие и тьма,
В нем только лишь безмолвие и вечность,
В нем холод сердца, острый блеск ума,
В нем и законченность, и бесконечность...

Борши, Трансильвания, ныне Борша, Словакия.
ХVIII век.

Гайдуки нагрянули в Решинари в канун Георгиева дня перед самым рассветом. Быстренько окружили село, зажгли факелы и принялись под заливистый, захлебывающийся собачий лай сгонять народ на площадь перед церковью. Впрочем, даже матерые сторожевые псы умолкали и пятились от плетня, когда мимо них проезжали два всадника на холеных мадьярских жеребцах.

Передний - кряжистый, усатый мужчина средних лет в ярко‑красной бекеше и высокой меховой шапке - на ходу отдавал приказания. Но по тому, как он оглядывался на спутника, закутанного в черный шерстяной плащ безусого молодого человека с непокрытой головой, сразу становилось ясно, кто здесь главный. Волосы у безусого были ярко‑рыжего цвета, и когда мимо пробегали гайдуки, казалось, что именно от головы начальника они и зажигали свои факелы.

Безусый всю дорогу молчал и лишь одобрительно кивал, наблюдая за действиями подчиненных. По всему видать, что управляться с селянами им не впервой. Угроза поджечь дом подгоняла даже самых неторопливых, и через четверть часа все жители села, от малых детей до немощных стариков, собрались на площади. Тут рыжеволосый спешился и наконец‑то заговорил:

- Радуйтесь, селяне! С кровавыми убийцами Батори покончено навсегда. Новый господарь Трансильвании князь Ференц Ракоци скоро наведет здесь порядок, и вы заживете спокойно и счастливо. И в первую очередь он повелел извести всякую нечисть, которая развелась по всей стране при попустительстве злокозненного негодяя Габора Батори. Для этого он и прислал нас сюда из Клуж‑Напоки.

Ну, старик, - обернулся он к старосте, не такому уж и дряхлому на вид бородачу, не успевшему впопыхах надеть безрукавку и теперь поеживающемуся от утренней прохлады, - рассказывай, есть ли у вас в округе морои?

- Как не быть, - хмуро ответил тот. - Чай, не где‑нибудь, а в Трансильвании живем.
- Чего ж ты тут стоишь? Показывай, где они хоронятся.
- Так, господин хороший, кабы мы это знали, давно бы сами справились, — виновато пробасил староста. - А те, кто знал, уже не расскажут.

Рыжеволосый зыркнул на него пронзительно‑голубыми глазами, но затем самодовольно усмехнулся:

- Ну, старый, ты, видать, просто спрашивать не умеешь. Гляди, как это делается. — И он кивнул усатому, стоявшему по правую руку. — Начинай, хорунжий!

Разъяснений не требовалось. Дело было нехитрое и уже привычное. Гайдуки по одному подводили селян к хорунжему, а тот доставал из мешка головку чеснока и выдавал по дольке каждому испытуемому. Крестьяне морщились, но старательно прожевывали, после чего стражники отводили их в сторону.

Вдруг одна довольно миловидная девица с длинной черной косой, седьмая или восьмая по счету, поперхнулась, закашлялась и выплюнула чеснок на землю. Все замерли в испуге, даже собаки на мгновение перестали брехать. От неподвижного хищного взгляда рыжеволосого у многих по спине пробежал холодок.

- Повторить! - коротко распорядился он.

Хорунжий буквально вбил в рот несчастной новую порцию. Всхлипывая и пряча глаза, она всё‑таки разжевала едкую чесночину и после пристального осмотра — не утаила ли чего за щекой — заняла место среди прошедших испытание. Зато следующий за ней тщедушный паренек даже не попытался попробовать чеснок на вкус. Отвернул голову, дернулся было бежать, но тут же забился в цепких руках гайдуков. По толпе прошелся ропот, но тут же утих от зычной команды рыжеволосого:

- Проверить!

Один из стражников поднес нож к горлу паренька, чтобы и не думал рыпаться, а второй резко дернул за ворот рубахи. На бледной, с синими прожилками шее только наметанный глаз смог бы разглядеть крошечные красные точки. Но гайдуки как раз и были народом бывалым.

- Укушенный, ваше благородие, — четко доложил тот, что рвал ворот.

Парнишка сразу обмяк и повалился бы на колени, если бы его все ещё не удерживали под локти.

- Показывай, кто тебя кусал.

Крестьяне опять загудели, многие стали оглядываться по сторонам, но острые пики гайдуков убедили их, что лучше оставаться на месте. Да и укушенный в сопровождении четырех стражников, к всеобщему облегчению, направился не к ним, а в сторону кладбища. Рыжеволосый с ними не пошел. Уже рассвело, и ему и отсюда было прекрасно видно, что творится за кладбищенской оградой. Паренек указал на старую, уже осыпавшуюся могилу с завалившимся набок крестом. Хорунжему принесли заранее заготовленный осиновый кол. Усатый воин долго примеривался, а потом воткнул заостренную палку в могильный холмик. Дюжий гайдук поднял над головой прихваченный в кузне молот. В этот момент с бугорка вновь посыпалась земля, крест накренился еще сильнее, и кое‑кому из собравшихся на площади почудился короткий и глухой стон.

Гайдуку, видимо, тоже почудился, потому что ударить как следует у него не получилось. Кол углубился едва ли на локоть. Раздосадованный силач замахнулся снова и на этот раз приложился от души, с оттяжкой и уханьем. Но его голоса никто не расслышал. Ни одна трембита не смогла бы издать звук такой высоты, какой разнесся над сельским кладбищем. И уж конечно, не было бы в нем такой боли, отчаяния, ярости, злобы и еще чего‑то трудно уловимого. Наверное, обиды. Хотя кому и на кого тут следовало обижаться?

Народ на площади ещё долго не мог прийти в себя. Мужчины и женщины одинаково тяжко вздыхали и истово крестились на купол церкви. И только появление гайдуков с укушенным вернуло их к действительности.

- Больше никого не знаешь? — со зловещей ухмылкой спросил у паренька рыжеволосый.

Тот отчаянно затряс головой, но так и не смог произнести ни слова.

- А если еще чесночку?
- Н-н-нет, н-не знаю, - выдавил-таки из себя несчастный.
- Ну и ладно, - с неожиданным равнодушием заключил предводитель гайдуков. — Уберите его, он мне больше не нужен.
Паренек приободрился и почти радостно зашагал за конвоирами. Но дошел только до хорунжего. Бывалый воин плавным бесшумным движением выдернул из ножен саблю и с одного удара снес бедняге голову. Очень аккуратно, отработанным, точным движением, так что даже кровь брызнула в противоположную от него сторону. Гайдуков тоже не замарало, привычные ко всему ребята даже шаг не замедлили и теперь направлялись к притихшей толпе, продолжающей осенять себя крестным знамением. Возмущаться жестокостью хорунжего никто и не думал. Всё правильно - укушенный мороем после смерти сам мороем становится. А жить пареньку и так оставалось недолго - чахотку ни с чем не спутаешь.
Дознание продолжалось ещё около часа.
Выявили троих укушенных, обезвредили ещё одно логово мороя. Но каждый раз толпа вздыхала всё тише, крестилась не так истово и замерала под взглядом рыжеволосого на все меньшее время. Наконец ему и самому надоело. Стариков и детей проверять и вовсе не стали.

- Заканчивай, - вполголоса приказал безусый хорунжему.
- Скажи только, пусть хвороста принесут побольше и трупы жгут подальше от села. Не хватало ещё аппетит себе испортить.

Он повернулся к старосте, подмигнул ему и весело спросил:

- Ну, старый, в дом-то пригласишь, за стол посадишь? Проголодался я что-то. А она, - рыжеволосый указал тонким пальцем с длинным, чуть загибающимся ногтем на ту девушку, что закашлялась от чеснока, — она мне за столом прислуживать будет. Ну, что встал-то? Дорогу показывай!

Он шутливо подтолкнул старика в спину и двинулся за ним следом, наступая черными остроносыми сапогами на длинную утреннюю тень, тянущуюся от проводника. И только тут все заметили, что сам рыжеволосый тени не отбрасывает. — Пресвятая Дева! — охнула немолодая дородная крестьянка, стоявшая у него за спиной. — Да он же сам... морой!
- Ты, тетка, о том, чего не понимаешь, лучше не болтай! - одернул её дюжий гайдук, тот самый, что забивал кол в могилу. — Какой же он морой?
Морои - это мертвые кровопийцы, из могил по ночам встающие. А их благородие — стригой.
Стригои - они живые, солнечного света не боятся, и чесноком их не проймешь. И у нового господаря они в большой чести. Так что помалкивай, если хочешь до преклонных лет дожить.

- Да как же это? — не унималась женщина. -
Он же дочку мою с собой увел! А ежели укусит?
- Знамо дело, укусит, — согласился гайдук. — Сам же сказал, что проголодался. А какой же барин кровушки крестьянской не любит? Так ведь не убьет же небось! Ничего, стерпится, привыкнет.

И стражник направился вслед за начальником.
Пожилая крестьянка хотела ещё что-то сказать, но передумала, подняла глаза к нему и зашептала молитву.
А в небе над освобожденной Трансильванией поднималось солнце новой счастливой жизни.

Так эта невидимая невооруженным взглядом зараза, медленно продолжала распространяться по всему свету...

~***~

Чарльстон, Иллинойс
23 июля 1999 года

Он проследил за демоном до её логова. Теперь он ждал. Ждал рассвета, когда она станет более уязвимой.
Самым тяжелым было ждать. Да ещё заранее зная, что должно произойти. На легенды, которые он изучил, полагаться не стоило. Легенды во многом не соответствовали действительности.
Вампиры спали в постелях, не в гробах, — хитроумная уловка, чтобы дурачить невежд. И хотя дневной свет подтачивал их силы, он не превращал их в беспомощные создания. Даже после восхода солнца они могли пробудиться от мертвого сна. Могли сопротивляться, могли ранить его.
Он потер щеку. Его пальцы нащупали застарелые шрамы от царапин. У той были острые ноготки, у той, из Нью-Мехико.
При этом воспоминании его передернуло.
Он тогда чудом уцелел.
Может быть, уже тогда он исчерпал запас своей удачливости. Может быть, на этот раз он не отделается царапинами на физиономии. Может быть, на этот раз в его шею вопьются зубы.
Нырнув под руль, он нащупал под сиденьем и извлек на свет божий бутылку бургундского. Отвернул пробку. Выпил. Жидкость вяло потекла по пищеводу, но в желудке потеплело. Захотелось выпить еще.
Он пообещал себе сделать это позднее. Ни капли больше, пока дело не закончено.
«Надо быть разумным, убеждал он себя. — Ведь эта самая водичка едва не погубила тебя на той неделе».
И снова потер расцарапанную щеку.
Он глотнул все — таки еще разок, заставил себя закрыть бутылку и положил ее обратно под сиденье. Когда он выпрямился, из — за ближайшего угла вывернул автомобиль. Фары были выключены, но в утреннем свете можно было различить решетки на окнах. Патрульная машина.
Он кинулся плашмя на сиденье.
Во рту пересохло. Сердце забилось.
Подумалось, зря он так. «Зря я веду себя, как преступник. Я ведь на службе, как и эти полицейские».
Он затаил дыхание, пока патрульная машина не исчезла вдали. Она проехала так близко, что были слышны щелчки, треск и хриплые голоса из радиоприемника. Он пожалел, что не поднял стекла на окнах. Это могло показаться полиции подозрительным. Но если закупорить все окна, в машине задохнешься.
Он вздохнул с облегчением, когда голоса, наконец, стихли.
Он лежал тихо, медленно считая до ста. Потом сел и посмотрел сквозь лобовое стекло. Красные задние фары патрульной машины превратились в маленькие точки.
Открыв дверцу, он высунулся и стал изучать небо. Над островерхой крышей жилища вампира оно еще было серым. Он поставил ногу на поребрик, выпрямился и посмотрел внимательно на другой край неба. На востоке небо начинало голубеть. Из своего долгого опыта он знал, что солнце вот — вот появится над горизонтом. Он рассчитал, — когда он будет на месте, солнце уже взойдет.
Он снова нырнул в машину. Серебряное распятие висело у него на груди. Он нащупал цепочку и вытащил крестик из — под рубашки. Потом поставил на сиденье рядом кожаный дипломат. Откинув крышку, вытащил оттуда ожерелье из головок чеснока и надел его на шею.
С дипломатом в руке он вышел из машины.
Заросшая лужайка была обнесена частоколом. Он широко распахнул ворота, проталкивая ногой нижнюю перекладину через высокую траву, тем самым удачно заклинив их. На обратном пути ему придется тащить на себе мертвое тело. Он бы не хотел застрять в воротах.
Ступени крыльца заскрипели под его тяжестью. Дверь прихожей заскрежетала. Он подпер ее изнутри плетеным стулом, чтобы не захлопнулась.
Повернув ручку, он обнаружил, что дверь в дом не заперта. Это облегчало дело. Ломик ему не понадобится. Он тихонько проскользнул в дом, оставив дверь нараспашку.
Он знал, где искать ее комнату. Прошлой ночью, сразу после ее возвращения домой, в окнах слева от крыльца вспыхнул свет. Она подходила к каждому окну, опуская занавески.
В доме было тихо. Призрачный свет, проникающий в гостиную, окутал серой пеленой старый диван, кресло — качалку, торшер и пианино. Обои выглядели поблекшими и грязными. Над пианино висел написанный маслом лесной пейзаж, с веселым мирным ручейком на первом плане. В сумерках лес казался мрачным и грозным, как будто там еще не рассвело.
В дальнем углу комнаты темнел отделанный деревом дверной проем, ведущий в коридор.

Он проскользнул туда и, крадучись, подобрался к приоткрытой двери в спальню вампира.
У него перехватило дыхание и заколотилось сердце при одном только взгляде на нее. Она спала на кровати, стоящей между окнами, лежала, свернувшись калачиком, лицом к стене. Первые лучи восходящего солнца пробежали по шторам и залили комнату янтарным светом. Девушка была покрыта одной простыней. Светлые волосы разметались по подушке.
Присев на корточки, он поставил дипломат на пол. Открыл его и на ощупь вытащил молоток.
Молоток с тяжелой стальной головкой и рукоятью длиной с фут.
Другой рукой он вытащил заостренный с одного конца осиновый кол.
Зажав кол в зубах, он выпрямился. Он глядел на вампира и мечтал, чтобы она повернулась. Лицом вниз или вверх, — все равно. Он мог вогнать ей кол в спину так же легко, как и в грудь. Но она должна лежать ровно, не на боку.
Почему-то он чувствовал, что убить ее будет нелегко.
Может, лучше подождать? Ведь все равно она когда — нибудь повернется.
Но чем дольше ждешь, тем больше вероятность того, что тебя увидят, когда будешь выносить тело из дома. А он обязан был это сделать. Увезти тело далеко отсюда в багажнике своего автомобиля и спрятать его так, чтобы никто не нашел.
Люди пропадают часто и по разным причинам. Но если ее найдут здесь, с колом в сердце...
Полиция примет это убийство за проделку одержимого маньяка. Поползут слухи, начнется паника. Но хуже всего то, что все вампиры сразу насторожатся, осознав, что за ними охотятся.
И все старания этого утра пропадут даром, ведь полицейские или следователь, конечно же, вытащат кол из груди вампира. И она снова оживет, и будет опять бродить ночами в поисках добычи.
Нет. Она должна исчезнуть.

Половица скрипнула под его ногой, когда он шагнул к кровати. Она вздохнула, пошевелилась, но не перевернулась.
Все еще сжимая кол зубами, он вытянул левую руку. Ухватил край простыни, отогнутой у ее плеча. Пока он откидывал простыню, она продолжала ровно и глубоко дышать. А его дыхание заметно участилось.
Скользя вниз, простыня обнажала ее спину, плавные округлости ягодиц, гладкие ноги.
Она была вампиром, мерзким, безжалостным демоном. Но у неё было тело хрупкой молодой женщины, и он, глядя на неё, почувствовал, как жар волной прокатился по животу. Он содрогнулся, испытывая одновременно и страх и вожделение, — ощущение, близкое к экстазу, которое всегда накатывало на него в такие минуты. Обычно он стыдился подобных чувств. Однако, в конце концов, он стал считать это наградой за то, что приносит себя в жертву. Что-то вроде платы, воздаваемой ему в качестве компенсации за риск.
Без этого у него давно уже пропала бы охота нести свой крест дальше. Он знал, что это так. Расправляясь с вампирами мужского пола, он никогда не испытывал такого подъема. Только чувство облегчения. В итоге он перестал их преследовать. Он ругал себя за это, но оправдывался тем, что вносит посильный вклад в дело борьбы с вампирами. Он действовал один против целого полчища вампиров и просто был не в состоянии извести всех. Ему, конечно, приходилось выбирать. Так вот, он выбрал женщин. Хотя они и были ужасны, они возбуждали его.

Он ясно видел левую руку, чуть согнутую в локте, закрывающую остальную часть тела. Кожа на ней покрылась пупырышками от утренней прохлады. Нагнувшись вперед, он заглянул через руку, пытаясь разглядеть выпуклости груди. Как и рука, грудь была покрыта гусиной кожей. Кожа вокруг соска сморщилась. Вторую грудь ему увидеть не удалось.
Пока он разглядывал её, во рту скапливалась слюна. Закрыть рот он не мог, мешал кол, зажатый в зубах. Он попытался левой рукой перехватить вытекающую каплю слюны, но не успел.
Тонкая струйка слюны упала на руку вампира.
Бормоча что-то, она вытащила другую руку из — под подушки, вытерла каплю, повернулась на спину и наморщила лоб, будто недоумевая. Но глаза ее все еще были закрыты. Рука вытянулась на матрасе вдоль бедра. Пальцы сжали простыню, затем снова заскользили по бедру и нырнули между ног.
Наблюдая все это, он вытащил кол изо рта, замирая от страха и сгорая от желания. Он понимал, что ждать больше нельзя ни минуты.
Но он все не мог решиться. Его глаза не отрывались от спящего тела.
Ей могло перевалить уже за сотню лет, но ее тело и лицо были, как у совсем юной девушки. На вид ей было лет семнадцать — восемнадцать. Она была прелестна, восхитительна, невинна.

Если бы только она была человеком, а не мерзким, ненавистным исчадием тьмы.
Он жаждал целовать эти губы, высосавшие столько невинной крови. Жаждал ласкать эти груди, ощутить бархатистую гладкость ее кожи, почувствовать твердость сосков под своими ладонями. Жаждал прижаться к ее ногам и проникнуть в неё до самого сердца.
Если бы только она не была вампиром.
Какой стыд. Какая жалость.
«Давай кончай с этим», — твердил он себе.
Он склонился еще ниже, уперся коленями в край кровати и поднял руку с молотком. Его другая рука дрожала и дергалась, когда он подносил заостренный кол к груди. Острие остановилось под левой грудью, слегка дернулось вверх, замерло в полудюйме от поверхности тела.

Сюда.
Один сильный удар и...
Ее глаза открылись. Она задохнулась. Она схватила его за руку, вывернула ее со всей своей нечеловеческой силой. Вскрикнув, он в ужасе наблюдал, как кол выскользнул из его пальцев и упал ей на грудь тупым концом вниз.
Невыразимое отчаяние накатило леденящей волной.
Без кола...

Пока кол скатывался с её груди, он изо всех сил пытался вырвать руку, молясь о спасении. Но у неё была железная хватка. Кол скрылся с глаз, закатившись за нее.
Теперь он понял, что все было напрасно.
Но он все же ударил молотком ей в лицо. Завизжав, она рванула на себя его вывернутую руку. Другую руку она выбросила вперед, пытаясь заслониться от удара.
Он повалился ей на грудь. Её рука крепко обхватила его спину, и она задергалась под ним, извиваясь и изворачиваясь, пытаясь перевернуть его. Едва он упал на матрас, она со всей силы ударила его в пах коленом.
Дыхание перехватило. В шоке от непереносимой боли он смотрел на деревянный кол в её руке. Смотрел, как этот кол приближается к его лицу. Он попытался уклониться от удара, но парализованные мускулы не слушались.
Его сил хватило лишь на сдавленный крик, когда острие кола впилось ему в глаз.

Моро́й
(рум. moroi) — разновидность вампира в румынской мифологии. Женщина-морой называется мороайка (рум. moroaică). В некоторых произведениях румынского фольклора морой — это призрак мёртвого человека, покинувший могилу. Часто морой является синонимом других персонажей румынской мифологии (см. стригой, приколич). Например; румынский дух, который приходит по ночам, садится на грудь и «высасывает» жизнь. Часто описывается как худой человек с белыми глазами. Люди, которые его видели, жалуются на удушье, паралич и ощущение, что «кто-то был рядом».

Ференц II Ракоци
(венг. II. Rákóczi Ferenc; 27 марта 1676 1676-03-27, Борши, Трансильвания, ныне Борша, Словакия — 8 апреля 1735, Родосто, ныне Текирдаг, Турция) — князь Трансильвании (c 1704) и верховный князь конфедерации (c 1705); руководитель антигабсбургской национально-освободительной войны венгерского народа войны венгерского народа 1703—1711 годов.

Хорунжий
(бел. харунжы, пол. chorąży, укр. хорунжий), также (редко) хоружий. У слова «хорунжий» есть несколько значений:
Первоначально (с XI в.) — знамёнщик в воинских частях армий многих славянских стран. Позже (с XIV в.) — командир воинского подразделения-хоругви в средневековой Польше и Литве.
Войсковая должность в Запорожской Сечи и других казачьих общинах в XVI–XVIII вв.
Младший офицерский чин в казачьих войсках дореволюционной России (с XVIII в.), соответствующий чинам подпоручика и корнета в регулярной армии.

Гайдуки
(венг. hajdúk — букв. «погонщик») — вооружённые крестьяне, боровшиеся против османского владычества на Балканах.
Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов многие гайдуки вместе с русскими войсками боролись за освобождение Болгарии.
В Речи Посполитой и России с XVII по XIX век гайдуками назывались воины личной охраны правителей, аристократов. С XVI века до начала XVIII века гайдуками называлась определённая часть пехоты войска Речи Посполитой.

Стригой
в молдавской и румынской мифологии вампир, ведьма, в которых превращаются повешенные люди.
В румынской мифологии у стригоев рыжие волосы, голубые глаза и два сердца. По другим данным, стригои могут иметь различную внешность.
Стригоями становятся люди, одержимые нечистой силой. После смерти они начинают выходить из могилы, пьют кровь людей, мучают их, насылают кошмары.
Основной признак стригоя — это отсутствие следов тления захороненного тела.