29
Лалиса
БАНГКОК. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ
Хруст снега под ногами отзывается в тишине леса. Пышные снежные деревья окружают со всех сторон, а свежий морозный воздух придаёт сил. Прогулка умиротворяет тревожное биение сердца, которое никак не хочет сбавлять темп.
Чонгук идёт слева от меня, спрятав руки в карманы пальто. Он слегка прихрамывает, оставляя неровные следы на нетронутом снегу. Я замечаю, как он старается скрыть боль, но каждый его шаг сопровождается мимолётной гримасой на лице. Очевидно, что исцарапанные стопы всё ещё приносят ему дискомфорт. Я делаю вид, что не замечаю этого, стараясь выглядеть холодной и равнодушной, словно мне всё равно. Но это не так. Внутри всё сжимается, и я морщусь от каждого его болезненного шага.
Я пыталась с ним попрощаться. Надеялась, что после звонка Эмилии он уедет, оставит меня одну, и я смогу собраться с мыслями. Но Чонгук оказался непреклонен:
- Не для того я во всём признался, чтобы обрывать разговор на полуслове и улетать. Сейчас мы соберёмся, выйдем на улицу, и ты отдышишься. Как только тебе станет легче, мы спокойно поговорим! Я объясню и расскажу тебе всё так, как было!
Я искала в себе силы для продолжения спора, но не нашла. Сдалась и решила выслушать его исповедь. Легче мне от этого не станет - это я знаю. Дыра в душе не затянется - это тоже ясно. Но хотя бы после этого я избавлюсь от мучительного присутствия Чона.
Я вдыхаю воздух полной грудью. Холод проникает внутрь, обжигая лёгкие, но помогает немного отрезвиться и собраться с мыслями.
- Я слушаю тебя, Чонгук. Что ты хотел рассказать? - произношу на выдохе и поворачиваю голову в его сторону.
Наши взгляды встречаются лишь на мгновение, и я тут же отвожу взгляд. Не выдерживаю влияния его глаз на себе.
- Я женат почти двадцать пять лет, - наносит первый порез на сердце.
Внутри всё сдавливается, и я затаиваю дыхание.
- С самого рождения наши судьбы с Эмилией были предопределены. В тринадцать лет я уже знал, что женюсь на дочери партнёра моего отца. В этом же возрасте меня начали посвящать в семейный бизнес. У меня не было времени на детство. Не было времени на клубы, друзей, первую любовь. Учёба, репетиторы, тренировки, работа. Так по кругу, изо дня в день, из года в год. У Эмилии была та же история. Мы - единственные дети влиятельных родителей. У нас не было ни единого шанса прожить жизнь, которую мы хотим.
Я внимательно слушаю каждое его слово. Звуки леса стихают, всё вокруг отходит на второй план.
- Тогда нам это казалось нормальным, - с грустью усмехается Чонгук. - Вокруг нас были только браки по договорённости. Мы были уверены, что по-другому и не бывает. Но в шестнадцать лет Эмилия влюбилась в простого парня из небогатой семьи. Они тайно встречались два года. Она мечтала выйти за него замуж, родить детей и прожить спокойную жизнь. Тогда она ещё наивно полагала, что родители позволят ей сделать этот выбор. Словно им было дело до наших чувств.
Голос Чона звучит ровно, но я ощущаю в этих словах всю тяжесть его разочарования.
- Мы должны были пожениться, когда нам исполнится по двадцать лет, - продолжает он после небольшой паузы. - Но отец Эмилии оказался смертельно болен и боялся, что не доживёт до этого момента. Поэтому они с моим отцом решили поженить нас раньше. Они хотели быть уверенными, что Эмилия останется в надёжных руках нашей семьи. Всем было плевать на её чувства и любовь. Про себя я и вовсе молчу. Родителей волновал только бизнес. Мысль о том, что все деньги и акции могут перейти какому-то «оборванцу» - так они называли её избранника - невыносимо пугала их.
Чонгук замолкает, и между нами повисает тишина. Мы медленно идём по заснеженной аллее, и я украдкой бросаю на него короткий взгляд. Его лицо задумчивое, отстранённое, словно он глубоко погружён в свои мысли, и в то же время несчастное. Я замечаю, как его брови слегка нахмурены, а губы сжаты.
- Вы поженились в восемнадцать лет? - тихо уточняю я, нарушая тишину. - Это же совсем юный возраст.
Чонгук поворачивает голову ко мне и на мгновение задерживает взгляд на моих глазах.
- Для обычных людей, у которых есть детство и свобода выбора, это действительно молодой возраст, - отвечает он с лёгкой улыбкой. - Но мы с Эмилией в свои восемнадцать уже были в курсе всех дел семейного бизнеса, учились и работали наравне с нашими отцами. Нас вовсю готовили стать наследниками, чтобы мы продолжили их дело.
Я пытаюсь представить себе такую жизнь. Она кажется мне страшной и лишённой смысла. Зачем нужны все эти деньги и влияние, если за них приходится платить самым ценным - свободой и счастьем?
- Эмилия не пыталась настоять на своём выборе? Сбежать? - спрашиваю я осторожно.
- Конечно пыталась, но родители быстро пресекли все попытки быть с тем парнем. Угрожали ему, манипулировали её чувствами. И в итоге поженили нас.
Я чувствую, как в груди поднимается волна возмущения и сожаления. Ловлю себя на мысли, что сочувствую не только Эмилии, но и самому Чонгуку. Боюсь представить, каково это - жить по сценарию, написанному не тобой.
- Эмилия очень страдала. Мне было невыносимо наблюдать за ней такой. Тогда я и предложил ей свободный брак. Обещал всегда прикрывать и быть на её стороне. Это помогло. Она снова ожила, продолжила встречаться со своим парнем, а я... Я встречался с разными девушками. Единственный уговор, который был между нами - никаких внебрачных детей. Ни у неё, ни у меня.
С моих губ срывается нервный смешок.
- И сколько раз ты нарушил этот уговор?
Чонгук переводит на меня свой острый взгляд.
- Я нарушил этот уговор лишь раз. С тобой! - бросает он твёрдо и уверенно, отсекая любые мои сомнения.
- Понятно, - коротко киваю я, не желая углубляться в этот вопрос. Однако любопытство берёт верх, и я добавляю: - И как же родились ваши дети? Тоже по договорённости?
- Между нашим старшим сыном Субином и младшим Михо разница в пять лет. Именно столько времени мы пытались быть нормальной семьёй, - спокойно отвечает он. - Спустя два года после свадьбы парень Эмилии женился на другой и оборвал с ней связь. Это стало для неё сильным ударом и моментом прозрения. Наверное, только тогда она осознала, что в нашей жизни ничего никогда не изменится. И пришла ко мне с предложением попробовать построить настоящую семью.
Мы доходим до конца тропинки и, развернувшись, направляемся обратно в сторону дома. Снежинки медленно кружатся вокруг нас, словно, как и я, внимательно вслушиваются во всё, что рассказывает Чонгук.
- Первый поцелуй, близость, отчаянные попытки влюбиться друг в друга на протяжении долгого времени. Но ничего не выходило, - продолжает он, глядя прямо перед собой. - Мы почти ни в чём не совпадали. Я был для неё не тем, она - не той. Поэтому спустя пять лет мы вернулись к прежнему формату отношений. Эмилия искала любимого в других мужчинах, а я... Я просто скрашивал своё одиночество. Порой между нами вспыхивала страсть, но это скорее было попыткой обмануть судьбу и почувствовать друг к другу что-то большее, чем просто партнёрство. Но сколько раз мы ни пробовали бы, ничего не выходило.
Я молча иду рядом, чувствуя, как внутри меня бурлят противоречивые эмоции. Сочувствие и понимание переплетаются с болью и обидой, образуя сложный клубок чувств. Я стараюсь глубже дышать, чтобы успокоиться, но терзающие мысли клешнями впиваются в мозг и не отпускают.
- Почему вы не развелись тогда? - уточняю с ноткой недоверия.
Чонгук замолкает на мгновение, словно сам ищет ответ на мой вопрос. А потом произносит:
- Не видели в этом смысла. Привыкли. Наши отцы умерли очень рано. Почти вся ответственность легла на наши плечи, поэтому мы всегда держались вместе. К двадцати пяти годам всю основную часть своего времени мы с Эмилией посвящали семейному бизнесу. Долг перед семьёй, стремление не ударить в грязь лицом, не обеднеть, стать богаче, больше, сильнее - вот чем мы руководствовались всю свою жизнь. В этом списке не было места для «быть счастливыми».
Единственное, что в нашем браке наполняло нас, - это наши дети. И мы всегда старались сделать их непохожими на нас: счастливыми и живыми. И подарить то, чего не было - родителей.
- Живыми? - переспрашиваю, пытаясь уловить скрытый смысл его слов. - Ты не производишь впечатления мёртвого человека.
Чонгук криво усмехается и вновь встречается со мной взглядом. Лицо его кажется спокойным, но лишь на первый взгляд. Я чувствую, как он напряжён и даже обессилен.
И самое ужасное во всём этом то, что я какого-то лешего проникаюсь его историей. Верю, сочувствую, понимаю.
Мне хочется засунуть свою голову в сугроб и продержать её там до тех пор, пока не оклемаюсь. Поражаюсь, как легко меня можно обвести вокруг пальца: достаточно навешать пару лапшичек на уши, и я уже сыта и довольна.
- До недавнего времени я чувствовал себя роботом, аномалией среди людей. Ты можешь мне не верить, но за все эти годы я ни разу по-настоящему не влюблялся и не любил.
Кажется, это самый базовый крючок у лживых мужчин: убедить тебя в твоей особенности, усыпить бдительность и катать-катать-катать на эмоциональных качелях, с которых вылезти практически невозможно.
- В это действительно сложно поверить, - бросаю язвительно. - Все мы влюблялись хотя бы раз. В детстве, юности...
- Которых у меня не было? - перебивает, задав резонный вопрос. - Я не отрицаю, на моём пути встречалось много прекрасных женщин. Были те, кто впечатлял и те, кто оставлял след. Но ни одну я не мог назвать своей. Они приходили и уходили, а я оставался хладнокровным и непреклонным. Рассудок, здоровье, сон - всё всегда оставалось при мне. Мне искренне казалось, будто я защищён невидимой бронёй ото всех человеческих эмоций и чувств.
Я поджимаю губы и отвожу взгляд в сторону.
- Если это так, то я тебе искренне завидую.
«Мне бы такую броню и отсутствие чувств», - заканчиваю мысленно, желая вырвать из груди орган, циркулирующий кровь, который рвётся сейчас на части.
Чонгук горько усмехается.
- Как же часто я слышу, что кто-то завидует моей выдержке и безразличию, что хотят научиться ничего не чувствовать. Знаешь, как говорится: зрячий никогда не поймёт слепого, сытый - голодного, богатый - бедного. Так и вы не понимаете, насколько вам повезло уметь чувствовать. Уметь по-настоящему любить, даже несмотря на то, что порой это приносит боль.
Он останавливается и, взяв меня под локоть, разворачивает лицом к себе. Я стараюсь держаться уверенно, поднимаю подбородок и смотрю прямо в его глаза.
- Я мечтал хоть раз понять, каково это - смотреть на женщину и видеть только её, - продолжает он, не отводя взгляда. - Умирать от ревности, если увижу её с другим. Желать её так сильно, чтобы не хватало терпения добраться до кровати. Мне хотелось ощутить нечто такое, что выбивало бы меня к чертям из равновесия, заставляло бы чувствовать себя нормальным человеком со слабостями и чувствами.
Слёзы подступают к горлу и встают комом, перекрывая мне кислород.
Я слушаю его и вдруг задумываюсь. Может быть, не так страшно чувствовать боль, как жить с пустотой и отсутствием жизни внутри себя?
Взять хотя бы те чувства, которые я испытывала этой ночью. Они стоят той боли, которую я испытываю сейчас?
Или то, что я ощущаю себя живой стоит того разочарования, которое я ощутила, заглянув в глаза Чонгука?
Я слишком предвзята сейчас, чтобы судить. Потому что в данную секунду я готова отдать живую душу, тёплое сердце и все свои чувства в обмен на пустоту и безразличие.
- А потом я встретил тебя! - голос Чонгука вырывает меня из мыслей. - Не знаю, в какую именно секунду моя броня дала трещину: когда я увидел тебя ползущую по дереву, или когда ты вышла на ужин в гостиничном халате. Может, это случилось чуть позже, когда ты стянула с себя мокрое платье прямо в лифте, чтобы показать мне свой протест, - расплывается в улыбке, видимо, вспомнив этот момент.
Я его, к сожалению, не помню. Или теперь к счастью.
- Ты зацепила меня с самого начала. И я...
- Не нужно этих слов, Чонгук! - резко перебиваю я. - Я обещала выслушать твои объяснения, но слушать признания не стану.
- Боишься в них поверить? - с лёгкой усмешкой спрашивает он, наклоняясь ближе.
Боюсь.
Потому что не знаю, где правда, а где красивая игра слов, за которой скрывается холодный расчёт.
- Не хочу тратить своё драгоценное время и слушать пустую болтовню, - отвечаю я, стараясь звучать уверенно, и делаю шаг назад. - Если тебе больше нечего рассказать про свою семью, то я пойду.
- Мою семью, - эхом повторяет он. - Ты правда считаешь, что у нас семья с Эмилией?
- А как вас ещё назвать?
- Я называю наш союз браком. Дефектом. Изъяном. Но не семьёй. Мы так и не смогли ею стать, сколько бы раз ни пытались. Мы стали прекрасными родителями, партнёрами, лучшими друзьями, командой, опорой. Да кем угодно, но не семьёй, где два человека любят друг друга.
- Утром на кровати ты сказал, что нужен своей семье, - холодно напоминаю ему, скрещивая руки на груди.
- Потому что я не считаю своих детей браком, изъяном, дефектом. Когда речь идёт о них и Эмилии - мы семья.
Выкрутился. Ещё бы. Его мастерство впечатляет. Уверена, что он обладатель многолетнего стажа по обману.
- Хорошо, называй это, как хочешь. Факт остаётся фактом: ты женат уже двадцать пять лет. И в тот день, когда я задала тебе прямой вопрос о твоём семейном положении, ты сознательно солгал мне! - мой голос дрожит от злости и обиды.
Я отступаю ещё на шаг, стараясь создать между нами хоть какую-то дистанцию.
- В тот день, когда ты задала мне этот вопрос, Эмилия отдыхала на Мальдивах с тем самым мужчиной.
- Которого любила все годы? - уточняю правильно ли я его поняла.
- Да. За пару месяцев до нашего с тобой знакомства она сообщила, что случайно встретилась с ним во Франции на деловой встрече. Оказалось, что он уже давно разведён. И между ними вспыхнули прежние чувства. Я наблюдал за ней и видел, как она расцвела рядом с ним за считаные месяцы. Понимал, что она впервые за долгие годы по-настоящему счастлива. И ждал, что со дня на день она придёт ко мне с просьбой о разводе. Я был уверен, что мы уже в шаге от него. Поэтому, когда я отвечал тебе на твой вопрос, я искренне считал, что наш развод - это вопрос времени.
- Почему же сам его не предложил?
Стараюсь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кипит.
- Отвечу честно: я считал и до сих пор считаю, что Эмилия должна была сама прийти ко мне с этим разговором. На тот момент мне этот развод был не нужен. У меня в приоритете были более важные рабочие вопросы, которыми я занимался, - он замолкает на несколько мгновений, а потом добавляет: - Но потом со мной случилась ты, и всё изменилось.
Я кусаю себя за внутреннюю сторону щеки, сжимаю пальцы в кулаки, вдавливая ногти в ладони, чтобы боль отвлекла от смешанных чувств к человеку напротив. Напоминаю себе, как мой биологический отец обманывал маму, как обещал ей всё на свете, а в итоге заставил её рыдать перед ним на коленях.
- Ты хотя бы раз задумался о том, чтобы рассказать мне правду? - мой голос дрожит, и я не могу этого скрыть. - Что ты вообще планировал делать дальше? Вести двойную жизнь? Чонгук, чёрт возьми, я ведь доверилась тебе.
В глазах начинают собираться слёзы.
- Дважды. Я хотел рассказать правду, когда сорвался и прилетел к тебе после отпуска с сыновьями. Но в тот день ты рассказала мне про вашу историю с Марком и про родного отца. Тогда я понял, что как бы мы с Эмилией ни воспринимали наш брак, для тебя, девочки, выросшей в неполной семье, всё это показалось бы сущим кошмаром и ложью. Я не смог бы тебе ничего объяснить. Ты бы просто не услышала.
- А сейчас, думаешь, услышу?
- Очень надеюсь, потому что... - он замолкает.
- Продолжай, - с губ срывается нервная усмешка. - Потому что сейчас я беременна от тебя? Потому что испытываю к тебе сильные чувства? Потому что выгляжу убогой, уязвимой и нуждающейся в твоём ничтожном присутствии?!
Он делает осторожный шаг ко мне, но я тут же отступаю.
- Не подходи ко мне!
- Не знаю, какой видишь себя ты, но я вижу перед собой хрупкую, эмоциональную и вспыльчивую девушку, но при этом сильную, рассудительную и заботливую.
Я сжимаю пальцы ещё сильнее. Боль от ногтей, впивающихся в кожу, немного отрезвляет.
- А сказать я хотел, что очень надеюсь, что ты меня услышишь, потому что я люблю тебя. Но остановился, чтобы в очередной раз тебя не злить.
Чонгук прячет руки в карманы и вглядывается в мои глаза.
- Одно твоё присутствие сейчас неимоверно меня злит, - признаюсь от всей души. - Но так как тебе плевать, продолжим этот разговор. Когда ты хотел признаться мне во второй раз?
- Когда понял, что люблю тебя!
Закрываю глаза, стараясь совладать с собой и не исцарапать его рожу.
- После Лондона, когда понял, что не готов тебя отпустить ни сегодня, ни завтра, никогда. Я понимал, что мне уже мало того, что было между нами. Хотел видеть тебя не только на выходных, а постоянно.
Каждое его слово полосует сердце ножом. Я не понимаю, правду он говорит или продолжает свою искусную игру.
- После открытия школы я планировал поговорить с Эмилией о том, что нам пора развестись. После чего поехать к тебе и честно рассказать всё то, что рассказываю сейчас. Мне нужна была всего неделя, чтобы решить все эти вопросы. Но всё вышло из-под контроля.
Я опускаю глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Его откровения не приносят мне никакого облегчения, только усугубляют внутренний конфликт.
- Я тебя услышала.
- Я понимаю, что ты сейчас во многое откажешься верить. Будешь отчаянно внушать себе, что ничего для меня не значишь. Ведь так легче держаться за свои принципы.
- Как слепому не понять зрячего, голодному - сытого, а бедному - богатого, так и человеку без принципов не понять того, у кого эти принципы есть, - ядовито бросаю отсылку к его же словам.
- Принципы, - он слегка усмехается, и эта насмешка вызывает во мне новый прилив злости. - Знаешь, почему ты презираешь и избегаешь женатых мужчин?
- Потому что вы ненадёжные мерзкие лжецы!
- Нет, моя девочка! Твой принцип построен на одном лишь факте - ты в каждом женатом мужчине видишь своего отца, который когда-то причинил неизгладимую боль твоей матери и тебе в том числе.
Его слова метко бьют прямо в цель. Глаза наполняются слезами так резко и неожиданно, что я не успеваю сдержать их поток. Меня начинает трясти. Горячие капли одна за другой скатываются по щекам.
Я даже не замечаю, как Чонгук сокращает между нами расстояние и, коснувшись моей щеки, начинает стирать слёзы тёплой ладонью.
- Но наше с ним отличие в том, что я сделал свой выбор! И он не причиняет никому боли! Ни тебе, потому что ты - мой выбор! Ни Эмилии, потому что ей абсолютно плевать на меня, как на мужчину, и она не претендует на меня.
- Но претендует на место у твоего плеча, - выплёвываю с пренебрежением, вспомнив, как она по-хозяйски взяла его под руку в тот вечер.
- Потому что она прожила всю свою жизнь у этого плеча и уже не помнит другой жизни.
- Прости мне мой эгоизм, Чонгук. Но я претендую на мужчину целиком и делить его по частям с другими не намерена. Поэтому нам явно с тобой не по пути.
- Ты меня не слышишь! Я тебе уже сказал, что разведусь. Это лишь вопрос времени!
Он бережно обхватывает моё лицо обеими руками и притягивает к себе. Я пытаюсь вырваться из его хватки, но Чонгук не позволяет этого сделать. Держит крепко, хотя физической боли не причиняет.
Только моральную.
- Я клянусь тебе, что единственная ложь, которая была между мной и тобой - это моё официальное семейное положение, - произносит, смотря прямо в мои глаза. - Всё остальное, что я говорил тебе раньше и говорю сейчас, - правда. Я хочу, чтобы ты осмыслила это и приняла.
- Я не хочу всё это принимать и осмыслять!
- Знаю, - мягко улыбается. - Потому что, если ты сейчас позволишь себе поверить мне, то почувствуешь поражение. Однако, когда всё-таки решишься проиграть самой себе, ты поймёшь: война происходила только в твоей голове. А, значит, проигравших нет.
Я пытаюсь осмыслить его слова, но в голове бардак из мыслей и эмоций.
- Спасибо, что выслушала, - заключает он и, наконец, отпускает меня.
Делаю шаг назад, стараясь восстановить равновесие. Глубоко вздыхаю и, пытаясь сохранить твёрдость в голосе, спрашиваю:
- Теперь ты оставишь меня в покое?
Он смотрит на меня внимательно и отвечает с лёгкой улыбкой на губах:
- Нет. Теперь я буду возвращать твоё доверие.