Бумажные журавлики

Весь вчерашний день я провалялся в постели, даже не удосужившись спуститься вниз за ежедневным кофе или перемолвиться с Фрэнком парой слов. Наверное, я был слишком напуган тем, что произошло позавчера ночью. Черт возьми, я осознавал, прекрасно осознавал, что делал, и знал, что это должно произойти рано или поздно. Удобно занимать позицию выжидания и замещения. Я весь октябрь в Нью-Йорке убеждал себя, что я ждал его сообщений только потому, что переживал за здоровье, и пытался не рассказывать о себе, чтобы он не привязывался. Ложь и еще раз ложь, больше самому себе, чем ему. Я никогда не стал бы лгать Фрэнку о том, что происходит у меня внутри. Кому угодно: Майку, БиДжею, себе, но только не этому парню, который для меня был открытой книгой. Он не спрашивал, а я молчал. Хранил молчание. Когда он переодевался при мне, мыл посуду, повернувшись ко мне спиной, иногда оглядываясь с улыбкой, когда мы смотрели мультфильмы, и он клал голову мне на плечо или колени. Каждый раз, когда он касался меня, я молил все высшие существа, чтобы это прекратилось, при этом ища возможности коснуться его самому. Это безумие. Все то, что происходит со мной и внутри меня - настоящее безумие. Я не знаю, что это было. Просто как выброс адреналина. Я не знаю, и он не знает, я уверен. И даже сейчас, лежа в кровати в его доме, я продолжаю врать себе обо всем, заглушая каждую правдивую мысль, перебивая внутренние монологи притянутыми за уши контраргументами, которые испаряются, едва в памяти всплывают стоны, слетавшие с его губ. Я не хотел все так опошлять. Я боялся касаться его лишний раз, чтобы не разрушить эту хрупкую невинность, чистоту дружбы. Я не хотел пачкать ее грязными стонами и пошлыми фразочками, не хотел пятнать этого светлого чувства, заполнявшего меня каждую минуту моего существования, даже во сне. Проще было отвернуться, выйти из комнаты, сменить тему. Да что угодно, только бы не замечать, как сердце начинает биться быстрее, и как в его глазах появляется ответная нежность. Потому что я слишком уважал его или не хотел ранить себя - не так уж и важно. Причина не имеет значения, потому что в итоге, когда снимаешь все розовые очки, отделяющие сознание ото всего придуманного, остается сам факт - я испугался, и больше за себя. Я не боялся любить мужчину, я до дрожи не хотел связывать себя с умирающим, предчувствуя, как болезненно будут разрываться нервы с каждым ударом гвоздя в крышку гроба. И то, что будет. Когда я приду домой и первый раз включу компьютер, не ожидая ничего от него. Как это будет тянуться день за днем, отзываясь сединой в моих волосах и порезами от острых краёв бумаги на коже. Мы, художники, так часто режемся бумагой, не правда ли? И у всех в темном шкафу припрятана бутылка чего покрепче специально для одного из сотни таких дней.

Я прислушался к дому. Кроме включенного в гостиной телевизора не было слышно ни звука, значит, Фрэнк залипает за книгой, включив фоном музыкальный канал. Странно, обычно он проводит время в своей черно-белой комнате. Он ждет меня? Я сполз с кровати разминая затекшие за сутки ноги. От меня все еще пахло алкоголем и потом. Проведя рукой по коже на лице, я почувствовал засаленную щетину. Быстрый душ, и я нерешительно спускаюсь вниз, слыша, как телевизор становится тише.

- Привет, - сажусь рядом с ним на диван, впиваясь взглядом в изгаляющуюся на экране Бритни Спирс. Он выключает телевизор. Я продолжаю смотреть в черный прямоугольник.
- Джи, давай же, - он поворачивается ко мне всем корпусом, - скажи мне все. Обвини, разозлись, накричи, ударь. Я виноват, и я это понимаю. Не томи.

Встаю с дивана, шлепая босыми ногами на кухню за пивом. Алюминиевая банка холодит руку, и я делаю первый глоток. Выпить бы воды после суток голодания, но хмель уже ополоснул стенки желудка. Возвращаюсь в зал, садясь там же. Фрэнк сидит, опираясь локтями о колени, смотря в пол. Руки теребят края рукава толстовки. И слова будто пропадают. Все то, что я хотел ему сказать, каждое слово, которое казалось мне правильным еще на лестнице, теперь теряло свой смысл, когда я смотрел на него - человека, меняющего мою жизнь. Я чувствовал слишком много, чтобы найти в себе слова выразить хотя бы одну мысль, не спутав окончаний или букв. Язык прилип к нёбу, и глоток пива позволяет вернуть ему подвижность.

- Извини, мне нужно идти, - он встает с дивана, чуть пошатываясь, - у меня сегодня первая процедура.
- Фрэнк, - я откашливаюсь, делая очередной глоток, понимая, что все равно придется говорить, преодолевая эту неловкость и страх рано или поздно. Он садится обратно, снова опираясь локтями на колени. - Я хочу у тебя попросить прощения. Я не хотел тебя использовать, или что-то подобное. И не хотел пачкать то светлое, что есть между нами. Я поддался не столько твоей провокации, сколько своим собственным желаниям, которым просто нужен был повод. Я не хотел оскорбить тебя этим.
- Мы же будем откровенными, да, Джи? - к его ногам с носа скатилась капелька. - Это было великолепно. Это было лучшим, что случалось со мной. Но теперь ты не обязан как-то продолжать. Ты можешь игнорировать происшедшее, забыть, можешь собрать вещи и свалить. Ты ничем не обязан мне.
- Ты не услышал меня, - осторожно касаюсь его плеча и, не чувствуя сопротивления, сжимаю, ожидая, что он посмотрит, - я сказал, что это было воплощением моего желания, и ты просто дал мне повод. Я был искренним с тобой до последней секунды. И если я обидел тебя таким поведением...
- Ты дурак. Ты же натурал, и почти переспал с парнем. Неужели для тебя это не меняет ничего? Я парень, я парень, больной лейкемией, который встретил кого-то очень особенного в последние месяцы. Черт, Джи. Ты просто не представляешь, что ты значишь для меня.
- Я представляю, - заверил я, опустошая банку наполовину, - и, поверь, ты значишь не меньше. Ты стал для меня центром моего собственного маленького мирка размером со вселенную в моей груди. Я не готов сказать что-то большее, но... Просто попробуй понять так...
- Я боялся, что ты... Что ты сделал это из-за алкоголя. Или из жалости. Или потому что ты Джерард, ты такой. Я не хотел тобой пользоваться или принуждать, ранить...
- Посмотришь мне в глаза? - спросил я. Он очень чуткий, и взгляд объяснит лучше, чем все эти сбивчивые речи.

Он выпрямился, встречаясь со мной взглядом. Я видел каждый лопнувший капилляр, каждый сосудик, образующий тонкую красную сеточку, я видел ореховые глаза, казавшиеся медовыми от солнца, видел нежность и сожаление, смешанные с надеждой. Он молча обнял меня, доверчиво уткнувшись носом в ключицу.

- Ты же понимаешь, что я хотел сказать? Я бы сказал, но слов будет недостаточно. И для меня неважно, какого ты пола, если я нахожу себя счастливым, когда ты рядом, и вижу, что ты тоже счастлив.
- То есть, ты никуда не денешься?
- Никуда, - ответил я, целуя его в висок, - я же нужен тебе.
- А я тебе?
- И ты мне, - глажу по спине, прижимая к себе, чувствуя, как он, размякший после долгого напряжения, дрожит. - Прости, что так долго.
- Всего-то четыре с половиной месяца, - чувствую, как он улыбается, - впереди еще столько же, или больше, как получится.
Я молчу, оглядывая гостиную, будто вижу ее впервые. Тут светлее, чем в самый солнечный день, и воздух пропитан не только запахом кофе, но еще чем-то неуловимо сладким, знакомым, редким и отовсюду одновременно.

- Мне пора, - он размыкает объятья, поднимаясь, - приду часа через два, наверное...
- Я с тобой, - тут же подрываюсь с места, на ходу допивая банку, - дай только футболку на толстовку сменить.

Я сижу в уже ставшем родным коридоре почти час. Полтора альбома «Мисфитс», это не так уж и много. В процедурную меня, понятное дело, не пустили. Там все должно быть стерильно, все такое. В его тонкую руку, наверняка, воткнули огромную иголку, и через нее в организм по капле поступают вещества, которые должны справиться с болезнью прежде, чем болезнь справится с ним самим. Вечный вопрос - кто кого. «Мисфитс» или «Смитс», «Сникерс» или «Марс», рак или Фрэнк. Это везде, это окружает каждого из нас. Самым актуальным «или» для меня сейчас является «Нью-Йорк или Нью-Джерси». Что бы я ни выбрал, для меня это будет новым. Не таким, как раньше. Хоть я и сросся с Большим Яблоком кость к кости, этот город вывернет мне все суставы, как и родной штат с крохотным городком, который я по весне называю своим вишневым раем. Мне кажется, я знаю, что я выберу.

Дверь открылась. Он выглядел отвратительно. Будто постаревший на несколько лет, он прислонился спиной к стене, чтобы не упасть.

- Уведи меня отсюда, - прошелестел он потресканными губами.

Мы отошли от кабинета на пару метров, когда Хэйли, проводившая процедуру, окликнула нас. Похоже, эта молодая медсестричка взяла полную опеку над нами.

- Джер, Фро, стойте, - каблучки торопливо зацокали по полу, - когда приведешь его домой, первым делом искупай. Дай полежать в ванной минут пятнадцать, только в теплой, не выше тридцати градусов. А потом зеленый чай с лимоном, а лучше клюквой, и вообще, следи, чтобы он ел больше фруктов, даже если не хочет.

Я взял такси. В таком виде он точно не пройдет путь до дома в почти сорок минут, да что там, я подхватил его на первом же лестничном пролете, помогая избежать падения с ослабевших от лекарства ног. В машине он мгновенно уснул, и понимающий таксист даже выключил музыку, видя, что парень с трудом дышит. Он не донимал разговорами, не расспрашивал. Только пожал мне руку, когда я благодарил.

- Берегите себя, мальчики, - крикнул он в окно, отъезжая еще до того, как я открыл дверь своим ключом.

Ослабленный Фрэнк с трудом сам разделся, пока я наполнял ванну, размешивая в воде соли. Он окунулся в воду, блаженно закрывая глаза, откидывая голову на надувную подушку.

- Лежи, а я чай сделаю. У тебя есть клюква?
- Есть, в морозилке, - промурлыкал он, - но ее не надо, желудок будет болеть, у меня гастрит.
- Я лучше вылечу твое обострение гастрита потом, чем не дам нормально лечиться сейчас.

У него и правда была клюква. Я размял ее в тарелке, пока заваривался чай, и добавил сахара, чтобы было не так мерзко. Попробовав на вкус, что получилось, я сам себе кивнул, и, перелив смесь в тумблер с крышкой, чтобы не остыл, пошел наверх.

Фрэнк спал. Бедняга так утомился, что вырубился прямо в воде, не думая о том, что может захлебнуться.

- Фроо, - я провел рукой по его лбу, убирая прилипшую мокрую прядку, - просыпайся, давай смываться и в постель.

Тот с трудом открыл глаза.

- Я так устал, Джи... Я не могу, - он звучал настолько болезненно жалобно, что я почти готов был позволить ему остаться.
- Нет, малыш, давай, - я протянул ему руку, и, едва он ухватился за нее, потянул вверх. Он встал, сразу отворачиваясь. Мне было неудобно смотреть на его наготу, но... - тебе нужно быстренько ополоснуться и все, можешь спать, сколько хочешь.

Снова жалобный, изможденный взгляд. Я беру в руки мочалку и удивляюсь, что на полке нет геля для душа.

- Там мыло, - отвечает на немой вопрос Фрэнк, кивая в сторону шкафчика.

Он моется детским мылом.

Я осторожно начинаю водить мочалкой по его спине, наблюдая, как на коже остается пенный след, и как маленькие пузырики лопаются на воздухе. Мои прикосновения нежные, пальцы не касаются кожи. Лопатки, ребра, поясница... Спускаюсь ниже, обводя бедра, потом - икры. Придерживая его одной рукой, второй намыливаю стопы, и разворачиваю лицом к себе. Он не сопротивляется. Я прохожу по его плечам, предплечьям, после моих прикосновений к груди он начинает дышать тяжелей. Нет, только мочалка, больше никаких пальцев. Едва касаюсь живота, и перехожу на бедра, игнорируя полувставший член. Нет, милый, не сегодня... ты устал... Беру душ и смываю с него всю пену, вдыхая в себя аромат детского мыла, такой знакомый, напоминающий мне о собственном доме. Фрэнк дрожит, когда я выключаю воду и заворачиваю его в полотенце. Больше от усталости, чем от холода, на мой взгляд. Веду его в комнату, переодеваю в ночную пижаму. Он забирается на кровать, и я, подоткнув одеяло со всех сторон, протягиваю ему тумблер.

- Выпей, сколько сможешь, - сажусь рядом с ним, облокачиваясь на спинку кровати.
- Спасибо, что ты рядом, - он кладет голову мне на плечо, вздыхая, - и прости, что все это видишь... Я хотел бы быть сильным.
- Глупости, Фрэнки, - просовываю одну руку ему за спину, обнимая, прижимая к себе, - я рад, что ты доверяешь мне настолько, что позволяешь заботиться о себе.

Он двумя руками подносит ко рту тумблер, он опасно скользит, и я придерживаю, пока он делает последний глоток, чуть морщась. Забираю у него посудину, и помогаю улечься на кровати. Хочу уйти, но он сжимает мое запястье, и я ложусь рядом на спину, позволяя ему устроиться у меня на груди. Он ложится в позу эмбриона, обнимая меня.

- Джи, - шепчет он в полудреме, - даже если ты уедешь в Нью-Йорк... Ты будешь со мной, пока я жив?

Я отвернулся в сторону окна как раз вовремя, чтобы непрошеная слезинка скатилась не в волосы, а впиталась в льняную наволочку.
- Конечно, - отвечаю я, гладя его предплечье.