Часть 38
Тёмные облака рассеивал мигающий свет сигнального огня самолёта, вспыхивая и также погасая. Прислонив подушечки пальцев к иллюминатору, я наблюдала, как от тепла кожи появляется лёгкая радужка испарины. Или, может быть, мне это только кажется, и на самом деле ничего нет. Очертания постепенно расплываются, взгляд ускользает, цепляясь за разорванные облака. И я не сразу слышу приторно-сладкий голос стюардессы, которая предлагает мне напитки. Я не поворачиваю к ней голову, только ощущаю аромат знакомых духов.
Странно, потому что персонал, особенно на борту, избегает любых выраженных запахов, не пользуясь ни духами, ни средствами с отдушками, ведь в закрытом пространстве любой аромат становится слишком вызывающим, может вызвать тошноту или просто раздражение пассажира. Хотя здесь, на этом огромном частном самолёте, где есть спальня и даже спа-кабинет, вряд ли несколько нажатий на пульверизатор классического Dior Poison способны кого-то задушить — скорее это часть общей сцены, такой же элемент обстановки, как кожа кресел или приглушённый свет.
В любом случае, мне наплевать.
На соседнем кресле лежат большие бумажные пакеты с одеждой внутри и коробка обуви. Я бы и не посмотрела на них, если бы не стюардесса. Она в которых раз интересовалась не хочу ли я переодеться перед приземлением. Я ответила "Нет", но хотела сказать "Отвали". Должно быть, я так и сказала, после чего аромат Dior Poison на какое-то время не ощущался под носом.
Я провела пальцами по лицу, ощущая под подушечками прилипший от высохших слёз песок. А ещё стяжки на щеке. Щека всё еще разбухшая. Она должна начать болеть, но действие обезболивающих или той хрени, что были в соке, который я выпила (не помню как), сразу после посадки в самолёт, по-видимому, до сих пор действует. Иначе кто знает, от какой боли разрывалась бы лицо? И моё сердце.
Как бы я себя вела? Впала бы в истерику? Разодрала бы идеально-уложенные белые кудри стюардессы или прыгнула бы на бугаёв в масках, сидящях напротив меня. Или бы просто забилась под сиденья?
То, что я не заложница, мне давали понять исключительно обходительным, почти демонстративно вежливым отношением и тем, что к моему уху приложили огромный, почти музейный телефон с антенной, из динамика которого звучал голос отца. Он спокойно говорил о том, что для моей безопасности меня необходимо переместить и передать под протекцию ЧВК «Шэдоу Компани», что сам он не может быть рядом, потому что находится в бункере и не готов рисковать мной, поэтому я не с ним. Он просил меня потерпеть, всего немного, обещая, что мне обеспечат наилучший приём, и повторял, что чем дальше я от него, тем безопаснее для меня.
Я уже слышала подобное... Запах горячей кожи, улыбка чувственных губ искаженных шрамом.
Виски прострелило болью, и я вытянулась на кресле, втягивая воздух через ноздри. К запястьям прикасаются прохладные пальчики. Светлые кудри почти что касаются моего лица. Лак для волос у неё сильный, ни один волосок не выбился, всё зафиксировано до идеальности.
— Пульс в норме. Она отходит. Доктор осмотрит вас, мисс, по прибытии.
С чего я вообще взяла, что это стюардесса?
— Меня зовут Марин, — говорит она уже не таким сладким голосом. — Я помощница коммандера Грейвза. Самолёт приступает к снижению, поэтому вам лучше не вставать.
Грейвз... Филлип Грейвз. Отец познакомил нас на Балу Дебютанток несколько лет назад. Бальный зал, залитый мягким светом люстр и свечей. Мужчины в смокингах, девушки в воздушных платьях. Кажется, это было в прошлой жизни.
— Где мы?
— В Техасе.
— Далеко не улетели.
Помощница улыбнулась, машинально поправляя идеально уложенные волосы у воротника белой рубашки под чёрным пиджаком.
— Марин.
— Да, мисс Шрёдар-Вандерхорпсен? — она слегка наклонилась ко мне, сохраняя ту же безупречную вежливость.
— Вели капитану повернуть боинг, — я сглотнула, хотелось пить. — У нас отмена, Марин. Я хочу домой. Мой дом в... — я уже и не знала где он.
— К сожалению, мы не можем выполнить вашу просьбу. Позвольте заверить вас, что ваше пребывание в поместье «Блэкстоун Холл» будет организовано на самом высоком уровне. Коммандер Грейвз там не принимает гостей, и тот объём подготовки, который был проведён к вашему приезду, свидетельствует о его особом внимании. Уверена, вы оцените комфорт, приватность и уровень заботы, которые вам будут предоставлены.
— Нет.
— Я могу вам предложить воды?
— Я хочу, чтобы вы все отвалили.
— Боюсь, это невозможно, мисс.
Принадлежность к высшим кругам — это не только доступ к деньгам, связям, безупречно скроенной одежде и частным боингам, но и вполне реальная вероятность однажды оказаться на борту этого же самого боинга будучи вывезенной в какое-то поместье потому что на вашего отца объявили охоту террористы, криминальные синдикаты и ещё Бог знает кто, все сразу, из-за программы, в которую он вложился и которая стала самой желанной целью.
Фантом, чтобы исчезнуть. Хотела бы я сейчас воспользоваться семейными благами.
После приземления самолёта, у трапа мне открыли дверцу джипа. Разумеется, чёрного. Цвета престижа или погребения.
Марин села рядом, почти не обращая на меня внимания, устроившись с той же безупречной собранностью и, опустив взгляд, отбивая подушечками больших пальцев по экрану айфона.
Поместье «Блэкстоун Холл», несмотря на помпезное название, походил на довольно скромное ранчо. Тот факт, что оно принадлежит очень обеспеченному человеку, свидетельствует немногое: высокий, тянущийся по периметру забор, повсеместные камеры слежения.
Огромные территории пустой земли, где-то засеянные, местами пустые, которые мы пересекали на машине довольно долго, прежде чем приблизиться к дому. Это могли быть земли Грейвза. Территория человека, построившего собственную военную компанию, закономерно одержимого приватностью. Я спросила об этом Марин.
— Конечно все эти территории — собственность коммандера, — просто ответила она, не отрываясь от телефона. — Порядка нескольких тысяч гектаров.
На равнине всё как на ладони. Можно вычислить угрозу и без спутников.
— Он здесь живёт?
— Да, коммандер чаще всего проживает здесь.
Марлин отложила телефон и посмотрела на меня.
— Мисс Шрёдар-Вандерхорпсен, позвольте заверить вас, что ваше пребывание здесь планируется быть спокойным и максимально комфортным.
— Надолго я здесь?
— Мне это неизвестно.
— А если мне нужно будет... — в горле заклокотало, и на глаза начала наползать влажная поволока; джип остановился, и спецназовец в маске открыл нам дверь, впуская внутрь поток сухого воздуха. — Мне будет необходим телефон, на случай если я захочу связаться... или если со мной захотят поговорить...
Собственный пульс отдался в шее. Саймон. И всё то, что осталось там, по ту сторону, где мы вместе сорвались с края — с того самого острого ножа, которым он срезал собственное лицо.
Моё запястье крепко обхватили влажные пальчики Марлин.
— Спутниковый телефон вам будет предоставлен, однако круг лиц, с которыми вы сможете связаться, ограничен, — она внимательно смотрела мне в глаза. — Эти детали вы обсудите с коммандером.
Прежде чем выйти из машины, она на секунду задержалась, будто решая, стоит ли говорить дальше, и всё же добавила:
— Также прошу вас не предпринимать попыток покинуть территорию. Здесь повсюду установлены системы видеонаблюдения, а служба безопасности, обеспечивающая контроль — самая лучшая в мире. Забор под высоким напряжением. Если вы попробуете перелезть, чего, разумеется, сделать не сможете — он достаточно высокий, — то вас просто убьёт током. Однако любые попытки приблизиться к нему будут пресечены задолго до того, как вы подойдёте вплотную. Даже в маловероятном случае, если вы каким-то образом всё же достигнете забора и, простите за выражение, не поджаритесь, пешком вы эти земли не преодолеете — расстояния здесь слишком велики. На машины тоже рассчитывать не стоит: доступ к ним ограничен. Система запускается не ключами, а кодом (его вам не сообщат даже под угрозой смерти), и, к тому же, всё находится под спутниковым контролем.
Её лицо выражало надежду на понимание.
— Я не хочу сбегать, — ответила я.
Просто потому что мне некуда.
— Чудно, — её красные губы изогнулись в лёгкой, аккуратной улыбке. — Мне бы не хотелось лишних хлопот.
Выйдя из машины, тело сразу обдало горячим воздухом. Светало. Подсветка дома мягко выхватывала из полумрака тёмно-серые стены трёхэтажного здания. Гравийная дорожка ровно хрустит под ногами, зелёный газон подстрижен до идеальной гладкости, а вдоль дорожки вытянулись высокие выстроенные по линейке туи.
В дальней части, у ворот, стояли машины и небольшая будка, слишком скромная, чтобы вместить всю охрану, и от этого становилось только очевиднее, что вся эта внешняя простота — лишь фасад, аккуратно подобранный образ, в то время как настоящая система безопасности, контроль и наблюдение скрыты где-то под землёй.
Мы прошли в дом, и первое, что ощущалось внутри, — это свет и пространство: всё выдержано со вкусом, без избыточной роскоши, но с той продуманной дороговизной, которую не нужно демонстрировать. Поднявшись на второй этаж, Марин открыла дверь одной из комнат электронным ключом.
— Это ваша спальня.
Комната оказалась скорее отдельной квартирой, чем просто спальней: высокие потолки, в центре огромная кровать, мягкая и безупречно заправленная, а дальше, под широкой аркой, небольшая гостиная зона с диваном, усыпанным фиолетовыми шёлковыми подушками, аккуратным стеллажом с книгами и плазмой на стене.
— В ванной вы найдёте все необходимые принадлежности, — продолжила Марин, нажимая кнопку на пульте, и ставни на окнах мягко поползли вверх, впуская больше света. — Я не знала, каким косметическим брендом вы пользуетесь, поэтому взяла всего понемногу из топовых, преимущественного французского и швейцарского производства. В гардеробной вещи вашего размера. Если увидите высокие сапоги, не самого приметного вида, не пугайтесь — это ковбойские для ранчо. Да, да, у нас здесь две лошади. Коммандер как-нибудь сводит вас. Я, признаться, этих созданий опасаюсь — у меня был не самый удачный опыт в детстве.
Марин положила пульт на столик.
— Я могу пригласить для вас стилиста, массажиста, мастера по маникюру и педикюру — любого специалиста в области красоты и здоровья. Я предвидела, что это может вам понадобиться, поэтому со всеми уже подписаны NDA*, — добавила она, поправляя и без того идеально висящую портьеру, едва касаясь ткани.
— Ну вот и всё. Завтрак вам подадут через полчаса. У вас ведь нет аллергии на миндальное молоко? Я распорядилась приготовить вам кашу с фруктами. А после завтрака к вам придёт врач, чтобы осмотреть вашу травму, — она на мгновение задержала взгляд на моей щеке.
— Не нужно. Всё, что я сейчас хочу это... — я села на кровать чувствуя слабость. — Мне нужно поспать, — я скинула кроссовки и легла, накрывая себя одеялом с головой.
Марлин опустила ставни обратно, после чего произнесла:
— Чудно. Отдыхайте, мисс Шрёдар-Вандерхорпсен.
Я проспала несколько суток, выныривая в реальность короткими, неустойчивыми промежутками между сном. Сны не снились, не было вообще никаких картинок. Кошмаров тоже. Я их проживала наяву.
Мысли о Саймоне, о том, что в его теле живут двое — не они разрывали меня изнутри. Гораздо болезненнее, неизбежнее было другое понимание: как бы безумно я ни любила их обоих, нас изначально не могло быть. Мы были обречены.
Саймон — тот, каким он был когда-то: открытый, живой, гордый военный, упрямо следующий своим принципам, тот, кого любили, на кого надеялись. И Гоуст — нечто, родившееся там, в плену, и укоренившееся слишком глубоко, чтобы его можно было отделить, когда его семья перестала существовать, и вместе с ними исчезла последняя опора.
Это было сосуществование, наложение, когда один не исчезает, уступая место другому, а остаётся — и от этого становится только сильнее.
Они не делили тело, они делили меня.
Оба одержимы мной.
Машина-убийца, существовавшая по своей прошитой программе, без сбоев и отклонений, в какой-то момент дала трещину. Потому что в этой системе появился вирус в виде меня, разрастающийся, переписывающий код так, что предохранители слетели.
Он изначально был смертоносным существом. Сейчас же стал неконтролируемой силой.
Я виновата в этом.
Я не подозревала в какие глубины опускалась, а ведь он всегда был предельно честен. Он предупреждал меня, защищал и оберегал до последнего, чтобы я могла отступить, если захочу. Но я не хотела.
Я должна была понять по его безумному, звериному взгляду направленному на меня, что тяну из него — и всё равно тянула дальше.
Я попросила его снять его маску, показать лицо.
Глупо. Наивно. Почти жестоко.
Потому что его маска никогда не была просто способом скрыть лицо. Это была условная, тонкая граница, которая сдерживала Саймона и Гоуста, не давала окончательно слиться в одно.
Снять её — значило разрушить эту границу. Позволить им обоим выйти на свет.
Двум личностям, которые смотрели на меня одинаково.
Я убежала в тот момент, когда его рука с ножом начала срезать лицо, которое он не мог мне показать. Единственным способом исполнить мою просьбу было уничтожить его.
Если бы я знала, я бы никогда не попросила.
И всё же... Я убежала.
Я оставила его.
Что это если не предательство?
От этого выкручивало наизнанку.
Он кричал мне о своей любви, просил принять её. Принять её в том виде, в каком мог дать. Саймон.. Гоуст... Он никогда не знал, что такое семья, иначе бы не оказался один. Он не умеет любить по-нормальному, так как любят обычные люди. Она у него своя. Искривлённая тем, через что он прошёл, но от этого не менее настоящая.
То, как среагировали на его срыв Прайс, Керри и остальные, говорило о том, что это не в первый раз. Но по реакции сослуживцев, которые еле его удерживали, и по лицу Керри, белому, как лист бумаги, становилось ясно: такого они ещё не видели. И я тоже. Чем я могла помочь? Только распылить и без того горящую рану, дотронуться до того, что и без меня было на пределе. Самым надёжным решением оказалось то, что сделали они — вколоть ему что-то, что выключит, остановит, и дать мне уйти.
Я люблю его. Это не изменить, даже если нам обоим срезать лица до кости.
Вопрос в том, что делать дальше. Как мы сможем существовать с этим? И сможем ли?
Я находилась в Блэкстоун Холл несколько дней. Меня осматривал врач, обрабатывал порез, наблюдал за тем, как заживает кожа, давая рекомендации по питанию — впрочем, скорее Марин, чем мне.
Я практически не ела. Просто не хотела. Марин уговаривала меня сделать хоть один глоток смузи. А я просто не могла.
— Аврора, если вы не будете есть и умрёте, я окажусь на заборе. А он под напряжением.
Она подвела к моим губам край трубочки, не оставляя пространства для возражений.
— И я поджарюсь, — вздохнула помощница, а я сделала первый глоток холодного зелёного напитка. — Вот так, продолжайте. А то вы сейчас как Бэлла из Сумерек, когда она вынашивала Ренесми. Но, вы, конечно, красивее.
Когда я не спала, я сидела на подоконнике и смотрела в окно. Ясное небо без единой тучки. Идеально ровный зелёный газон, уходящая вдаль равнина и фигуры в масках, стоящие по периметру в тени.
— Грейвз уже здесь? — спросила я Марин, когда та в очередной раз зашла проведать меня. Все эти дни в поместье коммандер отсутствовал. — Мне нужен телефон, я хочу связаться с капитаном Прайсом из отряда 141. Грейвз знает, кто это, — в этом у меня не было ни малейших сомнений.
Мне нужно было знать, что с Саймоном, как им удалось остановить его срыв, во что он превратился после того, что произошло. И если мой отец не сказал им, где я, значит, Саймон меня ищет. Он никогда меня не оставит. И я... я хотела, чтобы он меня нашёл.
— Конечно, но распоряжение о предоставлении телефона и внешних контактах принимает только коммандер, — спокойно ответила Марин. — Таких распоряжений мне не поступало.
— Так я заложница?
— Ни в коем разе.
— Не похоже. Когда он вернётся?
— Коммандер меня не уведомил.
— Так спроси у него! — я вскинула голову, почувствовав лёгкое головокружение.— Уведомься, Марин. Или дай мне свой айфон, я сама наберу Грейвза и потребую предоставить мне связь.
Она незаметно отвела руку с телефоном в сторону, как гранату от разбушевавшегося ребёнка, слишком недалёкого, чтоб он попытался дотянуться.
— Я не имею права беспокоить коммандера. Телефон вам предоставят только по его личному распоряжению, когда он прибудет...
— Опять по кругу... — я выдохнула, закрывая глаза. — Ну что за...
Её айфон коротко завибрировал, издав звук входящего сообщения. Марин скользнула взглядом по экрану и, на мгновение задержавшись, посмотрела на меня с той самой аккуратной улыбкой.
— Кажется, у вас больше не будет предмета для беспокойства. Коммандер уже направляется в Блэкстоун Холл.
— Гип-гип ура.
Марин выпорхнула за дверь, и сейчас я смотрела на неё через окно. Прикрывая лицо рукой от солнца, прямо в своем идеальном костюме от Армани, она легла на газон, проводя пальцами по траве, измеряя её длину, затем поднялась, стряхнула с себя едва заметные травинки и что-то резко сказала садовнику, который тут же поспешил к ней, внимательно слушая.
Не только Марин чувствовала приближение хозяина. Охрана оживилась, кто-то прижимал наушник к уху, вслушиваясь в команды, не выпуская из рук оружие, висящее на груди.
Когда тяжелые ворота разъехались, я спряталась за шторку, чтобы подглядеть за Грейвзом. Кортеж из трёх машин въехал по дороге с круговым движением к главному входу. Он вышел сам, не дожидаясь, пока кто-то откроет ему дверь.
Широкие плечи. Чёрная рубашка обтягивает сильное тело, светлые волосы слегка выгорели у висков. Он ничуть не изменился с нашей последней встречи. Коротко что-то сказал своим бойцам, в этот момент Марин уже спускалась к нему по ступеням, и даже отсюда было видно, как она нервничает, машинально оттягивая край идеально сидящего пиджака. Она что-то докладывала ему, когда он резко вскинул голову глядя на мое окно.
На меня за ним. Чёрт.
Я была готова поклясться, что он видит меня даже сквозь ткань шторы. Мне показалось, он слегка улыбнулся.
Позже, уже после душа, когда я выбрала из гардероба кремовую футболку и простые джинсы Guess, собираясь спуститься к Грейвзу, в дверь постучали.
Первое, что я увидела — это большая красная лакированная коробка на руках у Марин.
— Коммандер распорядился передать вам это, — произнесла она ровным тоном, проходя в комнату.
— Что это?
— Знак внимания его гостье, — её тон звучал уж совсем загадочно. Она положила коробку на кровать. — Мне нужно спуститься вниз, идёт подготовка к вечеру, поэтому я оставлю вас. Если вам понадобится визажист или помощь в причёске, дайте знать.
Марин ушла, а я какое-то время тупо пялилась на коробку, прежде чем пальцы сами потянулись к крышке и подняли её. Я увидела чёрное шёлковое платье, аккуратно уложенное под тонкой бумагой. Наряд удивительной красоты, с расшитым корсетом и длинным подолом.
На дне лежала небольшая прямоугольная открытка из крафтового картона. Я перевернула её и прочитала написанное от руки:
«Аврора, я хотел бы видеть тебя сегодня на ужине.
Само приглашение не требует пояснений. А вот платье — да. Я не имею привычки удерживать в своём доме интересных мне женщин и уж тем более не выбираю для них платья лично.
Это редкое исключение.
Надеюсь, ты примешь его вместе с моим приглашением.
— Ф.»