Сборник драбблов

Киллер снова психанул и натворил какую-то хрень. На самом деле, это было вполне обычно. Он делал много неправильных поступков, много всякого говорил, вёл себя откровенно вызывающе, будто провоцируя, да и бесил постоянно. Но даже среди обычного такого поведения можно было выделить по-особенному сильное, отличающееся от обычных дурацких шуток, «психанул». Иногда, будто совершенно не отдавая себе отчёт, Киллер начинал видеть опасность в каждом лице. В каждом, кто подходил слишком близко, в каждом, с кем он общался. Даже в Найтмере, в квартире которого он уже фактически жил больше года. Казалось, будто все хотят ему навредить, хотят поставить на место, хотят всучить то, что считают правдой.

И Киллер срывался. Ввязывался в драки с теми, кого считал хорошими знакомыми ровно до первого «психанул» в общении с ними, получая репутацию безбашенного придурка, которому лишь бы подраться с кем-то. Несмотря на все его попытки в обычные периоды, когда мозг не изводил страхом и паранойей, завести хороших знакомых и друзей, которым можно доверять, которые не отвернутся. Но, как оказалось, таких не было. Если не считать одного.

Найтмер всегда находил Киллера, где бы тот ни был. Однако, он не делал этого слишком рано. Как только Киллер начинал вести себя слишком подозрительно, Найтмер оставлял его. Позволял драться с теми, кто показался ему угрожающим его жизни, позволял отказываться от приготовленной им еды из-за мыслей, что там может быть яд, на самом пике позволял крыть себя всеми самыми приятными и нет словами и сбегать из дома. А затем засекал где-то часа четыре и выдвигался на поиски.

Киллер не знал, как, но Найтмер умудрялся найти его везде, куда бы он не сбегал. В каком переулке бы не садился, на какой уличной скамейке бы не оставался, Найтмер бы в любом случае пришёл, несмотря на дождь или сильный ветер, постоял немного перед Киллером, оценивая, остыл ли тот, а потом повёл назад домой. Взял в свою ладонь руку Киллера с разбитыми до крови костяшками, накинул бы какую-нибудь куртку на плечи, если бы тот был насквозь промокшим под дождём, и повёл обратно в небольшую, но уютную квартирку.

И Киллер каждый раз шёл. Шёл, виновато опустив взгляд в землю, быстро перематывая будто невзначай сунутым в руки бинтом какие-то самые неприятные раны, чтобы кровь не шла, и думая, не ведут ли его в этот раз в отделение полиции. Киллер каждый раз удивлялся, как Найтмер продолжал за ним возвращаться, как он продолжал всё это терпеть. Однако, он совершенно не удивлялся своему доверию Найтмеру, которое заставляло его часами ждать в безлюдном парке, пока тот не придёт.

Возвращая его домой, Найтмер всегда начинал приводить Киллера в нормальный вид. Давал сменную одежду, закидывая испачканное в стирку, а испорченное в мусорку, и сажал самого Киллера за стул на кухне, доставая откуда-то с верхних полок аптечку. Тот во время своих приключений постоянно получал какие-то травмы. То следы ударов тех, с кем подрался, то какие-то незначительные порезы, то ушибы из-за желания идти куда глаза глядят и отсутствующего инстинкта самосохранения.

Но больше всего в эти моменты Найтмер латал душу Киллера. Без единого слова говорил: «Я здесь, я помогу», «Я приду, куда только понадобится», «Я тебя поддержу». Найтмер делал то, чего Киллеру не хватало на протяжении долгих лет жизни. Позволял довериться себе, показывал, что поддержка рядом, что он не уйдёт, что бы не произошло.

— Что я сказал тебе в этот раз? — как загипнотизированный наблюдая за тем, как его костяшки обрабатывают, каждый раз спрашивал Киллер.

Взгляд поднимать было страшно, пусть он и знал, что не увидит там ни осуждение, ни злобу, ни ненависть. Никогда не видел.

— Что лучше бы я оставался со своей такой же ненормальной мамкой, что лучше бы она мне тогда не выколола глаз, а сразу проткнула мозг, ну и, по классике, что лучше бы я в твоей жизни не появлялся. Хотя, я бы посмотрел, как бы ты сейчас свои раны перематывал, — так, будто ничего не произошло, спокойно, даже в каком-то смысле привычно, ответил Найтмер.

Киллер сглотнул, уводя взгляд ещё дальше от лица напротив.

— Руку разожми, так перевязывать не удобно, — слабо стукнув по сжавшимся пальцам, сказал Найтмер.

А Киллер, пусть и расслабил сразу же кисть, мысленно был занят совершенно другим.

Как Найтмер вообще выносит его? Подобрал однажды так сбежавшего из родительского дома в переулке, приютил у себя и теперь как-то терпит. Терпит все его заскоки, все его кривляния, все его недостатки и придуманные на ходу фразы, которые в моменте направленны только на то, чтобы как-то задеть Найтмера, оттолкнуть от себя. Но каждый раз не получается.

— Ты ведь не оставишь меня? Из-за всего этого. Из-за всего того, что я тебе говорю, что я делаю... — Киллер наконец поднял взгляд на Найтмера, наблюдая за тем, как чужой яркий изумрудный глаз в ответ лишь сосредоточен на более важном.

— Не говори о себе так, будто у тебя меньше всяких заскоков, чем у меня, — лишь спокойно, не отрывая взгляда от ран, фыркнул в ответ Найтмер.

И Киллер знал о них. Знал о каждом шраме Найтмера, знал о каждом неприятном моменте в его жизни, знал о самых худших мыслях и о том, как сам Найтмер к себе относится. В этом они были квитами. Они оба были в курсе не самых завидных историй друг друга, оба рассказывали всё это, не имея другого человека ближе, и оба помогали, когда это нужно было.

— Да ладно тебе, твои заскоки я даже считаю в какой-то степени сексуальными, — растягиваясь в широкой улыбке, со слабым смешком начал возвращаться к привычной манере общения Киллер.

Лицо Найтмера в ответ не изменилось, он даже не поднял взгляд. Всего лишь показательно сильно затянул бинты, заставляя зашипеть от несильной боли, а после недовольно пробурчал уже родное:

— Придурок.

А затем перешёл на следующую случайно полученную где-то в переулках рану. И Киллер был готов доверить ему всего себя, не важно, что бы Найтмер делал, залечивал побитое тело или зашивал душевные раны. Он надеялся на то, что всегда сможет доверить тому иголку в руки. А Найтмер доверялся ему в ответ.