Глава 28. Похмелье.
Утреннее солнце, проникающее сквозь редкие ветви деревьев, казалось не милостью, а орудием пытки. Оно било прямо по моим векам, безжалостно обнажая последствия вчерашнего праздника. Воздух был пропитан запахом сырой земли, хвои и... проклятого вина.
Мы все спали под сводами неглубокого грота, где ещё держалась хоть какая-то прохлада, но даже сюда утреннее солнце уже беспощадно било по входу, заставляя щуриться, если осмелишься поднять взгляд.
Первым застонал Питер. Его голова, должно быть, раскалывалась глухим, нарастающим ударом. Он, как всегда, чувствовал себя разбитым, тело ныло от сна на жесткой земле, а мозг явно отказывался просыпаться. Я мог представить, как он ненавидел свою чертову ответственность, которая требовала от него быть бодрым и собранным, даже когда голова грозила лопнуть от одного лишь звука.
Сьюзен сидела, подперев голову рукой, её обычно безупречные волосы были слегка растрепаны. Она выглядела не столько больной, сколько до бешенства возмущенной.
— Я же говорила, что не стоит пить так много, – пробормотала она себе под нос. Я прекрасно знал, что она скорее наказывала саму себя за минутную слабость, чем нас. Головная боль у неё, наверное, была умеренной, но этого было достаточно, чтобы я почувствовал, как раздражает её даже мысль о завтраке.
И вот, как назло, в этот самый момент, когда мы все корчились в своем похмельном аду, из залитой солнцем утренней улицы, где свет буквально выжигал глаза,заставляя жмуриться, в относительно прохладный сумрак грота вошли Люси и Август. Эти двое, разумеется, вчера не притрагивались к вину и выглядели на удивление свежими и бодрыми. О чём-то весело переговариваясь, они уже успели собрать свои нехитрые пожитки, их сумки лежали аккуратно сложенными, готовые к продолжению пути. Они подошли к нам, ожидая, когда старшие наконец будут готовы двинуться.
— Доброе утро всем! – звонко, почти по-птичьи, прощебетала Люси, сияя, как будто солнце светило только для неё. Её голос показался мне слишком громким, слишком звонким, и он буквально резал слух, будто сотня ножей.
В ответ на этот яркий звук, Летти, выпившая, кажется, больше всех, лишь грубо пробормотала что-то нечленораздельное.
— Люси, ради всех богов, пожалуйста... твой голос сегодня режет, как сотня бубенчиков прямо в моем черепе, – пробормотала она из-под плаща, голос ее был хриплым и надтреснутым. — Не так звонко, пожалуйста... – Брюнетка свернулась плотнее, пытаясь спрятаться от света и звука, словно это были физические удары.
Летти, пожалуй, была в худшем состоянии из всех. Она явно не хотела открывать глаза, не хотела вставать, не хотела даже дышать. Ее привычная дерзость была заперта где-то глубоко внутри, под слоем похмельной муки.
Я сам проснулся с тяжестью во всем теле и пульсирующей болью за глазами. Во рту было сухо и мерзко, будто я глотал песок. Вчерашний алкоголь ударил по мне сильнее, чем я ожидал, оставив привкус старого вина и... чего-то еще, более теплого и смущающего. Я приоткрыл глаза и первым делом, почти инстинктивно, поискал взглядом Летти. Воспоминание о том, как она заснула у меня на плече, как я укладывал её, вызывало странный, нехарактерный румянец, который я тут же попытался скрыть за привычной хмурой гримасой.
С тяжелым стоном потирая виски, я приоткрыл один глаз и прищурился, пытаясь сфокусироваться на Лети. Несмотря на пульсирующую боль, на моих губах появилась легкая, ехидная ухмылка.
— Что, Колючка? – прохрипел я, в моём голосе сквозило игривое дразнящее любопытство. – Неужели наш вечный источник сарказма сегодня безмолвен? Или это вино наконец заставило тебя заткнуться?
Девушке лишь злобно фыркнула, не потрудившись даже поднять голову. Этот слабый, почти беззвучный ответ вызвал у меня тихий, хриплый смешок, который быстро перерос в более явный, хотя и болезненный, приступ веселья. Я закашлялся от смеха, держась за голову, но взгляд моих карих глаз, направленный на свернувшуюся комочком Лети, был полон искреннего, незлобивого торжества.
Майя молча собирала вещи. Её голова болела не меньше, чем у остальных; я видел, как она время от времени потирала виски, а выражение её лица было серьезным и сосредоточенным. Похмелье её явно не пощадило.
Наконец, Питер, скрепя зубами, заставил себя подняться.
— Ладно, собираемся, – его голос был хриплым, но звучал решительно. – Чем раньше двинемся, тем быстрее это кончится.
От лица Летти:
Я, наконец, заставила себя пошевелиться, окончательно пробуждаясь от похмельной дремоты. Мои волосы были взъерошены и растрепаны, отчего я чувствовала себя еще более жалко. Зевнув во весь рот, я потянулась, каждый позвонок в спине протестующе хрустнул. Голова гудела так, словно внутри поселился рой разъяренных ос, и даже малейшее движение или звук заставляли эту боль усиливаться. Глаза отказывались видеть, мир плыл, и легкое головокружение не покидало.
Мы все, по одному, потянулись к роднику, журчащему неподалеку. Он располагался в небольшом, открытом уголке леса, окруженном влажным мхом и высокими папоротниками, от которых веяло прохладой. Ледяная вода обещала хоть какое-то облегчение. Я опустила лицо в студёную воду, чувствуя, как прохлада приятно обволакивает кожу, но боль в голове осталась, лишь слегка притупившись.
Умывшись, я начала приводить себя в порядок. Мои черные волосы, которые, казалось, отражали моё похмельное состояние, свисали вокруг лица. Я принялась собирать их в привычный высокий хвост, пытаясь обрести хоть какое-то подобие контроля. Я уже почти была готова сесть на лошадь, когда Эдмунд, который, судя по всему, никак не мог успокоиться, снова подошел ко мне.
— Что, Мадемуазель Недовольная? – пробурчал он ехидно, его взгляд зацепился за моё вечно недовольное выражение лица. — Всё ещё не можешь найти повод улыбнуться? Или ты просто забыла, как это делается? – он усмехнулся.
Я хотела ответить ему, хотела метнуть в него такую же колкость, но мозг отказывался выдавать что-то сложнее стона. Каждое слово отдавалось эхом в моей черепной коробке, и я чувствовала, что просто не в ресурсе для перепалок. Боль в голове усиливалась при малейшем звуке. Но его постоянное подтрунивание, его бесконечные подколы были просто невыносимы. Я не могла больше терпеть это.
Моя рука застыла, не закончив завязывать хвост. Я резко повернулась к нему, стараясь сохранить выражение крайней невозмутимости, но в моём голосе уже проскользнула острая нотка раздражения, когда я чуть повысила тон:
— Когда же ты, наконец, успокоишься, Певенси? И отстанешь от меня?! Сегодня прямо в ударе, да? Иди, достань свою сестру своими гениальными шуточками! – каждое слово давалось с трудом, но я выплюнула их, как яд.
По его лицу было видно, что и он страдал от вчерашнего, но в глазах мелькнула искорка веселья. Ему, очевидно, нравилось видеть, как я бешусь. Он тихо, хрипло рассмеялся. Черт бы его побрал!
Но в его смехе, кажется, появилась какая-то облегченная нотка. Возможно, услышав мои недовольные вопли, он и сам немного расслабился. Я почувствовала, как он снова застонал от своей головной боли, его сарказм немного утих, и он стал больше похож на обычного человека, мучимого похмельем, а не на дьявольского насмешника.
Наконец, Мы добрались до лошадей. Мы забрались на них, и двинулись в путь.
Первые несколько миль проехали в абсолютной, благословенной тишине. Каждый был погружен в свои мысли и страдал по-своему. Я чувствовала легкий ветерок на лице, слышала стук копыт, но все это было будто сквозь вату. Мозг отказывался связно мыслить, и я просто позволяла лошади нести меня, полностью погрузившись в попытки избавиться от боли. Моя голова все еще гудела, а вчерашний вечер оставался размытым пятном, словно сон, который никак не мог сложиться воедино. Я помнила, что напилась, помнила, что что-то говорила, но детали ускользали.
Внезапно я почувствовала, как рядом со мной появляется чье-то присутствие. Я не видела его, но кожей ощущала этот тяжелый, пристальный взгляд. Эдмунд. Он подъехал ближе, его конь двигался рядом с моим.
— Ты что, все еще думаешь о вчерашних извинениях? – его голос был тихим, почти неуверенным, и от этого прозвучал странно.
Я резко повернула к нему голову, и мир снова качнулся.
— О каких извинениях? – мои брови нахмурились. Вчерашний вечер был туманом.
Его глаза расширились. Он, кажется, понял, что я ничего не помню. Небольшое замешательство промелькнуло на его лице, прежде чем он быстро нашёл выход.
— Ну... ты... ты же блевала на мою одежду!..– выпалил он, придумывая на ходу. – Прямо на мой лучший плащ.
Мои глаза расширились от удивления. Что?! Я?! Блевала на него?!
— Я уже застирал, так что можешь не беспокоиться, – быстро добавил он, и прежде чем я успела сказать хоть слово, он резко пришпорил коня и быстро подъехал вперед, к Питеру, оставив меня в полном недоумении. Кажется, он и сам был немного смущен своей растерянностью и этим нелепым оправданием.
Я ехала, не понимая, о чем он вообще говорил. Блевала на его одежду? Почему я этого не помню?
Внезапно впереди послышались странные, надрывные крики, не похожие ни на звериный рык, ни на человеческий. Резкий, влажный треск, а затем невыносимый смрад ударил в ноздри. Питер, ехавший впереди, резко остановил своего коня. Мы, столкнувшись почти одновременно, замерли за его спиной. Впереди, на небольшой поляне, залитой редкими солнечными лучами, разворачивалось зрелище, от которого кровь стыла в жилах.