ГЛАВА 16
Милохин
Испуганные глаза смотрят на меня так, словно я зверь какой, но вот на самом дне я вижу то, чего так долго ждал…отклик. Она падет, вопрос лишь времени, когда я заполучу Юлю в полное владение. Когда буду иметь все права трогать ее, целовать и делать с ней все, что захочу, а захочу я много чего, судя по моей ненормальной реакции на женское тело. Что я там не видел? Да я стольких переимел, что не сосчитать, меня сложно удивить. А тут…стоило только разок увидеть, и я поплыл. Неужели и меня настигло это бесячее, незнакомое чувство, от которого у нормальных пацанов мозги превращаются в курагу?
Юля неуверенно толкает меня от себя, я позволяю, но лишь потому, что с нового ракурса я могу рассмотреть тонкую полоску трусов, плотно прилегающую к очень интересному месту, где виднеется темное пятно. Да, малыш, мы еще даже не начинали, а ты уже готова. Это ли не чудо?
—Оставь меня, — обиженным голосом твердит Гаврилина, спрыгивая со стола. Вместе с этим движением идет кругом моя голова, потому что я слишком отчетливо видел, как подпрыгнула при этом полная грудь.
—Поешь, уйду.
Обещаю и так сделаю, точно. Теперь правда я знаю ее адрес, знаю о ней почти все, что живет одна, что парня нет, мужа нет и детей нет. Совсем одна, что тоже очень плохо, ведь такой молодой и красивой опасно находиться в одиночестве. Мало ли какие полудурки ходят вокруг.
А за информацию спасибо бывшему начальнику службы безопасности моего отца, по совместительству, моему крестному. Только я могу позвонить ему в любое время дня и ночи, чтобы раздобыть нужную инфу. Правда потом придётся с ним выпить, и он еще пару раз пройдется по теме с отцом, но это я готов потерпеть, ведь мужик он мировой, конечно.
—Это мой дом… — начинает снова щебетать Юля, даже немного грозно звучит, правда, но не для меня.
—Так будь же гостеприимной. Накорми, ублажи и спать уложи, — подхожу к девушке вплотную, наблюдая, как огромные голубые глаза расширяются в несколько раз от моих слов. А то. Я и не так могу, малыш.
Но голод, как говорится, не тетка, и Юля усаживается за стол. Недовольная, волосы торчат в разные стороны, спутаны, я постарался. Так даже лучше, мне приятнее смотреть на ее взлохмаченный вид, совсем как видок после секса, мне кажется, после него родимого она будет как спелое яблочко. Румяное.
Юля есть, терпеливо разжевывая содержимое тарелки, вновь и вновь касается розовых искусанных губ вилкой. А я смотрю и представляю, как вместо вилки оказываюсь я сам. Чертов больной псих. Снова вилка елозит по губам, снова я замираю, вглядываясь в изящный стан. Вкусно ест. Так бы и смотрел, и ел бы сам.
Пока она не съедает содержимое тарелки до последней крошки, я не моргая смотрю. Наблюдаю. Вкушаю. Оцениваю и любуюсь. Я живу.
Пока не слышится вибрация и рингтон телефона в моих штанах. Бля*ь, ну опять ты. Да сколько же можно, ептвоюналево. Достаю смарт и читаю сообщение.
«Выходи, я под домом».
Свисти, свисти, как будто я должен дома торчать сутками и ждать его величество. Откладываю смарт и снова перевожу взгляд на Юлю. Гляделки продолжаются пару минут.
—У меня на лице цветы не растут, — хрипло выдает Юля, посильнее кутаясь в халат. Ноги в высоких шерстяных носках приклеиваются друг к дружке. У меня галочка на ноги, мама часто болела простудными, а потом и циститом, она всегда носила только теплые носки, при удобном и неудобном случае напоминая мне держать ноги в тепле. Я держал и держу, а теперь вот Юлю буду кутать.
Меня одновременно радуют и пугают изменения, что происходят сейчас. Во-первых, я черт возьми, хрен когда думал, что подобное со мной приключится, а во-вторых, я кайфую от процесса. И от накрывающих меня эмоций. Это так охренительно прекрасно, что довольная лыба не сходит с лица.
—А мне нравится, я и смотрю. Жалко, что ли?
Юля краснеет еще сильнее, отодвигает тарелку, но я перехватываю ее и иду к мойке. Я мою посуду, серьезно? Это долбанный нонсенс. Клык бы упал на пол и ржал бы до завтра, если бы увидел.
Телефон снова оживает. Чертыхаясь, смотрю на экран.
«Мне зайти к вам, чтобы помешать, или ты выйдешь сам?».
Еб*шки… воробушки, примчался. Да что ж ты за человек такой, портишь все, к чему прикасаешься?! Настроение летит в трубу.
Помыв посуду, я поворачиваюсь к Юле, которая схватилась за чашку так сильно, что кажется, она сейчас лопнет под таким прессом. Пьет и смотрит на меня. Не моргает. Неужели боится?
—Я сейчас уйду, но чуть позже мы поговорим, ладно? Обещай не брать дурного в голову и тяжелого в руки.
Гаврилина удовлетворённо кивает, может даже облегченно выдыхает, или просто все это время не дышала и теперь довольно глотает воздух. Не убежишь, малыш. Ты от меня теперь никуда не денешься.
—Советую брать трубку сразу же, а то я приеду и отшлепаю. Будет больно, — замолкаю, наблюдая за реакцией. Она есть, еще какая. Щеки Юли наливаются алым цветом, а в моих штанах становится ощутимо тесно. — А потом приятно.
Подхожу и смазано целую в щеку, съезжая ближе к уголку губ. Гаврилина замирает и натягивается струной, а я в это время легонько веду ладонью по шее и наклоняю голову девушки в сторону, чтобы еще пару раз пройтись губами по нежной бархатной коже на пульсирующей жилке. Раз и два. Кровь бьет по венам, кипит.
—Будь умничкой, я скоро приду.
Вот только пошлю на хер одного мудака, и я весь твой.
* * *
Прознал-таки зараза. Почему-то сама мысль, что он знает адрес моей девочки, заставляет кровь в жилах кипеть. Сука. И ведь она в его вкусе! Дожились, я уже во вкусах отца разбираюсь. Но ведь та тоже была молодой, а может и есть. Хер его знает, а я точно знать не хочу.
Спускаясь по лестнице, уже вижу этого напомаженного индюка.
Вот бесит меня его долбанная привычка облачаться в костюмы по поводу и без. Сколько себя помню, сколько его помню, все время в этих иссиня-черных костюмах и белых рубашках, от которых меня воротит. Нет, я не то, чтобы совсем против них, но отец заставил меня испытывать ко всему этому своего рода отвращение, которое ничем не выбить уже. А потому я предпочитаю байкерский стиль, косухи, футболки, свитера без намека на классику и высокие сапоги-берцы, а там и кеды на межсезонье.
Теперь просто угадайте, кого это бесит? Правильно, папашку. Что я делаю? Ношу то, что мне нравится с особым удовольствием. Бешу того, кто бесит меня. Радуюсь жизни? Раньше условно, с появлением Васи — фактически.
Ветер сдувает аккуратно зачесанные волосы Милохина, когда массивная фигура поворачивается ко мне с тем же удивительно спокойным лицом, что и обычно. Бесит. Его спокойствие порой доводит меня до ручки, как когда-то доводило мать. Только на ринге некогда спокойные черты обретали особые формы, но и там он учил одному — превращать гнев в силу и не давать волю эмоциям, иначе бой будет проигран в первые минуты.
Хренов учитель, мать вашу.
—Неужели ты думал, что я не в курсе о месте жительства твоей новой пассии? Может тебе уже сюда переехать? — Милохин ухмыляется и поднимает взгляд на окна Юли. За отцом стоят охранники. Жека и второй ноунейм, тоже морда кирпичом. Бляха, ну что за цирк на выезде?
—Может тебе пора сходить на хер? Ты че ко мне прицепился? Вспомнил о родительских обязанностях?
Отец хмурится и переводит на меня нечитаемый взгляд. Помимо такого белого листа, у него всего три эмоции: презрение, оценивание и злость.
—Я о них никогда не забывал.
Конечно, он просто был занят. Был нужен кому-то другому, кому-то там…за пределами дома, где были я и мама, которые ждали его как новогоднего чуда. Особенно мама, женщина плакала по ночам, а когда он приходил выпивший и с неизменным сладким запахом, кормила его и уходила к себе, заливаясь слезами. Я хоть и был маленьким, но не дураком. Пихал в нас бабки, как будто эти бабки кому-то были нужны.
Денег было завались, но ими не восполнить отсутствие отца. Да, пусть каждые выходные он куда-то брал меня, сначала в парк аттракционов, потом на машинки, а затем на боксерский ринг, но всего этого было мало. Я жил от субботы до субботы, вглядываясь в окно как чертов псих. Ожидая его. И страшась одновременно, потому что с приходом отца мать плакала сильнее и чаще.
А ее я любил очень сильно. И с ее смертью во мне умерла какая-то частичка.
—Разумеется, ты просто клал на них свой гуляющий налево и направо хер, — выплевываю ехидно.
По теперь уже напряженному лицу проходит судорога негодования. Не ожидал, что я не смолчу снова? Думал, что я что? Проглочу и забуду?
—Ты забываешься, с кем говоришь.
—А с кем я говорю? С тобой я вообще говорить не хочу, но меня не спрашивают, например. Чем давить будешь? Авторитетом? Или еще чем поинтереснее? Авторитета нет, давай следующий аргумент. Повесомее.
—Захлопни рот, иначе…
Руки сжимаются в кулаки, охранники за спиной делают шаг назад, понимая, что тут назревает семейная сцена. Ну а чего нет? Послушайте.
—Иначе что? Убьешь меня, как убил мать? Что иначе? — нарочно выкрикиваю, чтобы услышали эти два остолопа. Пусть понимают, у какого чудовища работают.
—Сядь в машину и поговорим.
—Хер ты угадал, никуда я не сяду, — достаю из кармана ключи от финика и иду по направлению к машине. — И прямо сейчас я сваливаю отсюда, а тебе советую не отсвечивать в моей жизни. Говна кусок.
—Нет, ты все-таки не понял, — Милохин хватает меня за руку и заламывает в неудобной позиции. Я черт, возьми, точно не ожидал, более того, не рассчитывал, что он начнет идти так, однако сноровку мне потерять не суждено. Я ударяю его ногой по коленке, выпутываясь из цепкого захвата, но отец тоже не промах. Такая злость пульсирует в голове, что все сводится к одному — уничтожить, заставить страдать.
—Я сам, — наверное, охране отдает приказы, пока я ощущаю нехиленькую такую боль в плече. Ублюдок. — Со мной так говорить нельзя. Никому.
Но я уже и не собираюсь говорить, вместо этого резко вскидываю голову и бью затылком по лицу Милохина. Мне удается лупануть еще и по лицу кулаком, пока зрение не поплыло от ответного удара. Хук левой у отца всегда был наравне с правой. Удар такой сильный, что меня откидывает на пол. Но я радуюсь, потому что тоже расквасил рожу мэру. Милохин сплёвывает кровь и кидает мне чистый платок, очевидно, замечая, что моя губа так же разукрашена.
—Хороший удар. Только в тебе опять эмоции. Так много. А нужен холодный расчёт, — замолкает, дыша надсадно, а затем протирает сбитые костяшки. — Сейчас ты откроешь свои уши и будешь внимать. Я повторять это больше не буду. Наши отношения с мамой не имеют никакого отношения к тебе. Никакого. Ты мой сын, это было, есть и будет всегда вне зависимости от того, какие ситуацию у нас были с твоей матерью.
—Ситуации? Ты, блин, прикалываешься сейчас?!
Твою мать, он довел мать до гробовой доски, и говорит мне сейчас о простых ситуациях? У нее было больное сердце, ей жить и радоваться бы этой жизни! А вместо этого она лежит в сырой земле!
—У всех бывают сложности.
Это теперь так называется? Интересная подмена понятий.
—Так почему ты не развелся?! Зачем это все было?!
Не хочешь быть с бабой — уходи, все просто как дважды два. Да, я говорю не как мужик, но я, черт возьми, своими глазами видел, к чему могут привести вот такие отношения. Я с детства видел охеренный пример того, как делать НЕ НАДО.
—Она не хотела, а я не настаивал, но даже тут отчитываться перед тобой я не собираюсь. Произошедшее с твоей мамой — это просто несчастный случай, и я…
—И ты рад этому е*учему случаю так сильно, что не передать словами! И отчитываться ты, конечно, не должен, ты просто продолжал бы иметь своих молодух у нее на глазах и дело с концом, да? Если бы не случай, да? Мудак ты сраный, вот кто ты!
—Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. И никакого права это все говорить…у тебя нет. Потому что ты ни черта не знаешь и знать не будешь. Твоя мать была в курсе, на что шла, изначально, еще до тебя. Все было оговорено, все роли расставлены. Она сама выбрала тот путь, которым шла. И она сама нашла свою погибель. Я пальцем ее не тронул никогда, только защищал, а порой я защищал ее от нее самой. Нравится тебе или нет, но твоя мама была тем, кем была. Для тебя идеальной матерью, этого не отнять. В своей жизни я никого не убил и не собираюсь, так что ты фильтруй свой базар, иначе я просто без предупреждения буду показывать тебе что к чему. Меня начинают напрягать твои пробы моей нервной системы. Если ты думаешь, что меня можно все время подначивать, то ты глубоко ошибаешься. Ты мой сын, для тебя я сделал все и продолжаю делать все, помни об этом, но уважение иметь не забывай тоже.
О чем он говорит? Окончательно растеряв остатки здравого смысла, я не способен сейчас к анализу, потому что мои мозги варятся в собственном соку от информации. Какие еще условия? На что она пошла? Какой же ты конченный, мэр Милохин. Зато в голову приходит другая яркая мысль. Намеки понятны, ориентиры расставлены. Встаю и бьюсь себя по карманам в поисках нужного…
—Отлично, иди к черту. Вместе со своим всем, — выкидываю ключи от пентхауса прямо под ноги Милохину, а затем продолжаю, — Финик я купил себе сам, так что тут ты явно не подсобил. Учебу в Чехии оплачивать не пришлось, я у тебя дохрена умный, а на «карманные расходы» давно заработал сам. Так что осталась хата и ламба. Последняя в паркинге. Аревуар.
Об это оглушающее своей тишиной молчание можно порезаться. Буквально. Взглядами мы буравим друг друга, но никто не произносит ни звука. Только на фоне слышно, как ездят машины, как люди смеются в квартирах, как кто-то ругается, но совсем не так, как мы сейчас. Явно не так.
—В пятницу будут съемки репортажа. Перед выборами. В семь вечера у нас дома.
Отчитав по слогам эту фразу, Милохин разворачивается на пятках и уходит. Ключи так и валяются в грязи, и я их точно поднимать не собираюсь. Охранники смотрят на разворачивающуюся перед ними картину и ждут указаний, но мне посрать уже. Шагаю к финику, но бросаю напоследок:
—Самоудовлетворись, а?
В ответ летит еще более гневное:
—Данила, я могу и заставить.
Вот только меня это больше не трогает:
—Да что ты? Давай попробуй. Я не боюсь. Более того, мне начхать.