22 глава
Весна пришла неслышно, но уверенно — как гость, которого давно ждали, сдержанно улыбаясь и раздавая тёплые прикосновения зимним тротуарам. Воздух стал легче, солнце — мягче, и даже тень под деревьями будто бы потеплела. Снег всё ещё местами цеплялся за края крыш и тенистые углы, но на лице города уже не было сомнений — зима отступала, усталая и почти прощённая.
Перед зданием, в котором должен был пройти бал, суетились студенты. Каменное строение с высокими арками, коваными дверьми и готическими окнами, казалось, вынырнуло из другого времени — что-то между старинной академией и дворцом из сказки. Его величественный фасад украшали флаги и золотистые гирлянды, а у чёрных кованых ворот собралась толпа — шумная, разноцветная, оживлённая.
— Где моя маска?! Я её оставила в машине! — раздался отчаянный голос где-то у тротуара.
— Ты серьёзно?! Мы через час уже входим, а ты в кроссовках?! — возмущённо окликнула подруга.
— Да принеси ты уже эти цветы! Нам нужно сфоткаться, пока свет нормальный!
Перед зданием непрерывно подъезжали машины. Кто-то выскакивал из такси, прижимая к себе огромные пакеты и коробки с надписями брендов. Девушки в пальто с мехом, едва удерживая туфли в руках, перебегали к ступеням, по пути рассыпая блёстки и визг. Парни нервно поправляли рубашки и галстуки, кто-то натягивал перчатки, кто-то курил, опираясь о перила. Родители, вооружённые телефонами и зеркальными фотоаппаратами, устраивали настоящие фотосессии у фона с логотипом школы:
— Повернись чуть левее! Так! С улыбкой, как будто тебе не холодно, слышишь?
— Ну хоть раз в жизни нормально встань рядом с сестрой!
— Руку из кармана! У тебя выпускной, а не рэп-баттл!
Под арками звенел смех, а в воздухе стоял запах духов, лака для волос и первых весенних ветров, пронизанных ароматом мокрой земли и распускающихся почек. Платья переливались цветами — от снежной лаванды до насыщенного граната, от шампанского до небесной лазури. Парни выглядели непривычно серьёзными: пиджаки сидели на них сдержанно и торжественно, как будто у всех за спиной внезапно появились взрослые плечи.
И всё это — к началу бала. Того самого, к которому они шли весь год. Или, может быть, не шли вовсе — просто жили, учились, влюблялись, ссорились, мирились, а теперь стояли у дверей большого зала, будто перед какой-то чертой, откуда начинается нечто иное. Большое. Запоминающееся. И немного волшебное.
Гримерка, просторная, залитая мягким светом ламп над зеркалами, напоминала улей: повсюду суетились девушки, кто-то смеялся, кто-то спорил с визажистами, а кто-то торопливо поправлял корсет, задерживая дыхание. Воздух был пропитан ароматами духов, лака для волос и лёгкой нервозности. Шуршание тканей, блеск украшений, звон расчесок и иголок — всё перемешалось в одном большом предбалетном напряжении.
У самого дальнего зеркала, рядом с ширмой для переодевания, на высоком стуле сидела Чэвон. Она уже закончила с макияжем и теперь, прищурив глаза, задумчиво разглядывала своё отражение. На ней было пышное платье в серебристо-золотых тонах, как будто сотканное из света — изящные узоры напоминали старинные витражи соборов. Декольте подчеркивало тонкую линию плеч и ключиц, но она собиралась прикрыть его жакетом, сшитым из той же ткани — ради уюта, а не приличия. Пальцы её привычно крутили локон возле уха, но взгляд всё чаще соскальзывал на ширму.
— Точно... — пробормотала она, потом громче: — Минджон-а, ты там точно не уснула? Надо еще Со Хен переодеть.
— Йа, — Со Хен, сидящая рядом, усмехнулась и одновременно крутя плойкой для волос, — Я и сама могу переодеться, ты чего.
— Да, но, я хочу чтобы мое изобретение сидела на тебе просто идеально, поэтому надо поправить некоторые моменты самостоятельно, – нанеся блеск на губы пробормотала она, заставив Со Хен молча согласиться, ведь кто она такая чтобы спорить с человеком который и создал это платье.
А в это время, за ширмой, в глубине маленького гардероба, Минджон стояла неподвижно. Как статуя. Она смотрела на своё отражение в узком зеркале, криво висящем на стене. Платье было голубым, без пышности, без блестящих вставок, без намёка на королевский силуэт. Оно спадало лёгкими волнами до щиколоток, обнажая плечи — слишком, как ей казалось. Слишком открыто.
Это было мамино платье. То самое, что она нашла в старинном сундуке на чердаке. Тогда оно показалось ей особенным — с историей, с теплом, с сердцем. А теперь, стоя среди расшитых золотом и серебром платьев других девочек, оно казалось ей бедным. Будто чужим. Неподходящим.
Она провела ладонями по бокам, нервно. Её плечи были узкие, ключицы — слишком резкие, грудь — почти незаметная. И в этом платье она чувствовала себя не девушкой, а ребёнком, примеряющим взрослую одежду. Несерьёзной. Слишком «простой».
«Я выгляжу так, будто пришла в школу. Или на выпускной деревенского клуба...» — горько подумала Минджон, опустив глаза.
В зеркале отразилась её фигура — хрупкая, сдержанная, не такая, как у других.
— Мне не идёт... — прошептала она, почти не веря собственному голосу. — Я не должна была надевать это...
Она ещё раз посмотрела на себя, пытаясь найти хоть что-то, за что могла бы зацепиться — какую-то деталь, которая скажет: «ты красивая». Но всё, что она чувствовала — это отчуждение. Будто она — неотредактированный черновик среди глянцевых страниц.
— Минджон-а, мы уже волноваться начали! Скажи хоть что-нибудь!
И всё же, голос Чэвон и тихий шорох шагов за ширмой заставил её выпрямиться. Её пальцы сжались в кулаки, как перед боем. Минджон сделала вдох, медленный, осторожный, как будто вдыхала хрупкую весну. И подошла к выходу из укрытия.
Грудь сдавило, как от ремня, натянутого слишком туго. Она втянула воздух, раз, второй, но сердце всё равно колотилось в горле. Минджон в последний раз посмотрела на себя, проглотила горечь и дрожащей рукой отодвинула штору.
Из разрыва ткани на мгновение выскользнул только свет от зеркал — и вот уже сама Минджон шагнула наружу, чуть сгорбленная, как будто извиняясь перед пространством, которое заполнила своим присутствием. Она стояла на ковре с опущенными плечами, прижав руки к бокам, и взгляд её упал вниз, избегая даже отражений.
Первыми её заметили, к сожалению, не подруги, а девочки из другого класса — те, что стояли у дальней стойки, сверяясь с телефоном. Одна из них подняла голову, переглянулась с другой, еле заметно скривила губы и что-то прошептала, прикрыв рот ладонью. За этим последовал короткий смешок, и, будто молния — короткая, но обжигающая — он разрезал воздух. Минджон не видела, но почувствовала. И это было хуже, чем прямой взгляд.
— Омо, Минджон-а, — тихо выдохнула Чэвон, подняв глаза. Она поспешно отложила кисточку и встала, платье мягко зашуршало. — Ты такая милая! Просто милашка!
Со Хен тоже приподнялась с места, накрутив последний локон. Её взгляд сразу стал ярче, губы расплылись в широкой, искренней улыбке.
— Да ты красавица, Минджон, оно тебе так идёт, правда! И цвет тоже – нежно-небесный.
Минджон попыталась улыбнуться. Она подняла уголки губ, как будто на это была нажата невидимая кнопка, — мягко, робко, но не по-настоящему. И это не ускользнуло от Со Хен. Ни от Чэвон. Они обменялись взглядами и сразу поняли что, что-то не так.
Со Хен медленно подошла ближе, слегка наклонившись и вглядываясь в глаза подруги, будто в тусклое окно в непогоду.
— Мин-а,— прошептала она, слегка склонив голову. — Что случилось? Что такое?
Минджон ещё попыталась удержаться, но это было уже как на грани — она дрогнула, всхлипнула, и в следующее мгновение закрыла лицо ладонями, уткнувшись лбом в плечо Со Хен, будто спасаясь. Её тонкие пальцы дрожали, плечи едва заметно подрагивали.
— Йа, что... Все в порядке? — Со Хен тут же обняла её, крепко, одной рукой на затылке, другой обхватывая спину. Она метнула обеспокоенный взгляд к Чэвон, и та, в платье с узорами под золото, только беспомощно покачала головой.
— Мне не идёт, — бормотала Минджон сквозь слёзы и Со хен пришлось постараться чтобы разобрать ее слова, — Оно... Оно странное... Я не выгляжу как вы... У меня... ничего нет. Я не красивая, я не женственная... Это платье просто... от мамы, я даже не выбрала его сама...
Со Хен чуть отстранилась, но оставила ладони на плечах подруги. В её лице было столько тепла, сколько не помещается ни в одно зеркало.
— Что? Минджон-а, ну что ты такое говоришь... — её голос был мягким, как пух, но с глубиной, с силой, как у костра в зимнюю ночь. — Ты самая красивая, правда. Не потому что платье, не потому что модное, не потому что пышное. А потому что ты в нём. Понимаешь?
Чэвон активно покивала головой, продолжая гладить подругу по спине, поддерживая.
Минджон слабо всхлипнула. Плечи её уже не так дрожали. Но тут же... звук тихого хихиканья, будто выдранный из той же реальности, откуда были и чужие взгляды. Со Хен подняв голову взглянула на них. Девочки снова смеялись, на этот раз открыто, делая вид, будто обсуждают что-то другое, но глаза их скользили в их сторону.
Мир сузился, а злость Со Хен только увеличивалась. Вот, из-за таких как они, люди лишаются уверенности, живя свои дни с чувством неполноценности. Хотелось подойти к ним и дать пощечину да так что бы мозги вправить, но устраивать драму накануне бала, это последнее чего она ждала. Снова посмотрев на Минджон, и поняв что если тут и дальше оставаться, ей будет жутко некомфортно, она следом взглянула на Чэвон, и наклонилась к ее уху:
— Давай уйдем.
— Что?.. — Чэвон заморгала. — Но куда?..
— Я знаю одно место, давай соберем вещи и пойдем.
Чэвон не стала больше спрашивать, лишь начиная собирать оставшиеся платье Со Хен и косметику.
***
Комната отдыха была далека от парадной суеты примерочных и зеркал, от резкого света, щёлканий камер и приглушённых смешков. Здесь царила тишина — не гробовая, а мягкая, укутывающая, словно толстый плед. Воздух был чуть прохладен, пах чем-то спокойным: может, деревянной мебелью, может, косметикой, давно впитавшейся в стены. Длинные шторы, тяжёлые и бархатные, отгородили мир, и теперь здесь будто остались только они — Минджон, Со Хен и Чэвон.
Минджон сидела в большом кресле, чуть съехав в нём, будто пытаясь стать меньше. В одной руке она сжимала смятую салфетку, в другой — за край платья, машинально теребя подол. Нос её был красным, глаза — заплаканными, и она то и дело всхлипывала, упрямо отводя взгляд в сторону, будто хотела спрятаться даже от себя.
Со Хен и Чэвон стояли по обе стороны от неё, обе молчаливо, но с явной тревогой в глазах. Чэвон время от времени осторожно поправляла Минджон волосы, смахивая прядь, налипшую к щеке, а Со Хен держала в руках ещё одну салфетку, опустившись на корточки перед креслом.
Минджон резко выдохнула сквозь нос и попыталась заговорить, но голос дрогнул:
— Я... я знаю, что глупо так... — пробормотала она, не глядя на них. — Просто... я чувствую себя так странно. Как будто это всё не про меня. Это платье, макияж... Я выгляжу как клоун.
Со Хен слушала её, глядя чуть снизу вверх, в лицо, которое она знала уже давно. И в эту минуту, глядя в расплывшиеся от слёз глаза, она вдруг подумала, как знакомо всё это: чувство неуместности, постоянной попытки соответствовать чему-то, что будто не твоё. Она помнила, как сама пряталась в ванной, когда впервые решилась на фотосессию и надела облегающее платье, как застывала, слыша за спиной насмешливые полушёпоты, как искала в зеркале хоть намёк на то, что сойдёт за «достаточно красивую».
— Минджон-а, — сказала она тихо, но твёрдо, взяв ее за руку, — Ты намного красивее, чем ты сейчас себе кажешься. Намного. Даже если ты этого не видишь, это правда. И это совсем не про платье. Не про ресницы, не про блеск на губах. Ты красивая, потому что ты — это ты. Потому что у тебя свет в глазах, когда ты улыбаешься, и потому что ты умеешь слушать, как будто слышишь сразу сердцем. Потому что ты добрая, потому что ты настоящая.
Минджон вскинула на неё взгляд, будто не веря, будто это слишком — слышать такое от нее. В уголке её губ мелькнуло что-то похожее на попытку улыбки.
Со Хен продолжила, чуть сжав её ладонь:
— Женственность — это не то, что можно нарисовать на лице или надеть. Это то, с чем ты уже родилась. Она — в том, как ты держишь чашку, когда задумалась. В том, как ты волнуешься за других. В том, как ты смущаешься, когда кто-то делает тебе комплимент.
Чэвон, стоявшая рядом, кивнула, сев на подлокотник кресла и наклонившись ближе:
— Да. Макияж, платье — это всего лишь инструмент. Акценты. Это не делает тебя девушкой. Ты уже ею стала в тот самый день, когда родилась. Всё остальное — просто способ показать миру, как ты чувствуешь себя внутри. Но если внутри ты неуверенна — никакое платье не заставит тебя поверить, что ты прекрасна. Только ты сама можешь это почувствовать.
— А мы... — Чэвон чуть усмехнулась, мягко, тепло, — мы просто хотим, чтобы ты увидела себя нашими глазами хоть на секунду. Потому что, честно, Минджон... ты чудо. Просто пока не веришь в это.
Минджон сжала губы, снова всхлипнула, уже не так остро, не так надрывно. Она прикрыла глаза, и на щеках вновь блеснули слёзы — но теперь это были не только слёзы боли. Скорее, облегчения. Признания. Принятия.
— Спасибо... — прошептала она еле слышно. — Я... я просто не хотела быть посмешищем. Я и так... всегда чувствовала себя... другой.
— А разве «другая» — это плохо? — Со Хен чуть наклонила голову, убирая со щеки новую слезу. — Мне, знаешь ли, твоя «другая» нравится гораздо больше всех тех одинаковых.
На это Минджон вдруг всхлипнула снова — но на этот раз с коротким, стеснённым смешком. Она даже слегка улыбнулась, с той неловкой трепетной благодарностью, что всегда рождается после того, как тебя поймали в падении и удержали.
И тогда, на секунду, всё изменилось. Воздух стал теплее. Комната, казалось, засветилась мягким светом от их смеха, от теплоты в голосах, от того, как их руки продолжали касаться её — не давя, не наседая, а обнимая.
— Обожаю вас, — твёрдо ответила Чэвон, скрестив руки. — Ну а теперь...
Она вдруг хлопнула в ладоши, выпрямившись, и голос её неожиданно стал звонким, как у генерального менеджера перед выходом на сцену:
— Осталось совсем мало времени! А вы обе ещё совсем не готовы! Со Хен, давай, делай ей прическу! Я займусь макияжем!
— О, в ней снова мамочка пробудилась, — хмыкнула Со Хен, закатывая глаза, но уже выпрямляясь и отодвигая кресло. — Минджон, голову немного наклони. Сейчас будем творить волшебство.
Минджон засмеялась сквозь нос, коротко, но искренне, и вытерла последние слёзы. Чэвон уже расставляла палетки и кисточки, Со Хен собирала волосы в руки, ловко перебирая пряди.
— Держись, красавица, — прошептала Чэвон, накладывая тёплый тон на кожу Минджон. — Мы тебя сейчас преобразим, но не потому что ты недостаточна — а потому что ты достойна сиять.
И, пока кисти скользили по лицу, а пальцы ловко закручивали локоны, Минджон чувствовала, как где-то внутри, сквозь неуверенность, пробивается тепло. Может, она и правда может сиять. Пусть хоть немного — рядом с ними.
***
Небо над городом медленно золотилось, забрызганное малиновыми и оранжевыми прожилками, будто кто-то неосторожно разлил акварель по холсту. В этот предвечерний час улицы уже полу-пустели, а кое-где сквозь приоткрытые окна доносились приглушённые голоса — последние приготовления к вечеру всё ещё продолжались. Но один человек в это время не сидел без дела, а носился по улицам, будто его подстёгивали невидимые крылья.
Минги.
Он сверился с часами, мельком глянув на стрелки на запястье, и выругался вполголоса — мягко, по-своему — больше в сторону самого времени, чем по-настоящему злясь. Мистер Хван сегодня чуть не утонул в заказах, и Минги, как верный рыцарь своего старого босса, пообещал помочь с доставкой. Он уже успел развести три заказа по близлежащим домам, и теперь, с сумкой через плечо и коробкой с острым кимбапом и сладким токпокки в руках, несся по переулку к дому на втором перекрёстке.
Он не просто бежал — он летел. Манёвры между вывешенным бельём, сбивающимися в стаи голубями и внезапно открывающимися дверями были у него в крови. На одном из поворотов он, не сбавляя скорости, перепрыгнул через ступеньки, едва не уронив еду, но чудом сохранил равновесие.
И всё бы шло по плану, если бы не старая госпожа Ким. Он её заметил, когда уже почти проскочил лестницу — тоненькая, сутулая, с двумя тяжёлыми мешками. Она тщетно пыталась взобраться на верхний пролёт, пока одна из сумок не соскользнула и не угрожающе качнулась.
— Омо-мо-мо, бабушка, — Минги резко тормознул, притормаживая каблуками, и тут же вернулся назад. — Давайте сюда, я помогу!
Он ловко ухватил обе сумки — одну за ручки, другую под мышку, не забыв подправить коробку с заказом, которую прижал к себе. Потом, как ни в чём не бывало, поднялся с ней наверх, будто это была не гора пластиковой и овощной тяжести, а просто школьный рюкзак.
— Ох, Минги, золотой мальчик, — выдохнула она, едва поспев за ним. — Тебя бы мне внуком.
— А так я и есть ваш внук, бабушка, — усмехнулся он, вскинув бровью. — Вы не знали?
Она рассмеялась, а Минги, распрощавшись, уже через минуту исчез из её поля зрения — вновь срываясь на бег и бросаясь дальше по маршруту.
Он не чувствовал усталости. Ветер путался в его волосах, а ритм сердца подстукивал под музыку в наушнике, вставленном в одно ухо. В этот вечер, когда все так или иначе готовились к главному школьному событию, он был как комета — мелькнул, озарил собой чей-то обычный день, и понёсся дальше, навстречу закату.
Шлем, плотнее пригнанный к лицу, жарко впивался в лоб, волосы давно прилипли к коже, но Минги не останавливался. Мотоцикл, будто чувствующий его пульс, выстрелил вперёд, громко зарычав, и мчал обратно к знакомой вывеске с ярко-красным иероглифом. Минги тормознул у закусочной, так резко, что воздух вокруг дрогнул от натиска, и почти прыжком оказался внутри.
— Аджосси! Я всё доставил! — крикнул он с порога, запыхавшись, сорвав с головы шлем и вытирая лоб рукавом.
На нём всё — от футболки до кроссовок — было насквозь мокрым, но даже усталость в лице не скрывала искру срочности, почти тревоги. Он оглянулся, будто что-то выискивая.
Дядя Хван, как всегда, стоял у стойки, обмахиваясь веером и гремя голосом так, будто считал, что его должны слышать даже в соседнем квартале.
— Ишь, ты чего так носишься, а? Думаешь, от жары убежишь? Или это любовь тебя гонит? — он громко рассмеялся, хлопая по стойке. — Молодые и шустрые... тьфу-тьфу!
Минги, не обращая на подначки ни капли внимания, скользнул взглядом по закусочной и резко повернулся к нему:
— Где ваш племянник? Мин Хёк... он уже пришёл?
И как по команде, с заднего входа, чуть пригнувшись, будто хотел остаться незаметным, вошёл сам Мин Хёк. Плечи его вздымались от тяжёлого дыхания, а в руках он нёс тёмно-синюю сумку для одежды, будто оберегающую сокровище.
Минги сразу рванул к нему, не скрывая ни капли радости.
— Есть! — он перехватил сумку, осторожно проверяя молнию. — Хён, ты мой спаситель. Клянусь, я верну её целой. Ни пятнышка, ни складочки!
Мин Хёк лишь покачал головой, едва выдохнув:
— Делай, что хочешь... лишь бы не заставил меня бегать ещё раз, — и махнул рукой, будто сдаваясь. – Предупреждал бы заранее, о Господи...
Минги, уже надев шлем и бегом направляясь к выходу, махнул на прощание, а его голос прозвучал из-за плеча:
— Ты мой герой! Отдам с поклоном!
— Йа! Помедленнее, говорю! — прокричал в след Дядя Хван, — А не то тетя Ли все скажу!
Мин Хёк, опершись о стойку, слегка усмехнулся, глядя в сторону, где только что исчезла фигура Минги на фоне громкого рыка мотоцикла.
— Молодость... — пробормотал он себе под нос, с лёгкой усмешкой, словно и сам вспоминал, как когда-то тоже мчался по улицам, не ведая усталости, только бы успеть.
В мужской раздевалке царила спокойная, рассеянная суета. Не такая, как в женской, где воздух вибрировал от голосов, звонких смехов и звона рассыпавшихся по полу бусин. Здесь всё происходило вполголоса — хлопки одежды, щелчки защёлок, мягкое шипение лака для волос. Парни один за другим становились перед зеркалами, поправляя галстуки и приподнимая челки, чтобы зафиксировать их идеальным изгибом. Некоторые, не привыкшие к макияжу, с опаской подкрашивали брови или тонально выравнивали лицо, предвкушая вспышки камер, которые запечатлеют этот вечер на века.
Сонхва стоял у самого большого зеркала, уже полностью одетый — тёмно-графитовый пиджак с благородным отливом плотно облегал фигуру, на шее поблёскивала цепочка, едва виднеющаяся под расстёгнутым воротом рубашки. Это был костюм от его рекламодателя — идеальный по посадке, подчёркивающий плечи, тонкую талию, высокий рост. Он приглаживал волосы, старательно укладывая их в лёгкие волны, а затем пару раз прыснул на шею парфюмом: аромат был свежий, с прохладными нотами кедра и зелёного чая, чуть пряный в шлейфе — дорогой, сдержанный, точно выверенный.
— Ты вообще собираешься переодеваться? — спросил он, скосив взгляд на Юнхо.
Тот, растянувшись в старом кресле у стены, по-прежнему сидел в уличной одежде — свободная толстовка, вытертые джинсы. На коленях у него лежала раскрытая книга по биологии, страницы которой уже начали изгибаться от постоянного использования. Он бровью не повёл.
— Успею, — ответил он, не отрывая взгляда от текста. И спустя мгновение, с закрытыми глазами, начал вполголоса повторять: — "Гликолиз — анаэробный процесс, происходящий в цитоплазме клетки, результат — две молекулы АТФ..."
Сонхва закатил глаза и вернулся к своему отражению, прищурясь, будто разглядывая, не осталось ли ни одной выбившейся пряди. Он понимал — экзамены через неделю, и Юнхо, как всегда, решил нагрузить себя по максимуму. Но сегодня был выпускной. Один единственный. Такой не повторится.
— Ты даже не волнуешься, как выйдешь на фото? — бросил он ещё.
— Если я завалю химию, фото мне не помогут, — сухо отозвался Юнхо, делая пометки карандашом прямо в книге.
Сонхва хмыкнул, слегка усмехнувшись. Дверь в раздевалку с грохотом распахнулась, словно пропуская порыв ветра — и влетел Минги. Он был весь на взводе, шумный, как всегда, громко выдохнув с порога:
— Простите, простите! Я знаю, я шумлю! — торопливо пробормотал он, ловко лавируя между скамейками и спортивными сумками. Его волосы были ещё влажные, длинные пряди налипали на лоб и шею, а футболка под курткой местами темнела от влаги — видимо, он только что выскочил из душа после очередной гонки на мотоцикле. — О, привет ребята.
Он поздоровался с парнями через плечо, не снижая скорости, но едва не споткнулся о длинные вытянутые ноги Юнхо, который по-прежнему сидел развалившись в кресле у окна и читал толстую книгу по биологии. Минги зашипел, чудом не растянувшись на полу:
— Собери свои ноги, жираф! — с лёгким смешком бросил он, придерживая себя за колено, — Почему у тебя все конечности такие длинные?
Юнхо даже не поднял головы, только беззлобно фыркнул:
— Все конечности? – прошептал он и засмеялся, видимо придумав в голове еще одну шутку.
Сонхва, стоявший у зеркала в уже идеально сидящем на нём костюме — искоса посмотрел на друга, закатил глаза и скрестил руки на груди:
— Минги, ты вообще когда-нибудь появляешься вовремя и сухим? Или для тебя мокрые волосы — это часть имиджа?
— Конечно, — бросил тот с самодовольной улыбкой, снимая куртку и отряхивая с плеч воду, — Это же стильное пренебрежение формальностями. Такой я. — Он прищурился и подмигнул ему а затем засмеялся, перекидывая сумку на скамью.
— Пренебрежение к здравому смыслу, скорее, — Сонхва подошёл ближе, глядя на него снизу вверх, чуть вздёрнув подбородок, — Ты хоть знаешь, сколько времени осталось? Через полчаса уже сбор, а ты даже не одет.
— Зато костюм нашел, — ответил Минги, расстёгивая молнию и вытаскивая из сумки аккуратно сложенную одежду. Он бережно разложил пиджак и рубашку, словно это был не школьный бал, а модный показ. — Спасибо Мин Хену... Я ему теперь, походу, и почку, и коробку печенья должен.— прошептал почти себе под нос, с короткой, благодарной тенью на лице.
— Костюм — это половина дела, — продолжал поддевать его Сонхва, — Остальное — волосы, макияж, аксессуары... — он склонился над его сумкой, словно искал, есть ли там хоть расчёска. — Скажи, ты вообще что-то планировал?
— Я планировал быть шикарным. И, возможно, обворожительным. По ситуации, — с фальшивой серьёзностью отозвался Минги, быстро стягивая с себя мокрую футболку и оглядываясь на ближайшее зеркало. — А ещё — мне не нужен никакой макияж, я сам по себе красавчик.
— Откуда столько внезапной уверенности? — Сонхва хмыкнул, но в его голосе не было колкости — только лёгкое любопытство, завуалированное под иронию.
— Как говориться в правильных отношениях, человек цветет, — с улыбкой ответил Минги, откидывая волосы назад. — И обретает уверенности. — И не дожидаясь ответа, скрылся за перегородкой, продолжая громко что-то напевать себе под нос.
Юнхо перевернул страницу, наконец оторвавшись от книги, и не глядя произнёс:
— Всё-таки суматоха без Минги — это как экзамен без стресса. Неестественно.
С этими словами тот с глухим хлопком закрыл учебник, который всё это время лежал у него на коленях, чуть поворачиваясь из стороны в сторону, потянулся вверх и со вздохом выпрямил спину, отчего где-то в районе лопаток негромко хрустнуло. Он моргнул, словно только что вернулся из глубокой медитации, и, по-прежнему сонно, глядя в одну точку, буркнул:
— Ох... всё, пора.
— Боже, ты звучишь, как шкаф, — заметил Минги, склонив голову набок. — Старик, давление не забудь проверять перед балом. Вдруг сердце прихватить от шума музыки. – посмеиваясь и поправляя рукав своей рубашки добавил он. Его волосы были ещё влажными, небрежно торчали во все стороны, и он явно торопился успеть, при этом умудряясь сохранять свою фирменную небрежную харизму.
— Ха-ха, очень смешно, — лениво отозвался Юнхо, проходя мимо и исчезая за дверцей другой кабинки, неся с собой аккуратно повешенный костюм.
Сонхва, уже готовый с головы до ног — в идеально сидящем костюме, пахнущий дорогим парфюмом, — стоял у зеркала и, скрестив руки, нетерпеливо посмотрел на двоих:
— Вы хуже девушек на первое свидание. Я вас ещё тут ждать должен?
Он говорил с прищуром, но в его голосе слышалась привычная ирония — скорее тёплая, чем раздражённая.
Из-за тонкой перегородки, где переодевался Юнхо, тут же донёсся его голос, лениво, но с хорошо отточенной подколкой:
— А что, не терпится уже к своей девушке пойти?
Минги, застёгивая ремень, мигом подхватил, не удержавшись от широкой ухмылки:
— Оооо, сам позвал её, между прочим. Не делай вид, будто тебя заставили, Сонхва. Ты ж весь день выглядел как потерянный щенок, пока она не ответила на сообщения.
Сонхва закатил глаза, чуть насмешливо выдохнув сквозь нос, и, развернувшись к ним, отозвался с такой ленивой колкостью, будто репетировал фразу заранее:
— Ладно, давайте уже заканчивайте. А то весь наш «великолепный выход» затянется до уборки зала, — буркнул он, поправляя лацкан. — Я хочу, чтобы Минджон увидела меня в начале вечера, а не в его конце.
Парни услышав это снова начали с смехом подкалывать его. Воздух в раздевалке был напоён лёгким ароматом лаков, парфюма, геля для волос — всё перемешивалось с электрическим ощущением вечера, который только начинался. Бал — событие, к которому они готовились как к мини-финалу жизни. И хотя они подкалывали друг друга, болтали и казались расслабленными, где-то под всей этой шелухой дружеских подколок горела тревожная искра ожидания. Что-то сегодня изменится. Или уже менялось.
Телефон Сонхва коротко завибрировал в кармане пиджака, и он, вытянув его, бегло взглянул на экран. Брови его тут же взметнулись вверх, и он вскинул голову:
— Доставка пришла. Пока вы тут фигнёй страдали, между прочим.
Голос прозвучал громко, с той самой ленивой усмешкой, за которой скрывался недовольный тон организатора, что устал ждать.
— Что?! — первым встрепенулся Минги, из примерочной раздался грохот, как будто он случайно сбил локтем вешалку. — Уже?! Ай-щ, да ну вас!
Раздвинув занавеску, он вылетел наружу, запрыгивая на одной ноге, ловко натягивая второй ботинок. Волосы всё ещё чуть влажные, рубашка криво заправлена, галстук болтается на плече. Он при этом ухитрялся улыбаться, будто это и есть нормальный ритм его жизни — всё в спешке, на ходу, но с искренним задором.
— Ладно, ладно, я готов почти. Юнхо и ты давай, выходи! — прокричал он, пытаясь одновременно застегнуть манжет и не упасть.
Юнхо, всё ещё в примерочной, негромко выдохнул, и уже более собранным голосом произнёс:
— Всё, выхожу, не орите... — занавеска шелестнула, и он появился в идеально сидящем костюме, поправляя запонки с тем самым сосредоточенным выражением, что обычно появлялось у него перед контрольными. — Готов. Не благодаря вам, а вопреки.
— Ну наконец-то, — вздохнул Сонхва, выпрямляясь, отступив от зеркала. Он был безупречен — гладкие линии костюма от известного бренда, волосы приглажены, тонкий аромат парфюма витал в воздухе. — Серьёзно, вы хуже девушек перед свиданием.
Парни стали торопливо поправлять волосы, кто-то напоследок прыснул на себя духи, проверяя себя в зеркале буквально на бегу. Лак для волос зашипел в воздухе. Спеша, почти наперегонки, они выбежали из раздевалки — пиджаки немного перекошены, галстуки сбились, но глаза горели нетерпением. Бал начинался.
***
К вечеру у входа в главное здание лицея, стилизованное под старинный замок с массивными башнями и арочными окнами, выстроилась целая вереница машин — одна элегантнее другой. Фары мягко скользили по булыжной мостовой, отражаясь в витражах. На крыльце, украшенном живыми цветами, фонариками и флагами, толпились нарядные студенты — девушки в платьях с корсетами, длинными юбками и пышными рукавами, юноши — в камзолах, атласных рубашках и жилетах, кто-то даже примерил на себя мантию или нацепил перчатки, будто и впрямь прибыл на бал ко двору.
Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в густые золотисто-розовые оттенки. По двору струилась музыка — то ли классическая, то ли стилизованная под старинную — и над всем витал запах лаванды, духов, лака для волос и лёгкой пыли, взметённой десятками каблуков и туфель.
На центральной площади перед замком играло оркестровое сопровождение, на импровизированной сцене кто-то выступал с речью. Студенты фотографировались возле фонтанов, на фоне цветов и стен с флагами их классов. Некоторые поднимались по широкой лестнице внутрь зала, озарённого теплым светом люстр, других ждали родители — радостно щёлкающие камерами, поправляющие галстуки и юбки, прижимающие к себе смахнувших слезу выпускников.
Чуть в стороне стояла группа ребят — кто-то из параллели, кто-то младше — все глазели на старшеклассников с восхищением и завистью. Пары кружились под вальс, из окон доносился смех, крики и хлопки от пробок с безалкогольного шампанского. Над головами висели гирлянды, огоньки которых с каждой минутой становились ярче, ведь вечер постепенно углублялся, окрашивая каменную кладку стен в глубокие синие и золотые тона.
Бал был в самом разгаре. Кто-то делал селфи, кто-то стоял у столиков с десертами и закусками, кто-то искал глазами нужного человека среди сотни лиц. Музыка становилась громче, воздух — теплее от тел и света, и всё вокруг дышало счастьем, юностью и ощущением волшебства, которое бывает только один раз.
Внутри здания было словно ожившее прошлое — своды потолков терялись в высоте, колонны, украшенные резьбой, отражали мягкий свет подвешенных факелов и тонких витых гирлянд, что свисали с арок. Потолочные балдахины из бархата цвета рубина и сапфира лениво колыхались от движения воздуха, будто приветствуя каждого вошедшего. По углам стояли стражи в доспехах — актёры, нанятые школой для создания полной иллюзии дворцового бала. На стенах — гобелены, пыльные зеркала в золочёных рамах и витражи, пропускавшие снаружи преломлённый свет фонарей, отчего зал будто жил своей атмосферой.
Повсюду разливались ароматы — нежный, еле уловимый шлейф духов, запах выпечки, напитков и чего-то лёгкого, цветочного — может, от лепестков, рассыпанных у входа. Студенты кружились под музыку, оркестр, переодетый в костюмы бродячих менестрелей, исполнял обработанные под старину мелодии — вальсы, гавоты, лёгкие баллады. Девушки в длинных платьях, украшенных вышивкой и стразами, смеялись, поправляли причёски и перешёптывались, юноши в плащах, жилетах и строгих туниках поддерживали их под локоть и делали галантные реверансы. Всё казалось сказочным, словно само время, заглянув сюда, решило задержаться.
У входа, у больших резных дверей, трое: Минги, Юнхо и Сонхва — в строгих, стилизованных под дворянский стиль костюмах, с украшенными воротниками, накрахмаленными манжетами и шёлковыми поясами. Минги — вишнёвого цвета камзол, с золотой тесьмой. Юнхо — в насыщенно-синем, с серебряными пуговицами. Сонхва — в чёрном, с тонкой вышивкой на вороте и запястьях, почти незаметной, но изящной. Стояли они вместе и ждали коллективно своих партнеров.
— О, моя пришла,— Юнхо щёлкнул пальцами, увидев, как к зданию поднимается Чэвон.
Она выглядела ослепительно — в платье цвета сливочного золота, с полупрозрачным жакетом, лёгкими локонами у висков и тонким венком из белых и голубых цветов в волосах. Она засмущалась от его взгляда, остановилась на середине лестницы и, резко опустив голову, засмеялась.
— Не смотри так! — сказала она, подойдя и слегка хлопнув Юнхо по плечу. — Как дурак стоишь.
Юнхо прыснув смехом, все же галантно предложил руку, и, когда пальцы Чэвон коснулись его, он неожиданно вытянул из-за спины небольшой, но нежно собранный букет — там были голубые незабудки, кустовые розы и белые астры. Чэвон воскликнула:
— А-а, ты чего! — и подпрыгнула на месте, уткнувшись в цветы. — Они такие... милые! Спасибо-о.
Юнхо лишь тихо улыбнулся, глядя, как её щеки вспыхивают. Он мог смотреть на нее вечно, но все же им пришлось двинуться вперед, махнув ребятам и войти в здание. Минги с Сонхва переглянувшись с ними довольно хмыкнули от вида милой парочки. И вот, настал следующий момент.
Сонхва — чуть сжав губы, но по-прежнему сдержанно — обернулся, услышав лёгкие и неуверенные шаги, и словно сразу понял кто это. И будто мир остановился.
Она шла медленно, платье из мягкого бирюзово-голубого шёлка обтекало её фигуру, тонкое ожерелье из серебра поблёскивало на ключицах. Волосы — уложены, но с выбившимися мягкими прядями, которые делали её поразительно живой. Лёгкий, почти неуловимый макияж делал её глаза ещё глубже. Сонхва сглотнул, не сразу поняв, что перестал дышать.
Минджон не поднимала взгляда, пока не оказалась совсем рядом. Она не сказала ни слова, только неуверенно взяла его за протянутую руку, слегка опустив голову. Щёки её пылали, руки дрожали а сердце бешено стучало. Сонхва резко вдохнул, и тоже, собравшись, достал букет — не такой яркий, как у Юнхо, но удивительно красивый: васильки, лаванда, и белые колокольчики.
— Ты... выглядишь потрясающе, — негромко сказал он, и голос его чуть дрогнул.
— Спасибо... — прошептала она, не в силах скрыть смущения.
Они пошли дальше, оставив за собой волны вздохов — девочки, что стояли позади в очереди, проводили Минджон ядовитыми взглядами. Кто-то даже недовольно выдохнул, поправляя волосы.
Следом — новые пары. Юноши спешили к своим дамам, вручали букеты, украшенные кольцами с лентами, сшитыми в цвет их нарядов, девушки смеялись, обнимали и благодарили. Зал наполнялся, становясь всё громче, всё ярче. Пары кружились, раздавались вспышки камер, учителя фотографировались с группами выпускников, родители — рядом, радостные и тронутые. Кто-то в это время танцевал, кто-то бродил среди столов с угощениями, кто-то стоял у арки с цветами, ожидая свою фотографию.
Минги вытягивал шею, озирая входные двери, переглядывался с Юнхо, потом с Сонхва, а потом снова — в сторону лестницы, ведущей от входа в главный зал. Толпа приглашённых всё прибывала, девушки в изящных платьях, юноши в камзолах, под звонкое позвякивание флейт и переливы лютни, сдержанно переговаривались и прохаживались по залу, словно по ожившей иллюстрации к древней хронике. Свет свечей отражался в витражах и стеклянных подвесках, развешанных по периметру, а массивные дубовые балки потолка отбрасывали мягкие, тёплые тени на каменные стены. В воздухе витал запах мёда, печёных яблок и старинных духов.
И вот, наконец, время будто остановилось.
Появилась она.
Ким Со Хен.
Платье на ней — будто сошедшее со страниц глянцевого журнала мод времён позднего арт-деко, и всё же с явным современным корейским шиком. Облегающее, чёрное как чернильная капля в стакане воды, оно плотно обтягивает фигуру до колен, подчёркивая каждое движение, каждый изгиб тела, будто вторая кожа. Дальше силуэт резко расширяется — в пышные каскады из чёрного тюля, будто языки дыма, стелющиеся по полу и оставляющие за ней тень, как у героини нуарного фильма.
Рукава — отдельное искусство: полупрозрачные, длинные, они покрывают руки до самых пальцев, будто чёрные перчатки. А на плечах — пышные, почти театральные оборки из воздушного тюля, словно чёрные облака, придающие образу драму и объем, будто она готовится выйти не на бал, а на балкон Вероны, чтобы сказать свою финальную реплику.
Но всё это было бы чересчур, если бы не лицо Со Хен. Мягкий макияж в корейском стиле, с едва заметными тенями, сияющей кожей и натуральными розоватыми губами, делал её образ не «роковой», а утончённо элегантным. Волнистые тёмные волосы свободно спадали по плечам, мягкими локонами обрамляя лицо, придавая ей нежности и тепла — настоящей, живой девушки, а не просто эффектной куклы.
Шла неспешно, изящно, как будто скользила по полу — подол платья с оттенком ледяного вина мягко расстилался позади, ловя отблески света. И все, кто стоял рядом, словно по команде, повернули головы. Чэвон которая стояла уже далеко в здании, гордо подняла голову, увидев их восторженные взгляды, понимая что не зря старалась над этим платьем.
Она была, без преувеличения, звездой вечера.
А Минги — он просто онемел. Словно кто-то выдернул звук из его мира. Он застыл, забыв, где находится, не сразу даже понял, что держит букет в руке. Он смотрел на неё, и в голове разом исчезли все фразы, которые он так долго репетировал. Только одна мысль крутилась у него в голове, будто на повторе: «Как же мне повезло... Что она полюбила меня.»
Со Хен наконец подошла. С улыбкой, как будто она всё знала. Стояла напротив, глядя ему в глаза, чуть склонив голову. Каблуки добавили ей роста, и теперь она почти достигала его подбородка. Но всё равно оставалась его Со Хен.
— Минги? — мягко подала голос она, дождавшись, пока он хоть как-то отреагирует.
Он моргнул, резко выдохнул и будто очнулся.
— А? Да! Я... ой, как-то... жарко, правда? Ну то есть — не прямо жарко, а просто... уф, вот это погода! — забормотал он, и сам не понял, зачем вообще начал говорить.
Со Хен прыснула от смеха, прикрыв рот ладонью, а потом рассмеялась по-настоящему, звонко, тепло, так, как могла только она. Минги, услышав этот звук, будто сбросил с себя остатки паралича и тоже засмеялся, наконец-то расслабившись.
— Прости, я... — начал он, — я просто... ты...
И, словно вспомнив, что-то достал из-за спины — большой, роскошный букет ярко-красных роз с каплями росы на лепестках, перевязанный лентой цвета золы. Розы были густые, свежие, с тонким ароматом, словно только что срезаны в утреннем саду.
— О, Минги... — Со Хен широко раскрыла глаза. — Какие они красивые...
С изумлением, сказав это Со Хен прикрыв глаза почувствовала их аромат, запах весны которые так и отдавала воспоминаниями. А он в это время, смотрел только на неё, чуть улыбнувшись, и, почти не задумываясь, ответил:
— Да. Очень красивые.
Но смотрел при этом не на цветы.
А только на неё.
Внутри здание бала напоминало страницы старинной хроники: высокие своды, резные колонны, мерцание факелов и свечей, отблески света на витражных окнах — всё было проникнуто духом средневековья, будто время решило обернуться вспять на одну ночь. Тяжёлые бархатные гардины, длинные столы, накрытые тканями в благородных оттенках, и хрустальные люстры, отливавшие теплом, — всё это заставляло гостей чувствовать себя частью какой-то величественной легенды.
Зал уже наполнялся звуками голосов и лёгкой предбалетной музыки. Родители входили один за другим, придерживая своих детей под руки, восхищённо оглядывая интерьер. Некоторые девушки вели под руку своих кавалеров, смущённо переглядываясь, другие уверенно позировали на фоне гобеленов и арок. Здесь царила атмосфера предвкушения — и радости, и лёгкого волнения. Кто-то уже фотографировался на фоне искусственно установленного трона у камина, кто-то разглядывал угощения у фуршетных столов.
Первые из их родителей, что появились в зале, были родители Юнхо и Чэвон — элегантные, вежливые, сдержанные. Они приветливо улыбались, и ребята, увидев их, тут же вежливо поклонились, как и подобает — с уважением, с лёгкой долей почтения. Те в ответ мягко кивнули и заняли свои места за столами, которые были заранее подготовлены для гостей.
А в это время за кулисами, за широкими бархатными шторами, где собрались все участники предстоящего танца, царила уже иная атмосфера — дыхание замирало, ладони чуть вспотевали, шепот и волнение витали в воздухе. Минги стоял чуть в стороне, поправляя воротник и уже третий раз проверяя, не сбилось ли что-то в его наряде. Его взгляд постоянно метался, но взгляд Со Хен, стоявшей рядом, был твёрдым. Она вдруг крепче сжала его ладонь, и её голос, спокойный и чуть насмешливый, прозвучал почти на ухо:
— Всё будет хорошо. Не волнуйся, Минги. Мы же готовились.
Минги резко выдохнул — с облегчением, с благодарностью, с растерянной улыбкой.
— Я вообще не волнуюсь... просто жарко, — пробормотал он снова солгав, но голос его стал увереннее. Со Хен не смогла сдержать улыбку.
И вот наконец, под куполом зала, прозвучал голос ведущего:
— А теперь — долгожданный танец от наших выпускников!
Музыка медленно поднялась, как волна. Одна за другой пары начали выходить под мягкий свет гирлянд, под аплодисменты и вспышки камер. И когда на центр вышли Минги и Со Хен — он в тёмном фраке, она в ослепительном наряде, шаг за шагом — в зале раздался резкий свист и бурные аплодисменты. Особенно громко, конечно, были Чэвон и Юнхо — кричали, хлопали, свистели, кто-то даже закричал:
— Вот они! Минги! Со Хен!
Девушка, взглянув на них, чуть улыбнулась, а Минги весело помахал им, всем своим видом гордо говоря «да, это мы!»
Они сделали первые шаги в танце, под звуки, будто сошедшие со страниц старинной баллады, и зал будто притих на мгновение, наблюдая.
И вот начался их танец.
Со Хен и Минги, чуть левее центра зала, держались за руки, будто с первого взгляда — обычная пара, но внимание невольно цеплялось именно за них. Может, дело было в том, как Минги смотрел на Со Хен — с такой смесью благоговения и волнения, будто она была не просто его партнёршей, а чудом, которое он боялся спугнуть. А может, в том, как Со Хен, забыв о строгом лице, расплылась в мягкой, искренней, счастливой улыбке — той самой, о которой Минги мечтал ещё до того, как они начали встречаться.
Танец был несложным, но в их исполнении он выглядел как волшебство. Они кружились, легко, плавно, в ритме музыки, словно листья в осеннем вихре. Минги, собравшись с силами, поднимал Со Хен, закруживая её в воздухе — она в этот момент, казалось, и правда летела. А потом — объятие сзади, в нужный момент, по хореографии, но он не мог не прижаться крепче, не почувствовать, как её дыхание синхронно с его. Если бы Со Хен могла услышать его сердце — оно точно бы заглушило музыку. Но она и так чувствовала всё.
Со стороны, за одним из дальних столов, тётя Ли, появившаяся чуть позже, стояла, прижав руки к груди, с влажными глазами. Никогда, никогда прежде Со Хен не казалась ей такой красивой — и счастливой. Рядом стояли Юнхо, Минджон, Чэвон и Сонхва. Юнхо, наблюдая за происходящим, цокнул языком, прищурившись:
— Чёрт... Я проиграл пари. Он и вправду станцевал нормально.
— Даже больше чем нормально, — усмехнулась Минджон, хлопая в ладоши в такт музыки.
— Они идеальны, — добавила Чэвон, с едва заметной нежностью.
— Прощай мои пять тысяч вон. – с грустью прошептал Юнхо, но это уже никто не услышал.
И вот, последняя часть танца — Со Хен крутанулась, её платье расплылось кругом света, и Минги точно поймал её, прижав к себе, когда она, выгнувшись, легла в его руки, точно подчиняясь какому-то внутреннему сценарию. Кто-то свистел, кто-то вскрикивал от восторга, но всех заглушил вспыхнувший в воздухе смех Чэвон и Юнхо, кричащих так, будто их друзья только что выиграли финал чемпионата мира. Их обнимали звуки, внимание, вспышки камер, но в этот момент они были только вдвоём.
Со Хен выпрямилась, сжимая его ладонь, прижалась лбом к его лбу. Минги, тяжело дыша, с тёплой улыбкой смотрел в её глаза, полные света и тепла. И, не выдержав, мягко, почти трепетно, поцеловал её. Не показно, не ради публики — просто потому что иначе было невозможно.
И зал будто взорвался — кто-то визжал от умиления, кто-то аплодировал стоя, кто-то выкрикивал их имена. Это был их момент.
Их весна наступила.
Тетя Ли, стоявшая у дальней колонны, прикрыла рот рукой, будто не хотела, чтобы кто-то увидел — глаза у неё заблестели. Она смотрела на них, как на чудо, что вдруг стало возможным.
Когда официальная часть танца завершилась, заиграла более привычная для бала мелодия, и в зал посыпались студенты, увлекающие друг друга на круг. Смех, шелест платьев, стук каблуков по отполированному полу — всё сливалось в живую картину, где настоящее будто на мгновение слилось со сценой из древнего мифа.
Чэвон, сияющая, как всегда, приняла руку Юнхо с притворной важностью, позволив себе кокетливую полуулыбку, словно действительно была принцессой в замке. Юнхо, не изменяя своему облику благородного рыцаря, чуть склонился, подавая руку с безупречным поклоном. В зале раздался добродушный смех, кто-то хлопнул, кто-то крикнул «ого, настоящая дорама!», но всё это только украсило момент. И когда они закружились, словно сшитые из света и шелка, это выглядело по-настоящему красиво.
Со Хен с Минги, не отпуская друг друга, словно не заметили, как их танец перешёл в вальс — лёгкий, медленный, интимный. Они улыбались, то оглядываясь на друзей, то снова встречаясь взглядами. Со Хен тихо засмеялась, когда Минги, чуть оступившись, шепнул ей что-то на ухо. Казалось, в этом взгляде — обещание, что их танец никогда не закончится.
И только в стороне, под аркой, чуть в тени от основного света, стояли двое. Минджон и Сонхва.
Она сжала ладони, крепко, будто стараясь согреть их от несуществующего холода. Её глаза, словно янтарь, отражали огни зала, но в них теплилось что-то упрямо сдерживаемое. Сонхва стоял рядом, чуть опустив голову, руки в карманах брюк — внешне спокоен, но под этим спокойствием скрывался хаос.
Мгновение тянулось, словно застывшее время, прежде чем он вдруг прочистил горло, отвёл взгляд в сторону и, почти неуверенно, спросил:
— Твои родители... они не придут?
Вопрос прозвучал не к месту, как удар ложки по хрустальному бокалу. Минджон вздрогнула, её взгляд мгновенно метнулся к нему, удивлённый, ранимый.
— Они... — она замялась, на долю секунды губы дёрнулись, будто она собиралась сказать правду. Про отца, снова напившегося и лежащего на полу в гостиной. Про мать, уставшую, с болью в спине и чёрными кругами под глазами, идущую на ночную смену. Но вместо этого она натянуто улыбнулась и произнесла:
— Заняты.
Он кивнул. Медленно. Понимающе.
Но тишина снова легла между ними, неловкая и тяжелая, будто их обоих накрыла одинокой тенью в блестящем зале.
— А твои?.. — вдруг спросила она, словно выныривая из собственных мыслей. Но, осознав, что это прозвучало невежливо, спохватилась: — Я имею в виду... отец.
На секунду на его лице что-то дрогнуло. Он знал, что она помнит. Про мать. Про то, что случилось в загородном коттедже.
Сонхва опустил глаза. Подумал о пустом доме, о голосе отца, гулком и тяжёлом от вина, доносившемся из-за закрытой двери. О том, как тот сегодня собирался «пообщаться» с кем-то важным, «решить пару вопросов» — и, конечно, не пришёл.
— Тоже... занят. Видимо, — тихо сказал он.
Они оба слегка улыбнулись. Не от радости. От того, что оба соврали — и оба поняли это.
Минджон повернулась обратно к залу. Внутри все кружились под вальс, свет танцевал в волосах, смех резал воздух, как стекло. Она смотрела туда, как сквозь стекло.
— Там красиво, — произнесла она почти шёпотом.
Они оба улыбнулись. Слишком мягко, слишком неестественно. В глубине души оба знали — это ложь. Простая, удобная, спасительная ложь.
И вдруг... краем глаза Сонхва заметил, как один из парней, решившись, направился к Минджон. Было видно — тот собирался пригласить её на танец. И в ту же секунду что-то обожгло его изнутри. Он резко, молча, взглянул на того — взгляд был острым, хищным, даже неосознанным. И парень, ловя на себе этот молчаливый удар, замешкался, попятился и исчез в толпе.
Сонхва медленно выдохнул. Спокойно, будто отстоял чью-то территорию. Он снова взглянул на Минджон — теперь уже совсем по-другому. Её глаза светились от отражения люстр, а в щёках играли мягкие огни. Она выглядела... сногсшибательно. Но не так, как бывает на подиумах или в кино. Нет. Она была просто до неприличия мила. Тонкая шея, едва заметные изгибы плеч, ключицы, плавная линия талии — все эти детали вдруг проступили из памяти, которой раньше, казалось, не было. Он помнил её в мешковатых толстовках, в свободных брюках, в кедах и с растрёпанной челкой. А сейчас...
"Так вот что скрывала эта одежда", — подумал он, и вдруг громко сглотнул, заметив, как запоздало застыли на ней его глаза.
Он поспешно отвёл взгляд и, словно чтобы прогнать мысли, полез в карман.
— Я тут... — пробормотал он, — вспомнил кое-что.
И достал кое что.
Минджон удивлённо замерла.
— Что это?
— Выпускной ведь, подарок, — сказал он чуть смущённо, протягивая ей фотоаппарат, — у тебя же был старый... Минги тогда все же не вернул тебе его, помнишь? Я подумал, может, ты соскучилась по фотографии. Ты ведь... любила это.
Камера была другая — новая, хорошая, блестящая, но с тем же классическим дизайном, что любила Минджон. Её пальцы осторожно приняли её, словно боясь сломать.
Она опустила глаза и почувствовала, как щёки вспыхнули огнём. Хорошо, что в зале приглушённый свет — может, он не заметит. Может...
— Спасибо, — тихо сказала она, искренне, не поднимая взгляда.
Сонхва почувствовал, как внутри растекается гордость. Простая, глупая, но такая теплая. Ему хотелось смеяться, от неловкости, от её реакции, от того, как просто всё вдруг стало.
— Может... — он кашлянул, — может, сделаем фото на память?
— Да! — слишком быстро, но с настоящей радостью ответила она.
Они подошли ближе, осторожно, почти комично неловко, и Минджон, чуть прикусив губу, включила фотоаппарат. В зале продолжался вальс, но для них время остановилось на миг.
Щёлк.
Первое фото — их двоих. Не постановочное, не идеальное. Просто — он и она, рядом. Она даже не сразу поняла, почему дыхание сбилось, а в голове будто щёлкнул выключатель. Наверное, потому что он смотрел на неё так близко... так искренне. Она вдруг почувствовала, как щёки начинают медленно полыхать, будто кто-то зажёг под кожей костёр, и даже уши стали горячими. Они ведь только что стояли рядом, плечом к плечу, и так неуклюже улыбались в камеру... Господи, да они выглядели как настоящая пара. Как настоящая... пара?
«Чёрт... »— она чуть не фыркнула, опустив глаза, — «мы же действительно сейчас будто парочка. Кто бы мог подумать, что это вообще когда-нибудь случится?»
Пак Сонхва. Тот самый Сонхва, из-за которого у неё перехватывало горло, когда он случайно проходил мимо на переменах. Тот, о котором она могла думать и восхищаться издалека, но никогда — никогда! — не смела бы подойти первой. А он... он сам появился. Словно случайно. В ту самую ночь у круглосуточного магазина, когда она просто хотела убежать от всего, убежать от своих родителей и спрятаться под пледом. Тогда, когда он заговорил с ней первым. А потом... всё как снежный ком.
И вот сейчас он стоял рядом, смотрел на неё. Смотрел. Не на кого-то другого. И даже если он не пригласил её танцевать... она не чувствовала разочарования. Ни капли.
Потому что именно этот момент, когда он просто рядом, когда его плечо едва касается её, когда он улыбается... — именно он казался бесценным. Хрупким, как мыльный пузырь. И таким особенным, что Минджон почти испугалась пошевелиться — вдруг рассыплется?
Пусть это длится ещё чуть-чуть, — подумала она, прикрывая глаза на секунду, — ещё немного. Пусть просто не заканчивается.
***
Настроение бала потихоньку начала меняться и музыка теперь сменилась на что-то живое, зажигательное — стук барабанов, быстрые переливы струн, звонкие голоса певцов. В большом зале стало невероятно шумно: кто-то, вскочив со стульев, радостно запрыгал в такт, пары, ещё недавно величественно кружившиеся в вальсе, смеялись и переходили на свободный ритм, а несколько ребят из параллельного класса устроили почти «баттл» посреди танцпола, под восторженные свистки и хлопки. Воздух был горячим от смеха, веселья и лёгкого духа праздника.
Минги, откинув волосы со лба и крепко сжимая руку Со Хен, подтащил её к Тёте Ли, которая стояла чуть в стороне от всей этой безумной суеты. Она с улыбкой наблюдала за подростками, поправляя полы своего строгого, но красивого платья глубокого винного цвета. Как только Минги и Со Хен подошли, она тут же обняла их, словно своих собственных детей, сжимая их плечи с теплотой, от которой Со Хен мгновенно стало спокойнее.
— Что вы?.. — начала было Со Хен, но её голос потонул в грохоте барабанов.
Тётя Ли что-то произнесла, склонившись к ним, но слышно не было ничего.
— Что? — переспросила Со Хен, делая шаг ближе.
Тётя Ли рассмеялась, покачав головой, и уже громче, перекрикивая музыку, повторила:
— Я говорю, вы выглядите невероятно мило! Просто пара из сказки!
Со Хен не сдержала улыбку — ту самую, искреннюю, чуть смущённую, с маленькой ямочкой на щеке. Минги, довольный комплиментом, засиял ещё шире, а потом, вдруг сорвавшись с места, неожиданно схватил Тётю за руки:
— Танцуем! — почти выкрикнул он, и не дожидаясь её ответа, уже прыгал в такт музыке, словно мальчишка.
— Да я же не танцую! — возмущённо закричала Тётя Ли, но Минги был неумолим — он кружил её по кругу, делая забавные движения, отчего та не выдержала и рассмеялась. Со Хен стояла рядом, хлопала в ладоши в такт и смотрела на них с такой нежностью, будто видела двух родных людей, и от этого на душе становилось удивительно тепло.
Но через пару минут девушка заметила, что все вокруг уже пустились в танцы — пары, компании, даже учителя не остались в стороне. Со Хен вдруг почувствовала, что в этом общем вихре немного теряется, что ей хочется на мгновение отойти, чтобы просто посмотреть со стороны. Она мягко выскользнула из толпы и остановилась у колонны, где горели факелы, бросая мягкий янтарный свет на каменные стены.
И тут она увидела Сонхва. Он стоял чуть поодаль, словно и не пытался влиться в эту весёлую толпу, опираясь плечом о стену, скрестив руки на груди. Но когда их взгляды встретились, он не отвёл глаз.
— Ты сегодня красивая, — произнёс он негромко, но уверенно, и в его голосе не было привычного сарказма.
Со Хен фыркнула, закатив глаза, но губы сами собой растянулись в улыбке:
— Только сегодня ?— она чуть прищурилась. — Не умеешь ты комплименты давать.
Сонхва ответил ей тихой усмешкой, едва заметно качнувшись в такт музыке, но его взгляд вдруг изменился — стал каким-то тяжёлым, сосредоточенным. Он снова вспомнил слова отца, сказанные в тот день, словно невзначай: «Хэ Джин совсем не выходит на связь. Говорят, заболела...» Эти слова цепляли его сильнее, чем он хотел признать.
Неужели Со Хен и правда могла настолько отвернуться от своей семьи? Это было так на неё не похоже. Совсем.
Или это правда?
Он нахмурился, пытаясь отогнать эту мысль. Но взгляд Со Хен уловил его замешательство. Она слегка склонила голову набок, недоумённо глядя на него:
— Что с тобой? Что-то не так?
Сонхва задержал дыхание на миг, а потом, будто решив, что спросить всё же нужно, заговорил:
— Твоя мама... как она?
Со Хен моргнула, не сразу поняв, о чём он. Несколько секунд она стояла неподвижно, растерянно пытаясь подобрать хоть какой-то ответ. Мама... Она ведь не общалась с ней уже месяц. Не знала. Не хотела знать. Или... боялась?
Она только открыла рот, чтобы что-то ответить, но Сонхва уже продолжил, чуть приглушённо, но с какой-то мягкой искренностью в голосе:
— Пусть выздоравливает.
— Что? — переспросила Со Хен, решив, что ослышалась.
Он чуть подался вперёд, почти к её уху, и, перекрикивая музыку, повторил, чётко, с лёгким нажимом в голосе:
— Пусть скорее выздоравливает!
Девушка замерла, уставившись на него, как на кого-то чужого. Он серьёзен? На его лице не было и тени шутки, и от этого у Со Хен будто подкосились ноги.
Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать — но слова так и не пришли.
Тем временем Минги, всё ещё дурачась на танцполе с Тётей Ли, заметил краем глаза, как Со Хен внезапно схватила Сонхва за руку — резко, с силой — и почти потащила его к выходу из зала.
— Тётя, я быстро! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, почти бегом ринулся вслед за ними, лавируя между танцующими.
Бал кипел. Музыка гремела, кто-то прыгал, кто-то кричал, вспышки камер мигали в полумраке. Но в этом шуме трое — Минги, Со Хен и Сонхва — вдруг оказались на грани чего-то совсем другого.
Шум бального зала, наполненного музыкой, смехом и светом, казался уже чем-то далеким — словно остался в другой жизни, полной блеска и легкой иллюзии. Сонхва едва успел опомниться, как Со Хен, схватив его за рукав, почти волоком потащила из зала, минуя парочки, охваченные вальсом, и не обращая внимания на удивленные взгляды. На ходу она что-то бормотала под нос, но слов разобрать было невозможно — в её голосе звенело напряжение.
Они вышли из большого холла, мимо каменных колонн и витражей, освещённых мягким золотым светом старинных фонарей. За дверями зала, как за кулисами театра, было значительно тише — лишь глухие отголоски музыки, звенящий в груди пульс и голос собственного дыхания.
Остановившись в полутемной нише у стены, Со Хен резко обернулась, её лицо было взволнованным, с чуть растрёпанной челкой, глаза — блестящие, будто от слёз, хотя ни одна ещё не сорвалась.
— Что ты имеешь ввиду? — выдохнула она, почти одними губами. — Почему ты... к чему ты это сказал?
Сонхва замер. Его взгляд затрепетал, будто ища спасения в тенях вокруг, но стены были глухими, выхода не было. Он сглотнул и прикусил губу, зная, что всё, что бы он ни сказал сейчас — будет слишком поздно. Но он всё же заговорил:
— В тот раз... папа... он как-то упомянул, что Хэ Джин, то есть твоя мать... что она заболела... И давно не выходит на связь. Я... — он отвёл взгляд, не выдержав напряжение.— Я не стал тебе это говорить. Подумал... что ты, наверное, уже знаешь. И...
— Что я знаю?! — голос Со Хен взорвал тишину словно хлыст. — Ты думаешь знай я это, веселилась бы тут, забив на нее?! – её руки дрожали, губы были сжаты, будто от боли.
Сонхва вздрогнул, впервые увидев её в таком состоянии. В этом крике было всё: тревога, гнев, страх, вина — всё перемешалось в один нестерпимый коктейль.
– Где она? – сдерживая себя, с полушепотом спросила она. – В больнице? В каком больнице?
— Я... я не знаю, — выдохнул он с виноватым видом. — Не спросил.
Она резко ударила его в плечо — не сильно, скорее, чтобы он почувствовал: это важно, чёрт возьми, ты должен был знать. Он даже не шелохнулся, опустив голову.
— Так спроси! — закричала она, почти сорвав голос. — Прямо сейчас! Позвони своему отцу и спроси, чёрт возьми!
Он открыл рот, но в этот момент за спиной раздались шаги, и знакомый голос нарушил напряжение:
— Йа, что происходит?
Минги подошёл, удивлённо глядя то на Со Хен, то на Сонхва. Его лицо было встревожено, в руках он держал пиджак, будто собирался уже уходить. Со Хен провела дрожащей рукой по лбу, откинула слипшиеся от пота пряди с лица, сделала глубокий вдох, с трудом обуздав дрожь, и чуть приглушённо, срывающимся шёпотом спросила:
— Минги... Ты на мотоцикле?
Он кивнул, чуть приподняв брови:
— Да... А что?
Она задержала на нём взгляд — в этом взгляде было слишком многое, чтобы он мог не понять. Поэтому, когда она заговорила, голос её уже был твёрже:
— Отвези меня. Пожалуйста. Мне нужно срочно.
Минги не стал спрашивать куда. Он только крепче перехватил пиджак и шагнул к ней:
— Пошли.
Он легко взял её за запястье — не тянул, не толкал, просто повёл, мягко, но с уверенностью, которую она сейчас не могла найти в себе. Со Хен обернулась в последний раз к Сонхва — в её глазах стояло всё то, что она не успела сказать.
— Скинь мне адрес.
И, не дожидаясь ответа, пошла за Минги, с каждым шагом словно сбрасывая с себя груз. Сонхва остался стоять в тени, всё ещё сжимая в руке телефон, на экране которого отражалось своё же лицо.
Руки Со Хен, что до этого просто держались за талию Минги, сжались сильнее — так, будто она боялась упасть не с мотоцикла, а с края собственных эмоций. Сердце бешено стучало, отбивая ритм паники, вины и отчаяния. Минги вёл мотоцикл быстро, не задавая вопросов — он даже не знал, куда и зачем они едут, что случилось, но... он видел, как её голос дрожал, как глаза потемнели от тревоги, и этого было достаточно. Если это важно для Со Хен — значит, это важно и для него. Он даже не обернулся — просто сжал её руку на мгновение сильнее, коротко, как бы говоря: я рядом.
Ветер хлестал по щекам, волосы выбивались из прически, а от холодного ветра что дуло прямо в лицо спасала лишь пиджак парня, что он без раздумья отдал ей, до того как идти. Но думать об этом она не могла, внутри головы Со Хен царил хаос. Мысли путались, натыкались друг на друга, сбивались, будто стая испуганных птиц, взлетевшая с дерева от выстрела. Где именно она оступилась? Когда перестала быть внимательной? Когда позволила себе злиться, отдаляться, делать вид, что всё в порядке, даже когда всё рушилось?
Она знала. Знала, что у матери проблемы. Что врачи говорили — стресс опасен. Что её нельзя расстраивать. Что это может стать... последним. Но вместо того, чтобы быть рядом, она...
Я злилась. Я думала, она просто... снова так. Как всегда. А она... — ком в горле встал, дыхание стало тяжёлым, будто мотоцикл мчал её не вперёд, а в самое сердце боли.
Прошёл почти месяц с того самого вечера. Со Хен тогда громко хлопнула дверью, не обернувшись. Решила — хватит. Думала: не пишет — значит, всё равно. Значит, она тоже отдаляется. А тётя Чхве... тётя Чхве не сказала ничего. И она — она даже не удосужилась позвонить. Ни разу.
Пальцы сжались до боли. Мотоцикл качнуло на повороте. И в этот момент в памяти всплыли слова, произнесённые тем голосом — слабым, хриплым, еле дышащим, как будто воздух уже тогда отказывался оставаться в её теле.
Flashback:
— Передайте... пожалуйста, — голос Хэ Джин звучал не как просьба, а как последнее желание. Он был низким, тихим, будто выдыхал вместе с воздухом последние крупицы сил. — Скажите ей, что я буду ждать. Пусть... пусть просто вернётся домой. Поскорее...
End of flashback.
«Просто вернётся домой».
Слёзы выступили на глазах Со Хен, и на фоне ревущего ветра их не было стыдно — не видно. Она уткнулась лбом в спину Минги, как будто хотела упрятать себя, спрятаться от мира, от собственных ошибок, от того, какой была эти недели. Эгоистка. Слепая. Раненая, и ранящая в ответ.
Она ждала. А я даже не спросила, как она... Даже не спросила тётю Чхве. Ни разу. Я не была рядом. Даже не попыталась...
Адрес, что прислал Сонхва, был чётким: район Каннам, улица Сонъён-ро 114, Центральная клиника Чинджу. Самая крупная больница в округе. Со Хен знала её, конечно знала — именно здесь, на третьем этаже, работал доктор Пак, их семейный врач, который вёл здоровье её матери с тех пор, как та впервые слегла. Но даже зная это, она не удосужилась позвонить. Не сделала ни одного шага навстречу. Её сердце сжалось от тяжести вины.
Минги, не задавая ни одного вопроса, мчал сквозь вечерний поток, пренебрегая всеми скоростными ограничениями. Он не спрашивал, почему. Он не просил объяснить. Он просто знал: если Со Хен плачет и трясётся от страха у него за спиной — он обязан гнать, не думая о штрафах. Он обязан быть рядом.
Когда мотоцикл врезался в парковку, Со Хен, не дожидаясь, пока он полностью остановится, соскочила, и каблуки её туфель застучали по асфальту. Минги молча бросил взгляд на ворота, его белая рубашка была слегка расстёгнута — он торопился, он не думал ни о чём, кроме неё.
Больница встретила их ярким светом, резким запахом антисептика и стерильной тишиной, нарушенной лишь спешными шагами. Они ворвались в холл, Со Хен с растрёпанными волосами, глаза налиты слезами, а платье чуть помято от дороги. Пиджак Минги казался на ней слишком большим, но она его не снимала — будто это было единственное, что её ещё удерживало на земле.
— Ким Хэ Джин! — выкрикнула она, хватаясь за стойку. — Пациентка Ким Хэ Джин! Где она?! В какой палате?!
Медсестра вздрогнула, замерла на секунду, но, увидев лицо девушки, сразу начала набирать что-то в системе. За её спиной прошёл доктор, но Со Хен не заметила ничего, кроме ярко-зелёного экрана, на котором всплыло нужное имя.
— Палата 317, третий этаж, — произнесла девушка, и тут же, словно сорвав с цепи, Со Хен рванула вперёд, не поблагодарив, не обернувшись. Просто бежала.
Минги бежал за ней. Он чувствовал, как замирает в груди его собственное сердце — не от страха, а от того, что в её боли был теперь и он. Полностью. Без остатка.
Лестницы пронеслись мимо, коридоры мелькали, как в сне, и вот, наконец, нужная дверь — белая, с пластиковой табличкой 317. Со Хен остановилась на секунду перед ней, набирая в грудь воздух. Потом, не выдержав, с разбега влетела в палату, распахнув дверь с грохотом, будто хотела вырвать само время.
В палате было прохладно и тихо, как бывает в больницах, где воздух казался стерильным до рези в горле. Белый потолок, белые стены, белая простыня — всё будто нарочно выкрашено в цвет тревоги, только приглушённый ритм монитора сбоку вносил какое-то движение в этот покой. На экране вспыхивали графики давления и пульса, не слишком угрожающие, но всё равно — это был монитор. Аппарат, который нужен, когда человеку стало хуже. И этого было достаточно, чтобы сердце Со Хен сжалось.
— Мам... — её голос сорвался, когда она сделала шаг вперёд.
Минги вошёл в палату следом за Со Хен — медленно, будто бы не решаясь сделать лишний шаг, а может, просто не веря, что это происходит наяву. Его взгляд остановился на фигуре, лежащей на больничной койке, — и он застыл. Он знал эту женщину. Сильная. Уверенная. Из тех, чьи слова не обсуждают, чьи шаги звучат с достоинством. И всё же сейчас — он едва узнал её.
На кровати лежала уставшая, осунувшаяся женщина, с впалыми щеками и тенью тревоги на лице. Её волосы были аккуратно прибраны, но всё равно выбивались тонкие пряди, как будто от долгого сна или тревожных движений. На тумбочке рядом стоял стакан воды и упаковка таблеток, а за головой негромко шумел монитор с показателями давления — неровный, но стабильный. К запястью была подсоединена капельница, медленно капавшая, почти лениво.
Со Хен снова шепнула, едва слышно, как будто сама себе:
— Мама...
И шагнула вперёд. В её движениях не было резкости — только страх, только почти паническая нежность, будто бы она боялась разрушить хрупкое, едва уловимое присутствие матери. Она медленно приблизилась, скользя взглядом по каждому сантиметру, словно убеждаясь, что это действительно её мама. Та, что не брала больничных, даже когда болела, что водила машину по пробкам, словно управляла боевым кораблём, что с одной лишь фразой могла усмирить спор. Теперь же — просто женщина. Слабая. Обычная. Человеческая.
Минги молча скользнул к стулу, который стоял у стены, и без слов подал его Со Хен. Она села, не отрывая взгляда от матери, и крепче сжала её холодную руку в своей. В пальцах дрожь, губы сжаты в тонкую линию, но изнутри всё уже рвалось наружу. Она сдерживала слёзы так, будто от этого зависела жизнь. Может быть, так оно и было.
Прошло несколько мгновений — тяжёлых, наполненных звуками капель, гулом аппаратов, и едва слышным дыханием. И вдруг веки женщины дрогнули. Плавно, будто в замедленном сне, она открыла глаза и пару секунд растерянно смотрела в белый потолок. А потом — на неё.
Её губы чуть приоткрылись. Глаза расширились — с удивлением, со страхом, с почти детской неуверенностью.
— Это... должно быть, я всё ещё сплю... — прошептала она, так слабо, что слова больше были воздухом, чем голосом.
Со Хен покачала головой, наклоняясь ближе, и голос её дрогнул — не от плача, а от переполненности чувств, в которых не хватало ни слов, ни дыхания:
— Нет, мама... Я тут. Я пришла.
Она сжала её ладонь крепче, как будто могла удержать её здесь, в этой реальности, в этой комнате, рядом. И в этот момент всё, что было до — страх, паника, пробежки по больничным коридорам, торопливые шаги по асфальту Чинджу — исчезло. Остались только они. Дочь, которая боялась не успеть. И мать, которая, несмотря ни на что, дождалась.
— Как так вышло? — выдохнула она сквозь всхлипы. — Как так вышло, что вы легли в больницу?.. Почему вы мне ничего не сказали?.. Почему я об этом узнаю только сейчас?.. Как?..
Она не сдерживалась. И не могла. Голос срывался, становился криком, в котором было всё — страх, злость, боль, вина. Она прижимала мамины пальцы к щеке, будто надеялась, что их тепло остановит весь хаос внутри.
В этот момент дверь палаты тихо приоткрылась. Медсестра, молодая девушка с растерянным лицом, осторожно заглянула внутрь, и, услышав голос Со Хен, замерла у входа. Но прежде чем она успела что-то сказать, Минги, молча сделав шаг вперёд, вежливо, но решительно взял её за локоть и вывел в коридор, сам же тихо прикрыл за собой дверь.
Он понимал — сейчас никто не должен мешать. Этой встрече, этому разговору, этой боли... нужно было дать место. Время. Пространство, где чувства могут быть такими, какими они есть. Без свидетелей.
И за дверью остались только они — мать и дочь, две женщины, которых жизнь слишком часто разлучала молчанием.
Хэ Джин, с трудом шевеля пальцами, медленно сжала руку Со Хен — едва ощутимо, но достаточно, чтобы та замерла. Мать смотрела на неё снизу вверх — взглядом, в котором было так много любви, тревоги и вины, что Со Хен перехватило дыхание. И наконец, собрав силы, женщина заговорила. Голос был тихим, как шелест листвы, но в этой тишине он прозвучал оглушительно:
— Я... не знала стоит ли тебе говорить... — на вдохе её голос сорвался. — У твоей мамы... не хватило смелости... Смешно, да?
Со Хен всхлипнула и резко опустила голову, прижимаясь лбом к одеялу, но всё ещё крепко держась за материнскую ладонь. Плечи её затряслись от рыданий, и сквозь них она выдавила:
— Простите меня... мам... — голос захлёбывался. — Простите, что ушла... что не звонила... что даже не подумала... мне так... стыдно. Я... я была ужасной... я...
Хэ Джин с трудом подняла вторую руку и дрожащими пальцами начала гладить её по голове, медленно, ласково, будто Со Хен снова была маленькой девочкой, которой снился плохой сон. В её глазах стояли слёзы, но на губах появилась лёгкая, тёплая улыбка — слабая, но настоящая. Та, что всегда могла согреть дочь, даже в самые холодные дни.
Со Хен знала — у неё и раньше были проблемы с давлением. Она принимала таблетки, иногда жаловалась на слабость... Но она никогда не думала, что всё может вот так внезапно ухудшиться. Никогда не представляла, что однажды вот так прибежит в палату, вцепившись в руку матери, как в спасательный круг.
— Глупышка... — прошептала она, не отводя глаз. — Почему ты извиняешься?.. Тут нет твоей вины, доченька... Нет.
Она продолжала гладить её, медленно, будто бы запоминая это движение руками.
— Это ты прости меня... — шёпот стал чуть громче, и глаза женщины заблестели от новых слёз. — Прости, что была с тобой такой жёсткой... Я так сильно не хотела, чтобы ты прожила такую же жизнь, как у меня... что в итоге... — она сжала губы и сделала паузу. — ...что в итоге отобрала у тебя твою. Я не слушала тебя. Не слышала.
Слеза медленно стекала по её виску, впитываясь в подушку, как чернильное пятно.
— Когда ты ушла... — её голос дрогнул. — Я поняла, что снова теряю любимого человека. Как тогда, с твоим отцом... только теперь... боль была другой. Глубже. Острее.
Со Хен подняла голову — глаза у неё были налиты слезами, макияж слегка размазался, подчёркивая её разбитое состояние. Пряди волос прилипли к вспотевшей щеке, губы дрожали. Она смотрела на мать, будто увидела её впервые — настоящую, без маски строгости, без той стены, которую между ними столько лет никто не решался разрушить.
И она осознала. Осознала, насколько жестоко тогда поступила. Зная, как тяжело матери было пережить уход отца, она сама нанесла ей такой же удар. Не поговорив, не объяснившись, просто... сбежав.
А ведь можно было сесть. Поговорить. Услышать друг друга...
Она потянулась ближе, уткнулась лицом в плечо матери, и та обняла её обеими руками. Слабо, но с бесконечной нежностью.
— Прости меня, дочка... — прошептала Хэ Джин, уводя с её лица прядь волос. — Я буду рядом. Я постараюсь измениться. Только не уходи снова, пожалуйста... ты... всё что у меня осталась...
И Со Хен, кивнув, крепче прижалась к ней, обвив руками так, будто боялась снова потерять. Их слёзы смешались на простынях, и боль, копившаяся годами, наконец нашла выход.
Всё, что они не говорили. Всё, что прятали. Все страхи, обиды, тревоги, и всё то недопонимание, что стояло между ними стеной — в этот момент рухнуло. Остались только они. Мать и дочь. Две души, наконец-то нашедшие путь друг к другу.
И в этой тишине, среди звуков капельницы и лёгкого дыхания, Со Хен впервые за долгие годы почувствовала... облегчение. Тепло. Дом.
Лёгкий, почти неслышный стук раздался в палату, и дверь медленно приоткрылась. В проёме появилась медсестра — молодая женщина с усталым, но внимательным лицом, приглушённым голосом произнесла:
— Простите, мне нужно заменить капельницу и проверить показатели. Это займёт всего пару минут.
Со Хен еле заметно кивнула и медленно поднялась с места, неохотно разжимая пальцы, всё ещё сжавшие руку матери. Она аккуратно завернула ту в одеяло, как будто боялась, что даже дуновение воздуха может её ранить, и с трудом сделала шаг назад.
Выходя, она как будто выплывала из тумана: глаза запухшие, тушь размыта и расплылась пятнами под веками, а макияж — когда-то тщательно выведенный — сейчас был стёрт слезами и судорожными прикосновениями. На плечах висел огромный пиджак Минги, в котором она буквально тонула. Шмыгая носом, Со Хен вышла в коридор и прислонилась к стене, стараясь удержать равновесие — и физическое, и внутреннее. Минги стоял рядом, будто стараясь быть незаметным, но при этом ни на миг не отводил взгляда: в его глазах сквозь сочувствие проскальзывало что-то мягкое, почти улыбчивое — то выражение, с которым люди смотрят на что-то одновременно хрупкое и драгоценное. Он хотел бы обнять её, но знал — пока рано.
Через пару минут медсестра вышла обратно в коридор и, заметив Со Хен, уже собиралась пройти мимо, но девушка шагнула вперёд:
— Подождите... пожалуйста, скажите... — голос дрожал, но уже был тише, сдержаннее. — Как она? Что с ней? Какие у неё симптомы?.. Насколько это серьёзно?
Медсестра, немного удивившись, посмотрела в свой планшет, водя пальцем по экрану, пролистывая записи.
— Простите... вы — Ким Со Хен?
Со Хен торопливо кивнула.
— И пациентка в палате — ваша мать?
— Да.
Женщина подняла на неё взгляд — и вдруг её лицо смягчилось, уголки губ потянулись в лёгкой, тёплой улыбке:
— Можете не волноваться, всё в порядке. С ней сейчас всё хорошо. На момент поступления, около месяца назад, у неё действительно наблюдались тревожные симптомы: были частые головокружения, подскоки давления, сердечный ритм нестабильный — ей поставили гипертонический криз. Но мы сделали всё необходимое. Причиной, скорее всего, стал накопленный стресс — давление и эмоциональная перегрузка. На фоне такого, увы, часто случаются подобные эпизоды. Сейчас же она стабильна, принимает витамины, и вот капельницы с тонизирующими и общеукрепляющими компонентами.
Со Хен, хлопая ресницами, словно не сразу поняла смысл сказанного, уставилась на неё. Затем шмыгнула носом и прошептала с искренним удивлением:
— Но... она же была без сознания, когда я зашла... и эти аппараты, всё это...
— О, — мягко перебила медсестра. — Она просто только проснулась. Скорее всего, вы застали момент пробуждения. Это нормально, некоторые пациенты открывают глаза не сразу, могут казаться «отключёнными». Но сейчас с ней всё хорошо, правда.
Со Хен застыла. Она смотрела на женщину, хлопая ресницами, будто вдруг оказалась в другом пространстве, где всё снова обрело опоры и смысл.
— Что-нибудь ещё? — уточнила медсестра, чуть склонив голову.
Но ответа не последовало. Со Хен только покачала головой. Тогда медсестра вежливо поклонилась и быстро скрылась в глубине коридора.
Минги подошёл ближе, его ладонь слегка коснулась плеча Со Хен. Она стояла неподвижно, ещё не веря до конца в то, что только что услышала. И в этой хрупкой тишине, среди светлых стен больничного крыла, в ней медленно, осторожно начала зарождаться первая надежда.
Со Хен всё ещё стояла, будто окаменев, не двигаясь ни на шаг, пока в ней медленно переваривалась только что услышанная правда. Её пальцы судорожно сжимали ткань пиджака Минги, влажного на рукавах — от слёз, которыми она вытирала лицо. Глаза покраснели и блестели, словно от ожога, дыхание всё ещё было тяжёлым, а в груди эхом разносился удар за ударом.
Рядом Минги уже начал что-то понимать. Он не торопил её с выводами, не прерывал, просто смотрел — с тем редким, безмолвным вниманием, каким можно только слушать чьё-то сердце.
— Она... — голос Со Хен сорвался с губ так тихо, что мог бы затеряться в звуках вентиляции, — она выглядела так, будто только что вышла из комы... Я... я правда испугалась... — она чуть качнулась вперёд, как будто от этого можно было избежать воспоминания, — почему она... Почему она всегда делает это?.. — голос задрожал, потонув в шепоте. — Я столько думала... столько пережила... а в итоге...
Её глаза наполнились новой волной слёз, но она лишь резко всхлипнула, как будто отрезая себе возможность снова разрыдаться. Она была однозначно рада что с ней все хорошо, и одновременно чувствовала что ее предали заставив показать все свои чувства и эмоции.
Минги молча шагнул ближе. Он уже всё понял. Он знал — эта боль, эта сцена, эти слёзы, всё было настоящим. Даже если причина оказалась не такой страшной, чувства были искренними. Он поднял руки, осторожно развернув её к себе.
— Но главное, вы поговорили, Со Хен, — мягко сказал он, глядя ей в глаза. — Ты же этого хотела, да? Чтобы она поняла, чтобы ты сказала всё сама?
Она посмотрела на него, с отчаянием, с обидой, будто именно он был виноват во всей этой театральной постановке её матери. Хотя знала — он не виноват. Но от этого становилось только хуже.
— Это всё равно подло... — прошептала она, нахмурившись, почти по-детски. — Я... я так испугалась, Минги, а она... она притворялась... опять... как будто ей... как будто ей надо было шоу разыграть, чтобы я появилась... — дрожащими пальцами она вытерла угол глаза, потом резко спросила, — Что? Я выгляжу ужасно, да? Всё потекло?
— Что? — он чуть улыбнулся, покачал головой и, не отводя взгляда, шагнул ближе. — Нет. Ты красивая.
— Ха... — Со Хен дернулась было отвернуться, но он уже поднял руку, аккуратно убирая с её лба выбившуюся прядь, — ты это из жалости?
— Нет, — перебил он, твёрдо, искренне, без тени шутки. — Я серьёзно. Очень красивая.
Она замолчала. На мгновение просто смотрела в его глаза, пока внутри что-то затихало. А потом — её губы дрогнули. Чуть, едва, но в этом крошечном движении был и стыд, и благодарность, и облегчение, и всё то, что она не могла выразить словами.
И тогда Минги просто обнял её. Без слов. Крепко, надёжно, будто собирая обратно всё, что рассыпалось внутри неё. А Со Хен закрыла глаза, уткнулась в его плечо и глубоко вдохнула, словно с этим вдохом наконец позволяла себе расслабиться.