71
Сколько прошло времени, пока декорации в номере постепенно сменили эмоциональный окрас, и два запутавшихся надломанных человека вновь смогли находиться в одном пространстве, – сказать сложно. Но за окном уже стемнело. Папаишвили сидел на кровати, почти не двигаясь, он включил картинку на телевизоре, полностью блокировав звук, да так и глядел полубезумными черными глазами в экран, пытаясь таким образом не сойти с ума, пока за стеной мерно шелестела вода, а возгласы Анж становились все тише и тише. Она вошла в комнату, завернутая в полотенце. Волосы были сырыми, слипшимися, капельки с них стекали ручьями по лицу, шее, рукам. Неторопливо пройдя мягкой поступью мимо стены с телевизором, Ангелина приблизилась к окну. Гоша исподтишка посматривал на ее профиль, освещенный ярко-оранжевыми бликами уличной подсветки и ярким экраном тв-панели с противоположного ракурса. Какая же она все-таки красивая... И как обманчива эта порабощающая красота. В радиусе ее поражения обречены на скорую гибель даже самые логически выверенные мотивы, она крушит, испепеляет, не дает учуять малейшее движение рассудка, топит ко всем чертям принципы и гордость. Маленькая девочка, безжалостно уничтожившая взрослого мужчину.
Анж отдалилась от окна, подошла к кровати. Она не решалась нарушить незримую, но полностью ощутимую стену, выстроившуюся вокруг Гоши в радиусе метра. Но, к сожалению, кровать была одна, и разделить ее не представлялось возможным. К тому же истерический приступ, завершившийся десять минут назад, снова накатывал при виде тупо застывшего перед немым телевизором грузина, не понятно на что еще способного от обиды и злости. И все-таки Анж села рядом, одну за одной подобрала под себя ноги. Медленно, как будто расхититель драгоценностей, пробравшийся в хранилище, обходит лазерные заграждения, с предельной осторожностью, буквально по миллиметру сокращая расстояние до заветного бриллианта, она опустилась на покрывало, склонив голову у самых гошиных колен. Некоторое время они сидели, не шевелясь. Наконец, Гоша бережно переложил ее голову к себе на бедро, вытащил край заправленного одеяла, накрыл им девушку, сам же продолжил пялиться в бегущие кадры, скучные и неинтересные.
Ангелина вновь всхлипывала, совсем тихонько, и Гоша трепетно стирал слезинки с глаз, все еще не глядя в сторону свернувшегося калачиком тела. Он долго формулировал первую мысль, и все же заговорил.
– Отец как-то сказал, что нет доверия надежнее, чем доверие, основанное на фактах. Честное слово придумали те, кто боится знать правду. Он предложил мне проверить тебя, устроить слежку, узнать о родственниках, друзьях, учебе, все-все, что можно только узнать. Мы в тот день поссорились очень. Он оскорбил недоверием мою женщину, а значит, оскорбил недоверием меня. Думаю, он понял меня, как мужчину, но не понял, как сына. Ведь если бы кто-то пришел к нему и сказал: "Надар, твоя жена дает себя другому мужчине. Сам спроси у нее", он бы убил, не разбираясь, такого наглеца, потому что тот осмелился заявить о самом большом позоре для семьи. Уж лучше пусть это окажется правдой, чем подозрения очернят верную женщину, потому что она дала повод себя подозревать чужим людям. Это подрыв чести, понимаешь? Ты была честной в моих глазах, никаких "но", потому что ты первая, кого я позвал в свой дом, кому готов был отдать ключи. Я уже сделал дубликат, он уже твой. Я тебя впускаю в дом, в семью, в сердце свое впускаю. И это мой выбор. Я не позволю подозревать в нечистоте мой выбор, если я сам выбирал. А теперь что? Получается, я тебе дал себя, а тебе это не надо, да?
– Надо... – сорвалось одинокое слово с намокших от слез губ.
– А как надо?.. – продолжал рассуждения Гоша. Он говорил совсем спокойно и даже отстранено, будто бы читал вслух книгу с монологом одного из героев – вроде бы с выражением, но словно суфлер, пристроившийся с краю. Так Папаишвили себя и ощущал: выброшенным из себя и оторванным от тела сознанием. – Зачем тебе надо? А этот Артем тоже надо? А еще кто? Ты как вот думаешь: вот я и ты, а что у нас есть? Я... Я до сих пор не понимаю. Правда – не понимаю. Объясни. Пожалуйста, Анж. Пожалуйста. Я так тебя прошу, что не знаю, как еще сказать. Один раз мне надо знать, но только правду. Я ж не тупой, я же... Я же просто понять хочу.
– Обещай, что... – она нервно сглотнула. – Что не станешь... никому... мстить, преследовать. Я больше всего на свете ценю твое доверие. Обещай. Ты мне нужен...
– Я клянусь, что не трону этого Артема, тебя не трону, семью твою не трону. Только правду скажи, какую есть, не ври больше.
– Хорошо, – вздохнула Ангелина, сосредотачиваясь, она поглубже завернулась в одеяло, потому как начинало неприятно знобить. – Артем... Артем это мой бывший муж...
– Муж... – Гоша провернул на языке оказавшееся отвратительно горьким совершенно нормальное прежде слово. – То есть... ты... жена другого мужчины...
– Фактически мы уже давным-давно не вместе, – оправдывалась девушка, незаметно скрещивая за спиной пальцы и мысленно выпрашивая прощение за очередную ложь. – Мы расстались. Понимаешь, он мне фактически никто...
– Ну как никто?.. Муж... – какие мерзкие три буковки, издевательски шипящие на конце.
– Он не чужой человек, но больше не является тем, с кем я считаюсь...
– Ты и со мной не считаешься, – спокойно констатировал Папаишвили, он все же убрал руку с ее лица и чуть отвернулся, интуитивно желая оказаться сейчас подальше от этой девушки.
– Гоша... – заходясь очередным слезным порывом, Анж готова была сказать все, что угодно, и что угодно снова и снова соврать, перековеркать, поклясться на Библии, на Коране, на телефоном справочнике, лишь бы сию минуту остановить ту болезненную пульсацию, что нестерпимо нарастала в маленькой комнатке. – Гоша... Ты нужен мне...
– Зачем? – так запросто озвучил он этот вопрос, будто бы речь шла о какой-то мелочи, на вроде "Взять еще один пакет молока или не взять?.."
– Просто нужен. Просто... нужен.
– У тебя муж есть...
– Господи, ну что ты несешь?! Будто бы ты не знал, что у меня были мужчины до тебя! – Анж села на кровати и обиженно растирала ладонями опухшее личико. – Ну что, это новость для тебя?! Мы же не в каменном веке!
– Это другое, – Гоша отодвинулся еще дальше. – Одно дело – постель. Так уж сейчас принято: можно спать до свадьбы, и никто не осудит. Я ведь тоже не дикарь. У меня много женщин было, но они мне никто. Понимаешь? Ни жена, ни любовь, и я им никто – ни муж, ни любовь, ты понимаешь? Тут разница есть. Это не семья, это просто развлечение. А ты уже клялась другому до меня. Я никому не клялся, в этом разница. И ты говоришь, он муж, но никто, а я никто, но я нужен... Ты ничего сейчас не путаешь?
– Я не говорила, что ты никто...
– Не говорила. Но только так сейчас получается, – он встал, разыскал возле кровати в потемках свои пляжные шлепки.
– Ты куда? – насторожилась Анж.
– Погулять мне надо, – Гоша вздохнул, бросил взгляд через плечо. – Знаешь, я все равно ничего не понял. Ты вроде бы говоришь, а по сути и не говоришь ничего. Это болезнь какая-то что ли... Я тебя ненавижу сейчас страшно-страшно, и все равно люблю. Вот как это? Пять месяцев, пять месяцев я тебя любил, а теперь не просто люблю, а еще и ненавижу, – он открыл дверь и вышел из номера.