60
***
До боли сжатый воздух застрял где-то в легких и заставил проснуться. В такие моменты первой в голову приходит мысль о том, где же эта тонкая грань между жизнью и смертью: с одной стороны наличие хоть какого-то сознания говорит о том, что связь с физическим миром еще не потеряна, но с другой – острая нехватка привычных рефлексов и свободы здравомыслия приводит к ощущению оторванности и абстракции. В идеале сейчас бы не подниматься с кровати, валяться пластом, тихо постанывая от беспомощности, и принимать ласку заботливых родных рук, которые подадут стакан воды по первому требованию и тихонько подоткнут сбившееся одеяло. А ты спи, спи. Все хорошо...
Но ничего подобного не происходило. Происходила медленно нарастающая головная боль, тошнота и короткие, но страшно неприятные спазмы в мышцах. Гоша смог открыть глаза только с помощью титанического усилия воли. Процесс этот немедленно повлек за собой резь в сетчатке из-за яркого солнечного света, полновластно проникшего в комнату. С минуту он пытался осмыслить, где сейчас находится. События ушедшего вечера разломало на десятки бессвязных фрагментов: гид Алексей выходит из автобуса, футбольный матч, девушка Леда с грустным жалобным взором... И Ангелина. Напуганная и совершенно потерянная она предстала вначале на берегу моря где-то на оторванном от мира клочке земли, абсолютно одна, брошенная и плачущая. Но вдруг она возникла рядом: маленькая, кроткая с дерзкой искоркой в глазах, пленительно улыбающаяся и зовущая к себе. Гоша отчетливо помнил, как целовал и обнимал ее, как шептал ее имя, как она сладостно стонала под ним,в исступлении сжимая его бедрами и врезаясь ноготками в спину. Анж была настолько живой и реальной, что не осталось никаких сомнений – она рядом, здесь, совсем близко...
Гоша перевернулся на бок. Лучше бы он этого не делал... Девушка, возлежавшая сейчас по левую руку от него, была несомненно красива и волосы ее были схожи цветом с волосами Анж, но это была не она. От осознания этого замутило еще больше, мозг отказывался принимать именно такую реальность. Если это не Ангелина, то, черт возьми, где же она?! Сердце забилось сильней, а картинка в глазах задрожала, будто бы пытаясь стереть немилый сердцу кадр. Первое – необходимо успокоиться... Да какое нахрен спокойствие?!
Папаишвили подскочил на кровати и боязливо изучил пространство, в котором находился. Стол, два кресла, закрытая балконная дверь, справа на полу два стакана с недопитыми коктейлями, чуть поодаль – пустая бутылка из-под рома. Он поднял голову: прямо над ним – шелковый балдахин, убранный за спинку кровати, на которой он сейчас очнулся. Что-то смутное брезжило в памяти, но почему-то отчаянно не хотелось ее ворошить. Гоша дрожащими руками приподнял одеяло. Господи... Он бы наверное заорал от ужаса, обнаружив себя сейчас в костюме Адама, если бы в этот момент другой звук не привлек его внимание.
– Доброе утро... – Леда приподнялась с подушки и смазано разглядывала опешившего джигита, сама попутно вспоминая, что приключилось с ними этой ночью. – А который час?
Вот нашла, что спросить. В голове несчастного Гоши сейчас были доступны разве что не слагаемые в предложения матерные восклицания. Он уже не знал, за что хвататься: то ли найти свою одежду, то ли прямо голяком ускакать отсюда через окно, то ли сначала задушить главного свидетеля, чтобы уже никто в мире не узнал об этом позоре. Но он просто молчал в ступоре, с ненавистью пожирая черными глазами помятую девушку.
– Эй, что-то не так?
Она подползла у мужчине и хотела было дотронуться до него, но он отшатнулся от нее, как от скопления вселенского зла.
– Не трогай меня! – прорычал Гоша и оскалился словно затравленный охотниками волк.
– Да ты чего?..
Лео вновь попробовала приблизиться, она потянулась ладонью к лицу, и это была ее ошибка: не контролируя силу удара, Папаишвили бил наотмашь, попал по руке и зацепил по носу, чуть было не сломав его. Возняк вскрикнула и упала на кровать.
– Я сказал, не трогай! – заорал Гоша.
Мозг мгновенно срегировал на этот крик жестокой болью в затылочной части. Гоша схватился за голову, которую рвало на куски так, будто пилят ее бензопилой, хладнокровно и безжалостно. Он словно чувствовал, как лопаются крохотные сосуды, заливая кровью всю черепную коробку, и больше нет никакой возможности нормально думать. Каждая мысль – это стальная кромка пилы, что может лишь причинять несопоставимые ни с чем страдания. Хотелось просто взвыть и разрыдаться, и провалиться куда-нибудь сквозь землю, и просто стереть себя из истории мира. Гоша все сжимал рассыпающуюся голову, стараясь хоть чуточку успокоиться. И когда это все-таки начало получаться, он расслышал тихие всхлипывания, доносящиеся из-под одеяла.
Лео плакала. От боли, от обиды, от того ощущения полной ненужности, поразившего каждую клеточку ее тела, каждый частичку души. Она плакала, захлебываясь жалостью к себе, осознавая, что ее одиночество наконец достигло своего апогея, и хуже уже быть не может.
– Прости... – выдавил из себя Гоша. – Я не хотел так грубо, но... Просто...
– Уйди, – не поднимая головы, ответила Лео.
– Слушай, этого не должно было произойти... – будто бы оправдываясь перед самим собой, не унимался Папаишвили. – У меня есть девушка... Я вообще не понимаю, как это получилось... Я думал, что я с ней!
– Я знаю... Просто уйди.
Гоша еще раз осмотрел девушку: она все так же лежала, зарывшись лицом в подушку и накрывшись одеялом, плакала и вряд ли горела желанием идти на контакт. Да он и сам этого не хотел. Ее немного было жаль, совсем чуть-чуть... Отыскав свои вещи, Гоша молча оделся, подумал, забрать ему с собой пустую бутылку или нет, решил, что это уже чересчур. Он остановился в дверях, прислушиваясь к несмолкающим стонам. Нет, и все-таки ее очень жалко.