Глава 3
3
Я лежал на жестком, узком матрасе глядя в серый потолок. Раздетый до трусов (как и вся наша рота из ста человек), я мучился от удушающей духоты, к которой все никак не мог привыкнуть. Спертый воздух наполнял невыносимый запах вспотевших тел, смердело из сотни пар ботинок. Стоявшие торчком от грязи майка и брюки, служили каждому из нас подушкой. Как я уже упоминал тумбочек в «спальне» не было, поэтому снимаемые на ночь — или как здесь говорили на время отдыха, потому что ночей и дней не было в принципе, — вещи клались под голову.
Соседом по моей смежной кровати стал двадцатипятилетний Александр (это я вычитал на карточке, прикрепленной к изножью кровати), белобрысый, худощавый ни чем неприметный паренек. Он дернулся во сне, и его горячая рука упала мне на грудь, обжигая словно головешка. Я, аккуратно стараясь не разбудить паренька, убрал его руку со своего тела, вглядываясь в зажмуренные глаза с белесыми длинными ресницами. Интересно, что ему снится? Прежняя жизнь с голубым небом и свежим прохладным ветром? Или бесконечные плантации хлопка, на которых он работал? А может ни то ни другое. Может он видит единорогов и драконов, кто знает? Так же повернув голову к Александру и глядя на его подрагивающие во сне губы, я удивлялся, как ему вообще удается заснуть? Я батрачу на треклятом поле вот уже несколько дней (я не могу сказать, сколько точно, время здесь течет совершенно по-иному). Натираю себе мозоли на руках и ногах, которые за время работы лопаются и кровоточат не по разу, чувствую при этом себя взмыленной истощенной кобылой, но приходя сюда, лежу без сна. Я даже стал задумываться, способен ли я вообще на сон? Что если это еще одно мое наказание? Лежать, выпучив глаза пока другие пусть и тревожно, нервно, но все же похрапывают?
Я наклонился вправо, свесил вниз голову, посмотрел на Василия.
Мой убийца, так же как и я лежал без сна. Его огромное накаченное стероидами тело едва помещалось на узкой кровати. Мужик, спавший рядом с ним тоже был не из худосочных. Глядя на их стесненные тела, на то, как они касаются, друг друга я широко улыбнулся, злорадствуя их незавидному положению.
— Че скалишься? — выплюнул Василий и замер с приоткрытым от удивления ртом.
От моей улыбки не осталось и следа и я удивленный не меньше Василия, чуть было не слетел с кровати, но вовремя вцепился в жесткий матрас.
— Ты говоришь?! — изумился я и обомлел еще больше. — Я говорю! Я могу говорить.
Я не мылся и не менял одежды с того дня как сюда прибыл. Я желал этого больше всего на свете. Желал всем сердцем и душой. Но я и представить себе не мог, что так буду рад вновь услышать чей-либо голос кроме мужчин в черных костюмах, которые отдавали нам приказы. Я готов был променять самый лучший душ в мире на этот хрупкий бесценный дар — речь.
— Вы чего разорались? — спросил спокойный мужик с колючим взглядом, спавший напротив меня.
Судя по карточке у изножья кровати, это был Дмитрий 35.
Я выпрямился, а затем сел свесив ноги вниз, за что тут же получил по намозоленным нарывавшим ступням.
— Я понимаю, что помог тебе лишиться жизни, — заговорил Василий, с силой хлопнув меня по ноге, — Но это не значит, что тебе позволено совать мне копыта в лицо!
Я закинул ноги обратно на свою кровать и, не обращая внимания на Василия, обратился к Дмитрию 35:
— Вы тоже говорите?
— Мы все говорим, за исключением Тимохи, — он указал, куда-то вглубь спальни. — Он немой.
— Но я, сколько бы, не пытался…
— Ты еще на первый снег ссышь, — прервал меня Дмитрий 35. — Многого не знаешь. Небось, и спать еще не можешь? — ухмыльнулся он.
— Не могу, — признался я, радуясь, что не один испытываю проблемы со сном.
Я надеялся, что в будущем смогу, так же как и остальные спать, а не ночи напролет прожигать взглядом дыру в потолке.
— Ну, ничего, все мы не могли поначалу глаз сомкнуть, научились. И ты научишься, — заверил он. Ухмылка не сходила с губ.
— А с общением то что? — спросил я.
— Что это будет за работа, если все как бабы языками трещать начнут?
— Так мы только здесь общаться можем?
— Здесь вроде как комната отдыха, — скривился Дмитрий 35. — Хочешь языком чеши, а хочешь, дай телу отдохнуть. Я вот, например, слишком уж измотался, и хочу поспать, сколько бы мне не было отведено на это времени. И мне бы не хотелось слушать пустую болтовню совсем зеленых болванов о прежней жизни и тягостях новой. — С этими словами Дмитрий 35 повернулся на другой бок ко мне спиной и умолк.
Уловив намек Дмитрия 35, я последовал его примеру, в свою очередь, повернувшись спиной к нему, а лицом к Александру 25. Белобрысый паренек, видимо разбуженный нашей короткой познавательной беседой, смотрел прямо мне в глаза, улыбаясь так, словно я описался во сне и пытался переложить свою вину на него. Не желая видеть ни его, ни Дмитрия 35, я лег на спину и продолжил созерцать потолок.
Как же все-таки приятно сознавать, что ты можешь общаться. Пусть не когда тебе хочется. Пусть только в определенное время и в определенном месте. Но как же это потрясающе услышать хоть чей-то голос в толпе вечно угрюмых, молчаливых, занятых своей работой людей.
Я повернул голову набок и посмотрел на широкую грязную спину Дмитрия 35. Сколько времени он уже здесь прибывает? Как давно он умер? И за какие грехи расплачивается? Судя по карточке, прикрепленной к изножью его кровати, Дмитрию было 35 лет, когда прервалась его земная жизнь. С этого момента его биологические часы навсегда остановились. Не надо долго ломать голову, чтобы понять, что здесь не празднуют дни рождения. Сколько бы времени не провела здесь человеческая душа, отбывая неизвестный ей срок наказания, она больше не взрослеет и не стареет. По крайней мере, внешне. Но внутренне…. Дмитрий 35 разговаривал не как среднестатистический тридцатипятилетний мужик. Он вел себя так, словно ему давно перевалило за сорок, а может и за пятьдесят и на его плечи давит тяжелое бремя проведенных здесь лет. Отчего я сделал вывод, что люди, попавшие сюда, продолжают взрослеть, не меняя внешней оболочки. Так моему белобрысому соседу по кровати может быть лет сорок семь, хотя внешне он все такой же беззаботный двадцатипятилетний парнишка.
Мне так и не удалось сомкнуть глаз. Я не знаю, сколько еще времени пролежал, глядя в потолок и раздумывая об окружающих меня людях. Меня снедало любопытство, кем они были при жизни? Как они умерли? И не было ли среди них серийных маньяков убийц? А если были, может ли кто-то из них набросится на меня с лопатой, когда мы усердно работаем на безмерной плантации? А если набросится и, допустим, пробьет мне голову, смогу ли я умереть дважды? Вряд ли. Хотя судя по мозолям и нарывам на моих конечностях, которые я особо остро ощущаю во время работы голову мне пробить вполне реально. Только вот делать этого никто не станет. На плантации мы безвольные марионетки свободные лишь в собственных мыслях.
Я успел поразмышлять о нашей роте. Возраст заключенных (чувствовал я себя именно заключенным), колебался от двадцати пяти до тридцати пяти. Возникал вполне логичный вопрос: где остальные? Где сорока, пятидесяти, семидесятилетние? У них такие же отряды как у нас? Я представил отряд беззубых полуслепых скрюченных стариков. Что они могут делать? Целыми днями вышивать крестиком? Если так, думаю, их это утомляет не меньше чем нас пахота земли. Я думал о лифте, на котором мы спустились после того, как человек в черном костюме забрал нас с Василием из города призрака. Там с молниеносной скоростью мелькали пятизначные цифры, отмечая каждый пролетающий этаж. Мысли вернулись к нашему отряду, численность которого ограничивалась сотней. Сколько, таких как мы? Что если я выйду этажом ниже или выше? Увижу ли я те же плантации с людьми десятком лет старше или младше меня? Или на одном из этажей все же есть котлы с кипящим маслом, в которые опускают отпетых грешников? Было бы крайне неразумно и не справедливо наказывать убийц и воров одинаково. Я вспомнил о Василии, сбившем меня на черной «волге». Он убийца, я — нет, но мы в одной упряжке. Даже каменистую глину вспахиваем бок о бок. Едва последняя мысль пронеслась в голове, я почувствовал укол совести. А я ведь, тоже убийца. Я убил собственного не рожденного ребенка. Ища себе оправдания, я припомнил, что сделал это без злого умысла, неосознанно. Совесть вновь выразила протест, напомнив, что Василий гнал свою черную убийцу так же не по мою душу. Он перебрал с алкоголем и всего лишь развлекался.
Я повернул голову, влево поглядывая на неприметный профиль Александра 25. А кого убил он?